Изверг

— Он мёртв.

«Я отпущу его из Нави. А ты, скотина, выполнишь его мольбу. Вы похожи. Ты молил меня, чтобы помог тебе ордынцев бить. Ты бьёшь. Не обманул я тебя. Дай своей крови, дай князю увидеть справедливость».

Мир исказился. Глаза запекло.

— Ты... ты говорил с ним? — Ирина тряслась на земле.

Протянул руку, оголил запястье.

— Режь.

Ирина взяла мою руку. Пальцы у неё дрожали — не от холода. Нож приставила к запястью, но не резала. Лезвие ходило по коже вверх-вниз, оставляя белые полосы.

Закусила губу. Нажала. Лезвие вошло мелко, но боль была острой — не как в бою, а как ожог от креста. Кровь выступила тёмная, почти чёрная в сумерках. Закапала на мох.

Ирина подставила ладонь. Собрала кровь в горсть — торопливо, будто воровала. Капли падали мимо, прожигали снег. Она поднесла полную ладонь к голове, что висела на ветке.

Пальцы коснулись княжьего лба. Кровь легла на обнажённую кость, потекла по монетам в глазницах, по разорванному рту, по удавке из конского волоса. Ирина втирала её медленно, старательно — как масло в хлеб. Лоб, виски, щёки, скулы. Голова покрылась красными разводами. Одна капля повисла на реснице — той, что ещё осталась.

Ирина отступила. Подняла голову за волосы. Монеты в глазницах блестели теперь иначе — влажно. Протянула голову мне.

— Голову окуни в болото.

— Почему я?

— Кровь твоя.

Выхватил башку. Подошёл ближе.

Болото лежало чёрное, маслянистое. Туман стелился над водой, как дыхание огромного зверя. Кочки, поросшие мхом, торчали из топи, будто спины утопленников. Вода не двигалась — только из глубин иногда поднимался пузырь, лопался без звука, выпуская гнилой дух. Корявые берёзы тянулись к воде голыми ветвями, и в их сплетениях запутался прошлогодний лист — мёртвый, почерневший. На дальнем краю топи что-то всплеснуло и затихло.

Ворон сел на плечо.

— Дом чужой тревожишь...

— Не мешай.

Сел на край. Опустил голову по самую макушку.

Четыре руки вырвались из гущи. Схватили за горло, за руки, за ноги. Рванули. Я сорвался.

Вода сомкнулась над головой. Холодная, густая, как студень. Она не текла — давила. Обжала тело со всех сторон, залилась под кольчугу, под исподнюю рубаху, под кожу. Темнота здесь была не как ночью — живая, глядящая.

Я вяз. Дно уходило вниз, засасывало медленно, неумолимо. Пальцы хватали пустоту — ни корня, ни камня. Только жижа, что просасывалась сквозь ладони. Ноги облепило тиной, тянуло книзу, как якорь. В ушах — глухой гул, словно земля урчала. Во рту — гнилая вода, сладкая и едкая.

Горло сдавливала лапа. Костяная, цепкая. Пальцы впивались в кадык, под бармицу, под ворот. Я не мог вдохнуть. Перед глазами — только муть и тени.

Крест жёг даже здесь. Сквозь воду, сквозь грязь, сквозь тину. Жёг.

Я рванулся вверх. Бесполезно. Дно не отпускало. Лапа сдавила сильнее.

Схватил за пальцы вокруг шеи. Расцепил. Зубы сжал. Кровяная, прозрачная дымка появилась перед глазами. Тварь задёргалась. Пальцы разрывались, хватку разжала. Перед глазами — мутный образ, длинные волосы, переплетённые с землёй. Лицо скрыто.

Руки вверх поднял. Нащупал что-то. Бревно. Ухватился.

Пальцы скользили по гнилой коре. Тянул себя вверх — медленно, рывками. Тело не слушалось. Кольчуга набрала воды, тянула обратно, вглубь. Ноги вязли, тина не отпускала — чавкала, держала мёртвой хваткой. Я вбил сапоги во что-то твёрдое под илом, оттолкнулся. Ещё рывок. Грудь на бревно. Ещё. Пояс на бревно.

Тварь отступила. Вода вокруг стихла.

Выползал. Медленно. Тяжело. Бревно прогибалось, трещало, но держало. С тины на воздух, из холода в холод. Снег под ладонями показался горячим.

Ирина протянула палку. Я ухватился за конец. Она упёрлась ногами в кочку, потянула.

Изо рта выгреб грязь. Встряхнул доспехи. Тело тяжёлое, мокрое.

— Голова, — я застыл. — Голову засосало.

Ирина с раскрытым ртом упала на землю. Пятилась назад, перебирая руками.

Из болота наружу упёрлись четыре руки. Вылезло грязное тело. Пальцы на одной разорваны. Размером с меня, но стоящее на руках — ног не было. Тварь зашипела. Изо рта вывалилась тина. Голое чудище, напоминающее женщину, на четвереньках. На горбу — наросты грибов. Тело бледное, почти зелёное.

«В долине смертной тени. Не убоюсь зла».

— Кикимора... — достал шестопёр.

Тварь передвигалась быстро, по кругу. Лапы били по земле. Смотрела то на меня, то на Ирину. Рычала.

— Уйди, нечисть, не то убью.

Тварь зацокотала зубами. Прыгнула на Ирину — так юрко. Бросил в неё шестопёр, в голову. Кикимора завалилась в снег. Побежала на меня. Выставил щит. Удар свалил меня с ног. Руки схватили за предплечья. Чёрные когти впились до крови. Раны зажгло. Не видел лица, прикрылся щитом. Поднял ноги вверх, упёрся — оттолкнул тварь. Она прыгнула на меня. Вцепилась в тело. Рот около моей шеи. Я держал как мог. Слышал треск её связок, костей. Вытянула шею, клыки — кривые, в траве и грязи — тянулись ко мне. Освободил руки. Сдавил её горло. Бледное лицо искривилось. Из-под волос показались три глаза. Человеческие. Хрипела кикимора, вонзила когти свои в бока, царапала, кровь капала на землю. Я лишь давил сильнее. Пока шея трижды не хрустнула. А тело не стало тряпкой.

Бока зажгло. Упал на колени. Дыхание стало горячим, пар вырывался.

Ирина подбежала. Подняла одежды.

— Отравила... — голос дрожал. — Я помогу... помогу. Мне только трав собрать сушёных... Зверобой — он кровь чистит. Подорожник — к ране приложить, гной вытянет. Девясил — от чёрной хвори. Можжевельник — дымом окурить, чтобы зараза не пошла. Ещё крапиву... нет, крапиву нельзя, она жжёт. Тысячелистник! Точно, тысячелистник — он раны затягивает, я бабке всегда его...

— Не надо, — поднялся на ноги. Сбросил кольчугу, зерцало. Место царапин почернело.

Развёл руками. Вороны защебетали над нами, закружили. Облепили, как пугало. И впились в раны.

Ирина прикрыла рот рукой. Отошла.

— Чистят тебя, — вскочила на ноги, платок спал с её головы. Волосы длинные, русые. Показала пальцем на болото. — Смотри, голова.

Обернулся. Голова висела над болотом. Глазницы дёргались. Рот открылся. Синий язык проводил по остаткам зубов.

— Я что, в раю? — вырвалось изо рта. Сукровица стекала по подбородку.

Ирина упала на землю, лицом вниз.

Вороны отлетели. Я поправил одежды.

— Что порванный такой? Ратник, — сказала голова. — Чей будешь? У себя не припомню в дружине.

Поднял Ирину и уложил у костра. Голова парила над болотом. На месте горла — зелёный, ядовитый дым.

«Как он видит? Монеты вместо глаз».

— Эй, ратник, я с тобой говорю! Отвечай князю!

— Ты не князь, — присел рядом с Ириной. Снял корзно, накрыл бледное тело. Подкинул дров.

— Что?! — процедил Глеб.

— Тебя поганые убили. И всю твою семью.

Башка замолчала. Челюсть отвисла.

— Вот оно как. Сразу и не вспомнишь. Лучше бы ты не напоминал, — произнёс князь. — А это что за девица?

— Ирина. Повитуха.

— Молода. Невеста твоя, мабудь? Смердите похоже... Эй, ратник, вытащи меня отсюда. Повыше повесь.

— Виси, — присел на пенёк.

— Это что за тварь? — вытянул челюсть вперёд.

— Кикимора.

— Никогда не видел. Ну и уродина.

— Ты себя-то видел?

— Как я себя-то увижу? Я же голова.

Костёр перегорал. Ирина в себя не приходила.

— Пойду за хворостом, — встал на ноги. Бока ещё вопили.

— Ты что, меня тут оставишь? Вдруг тварь придёт, такая же? Место это... был бы желудок — стошнило бы.

— Кому ты нужен...

Я отошёл к краю леса. Снег здесь был неглубокий — ветер сдул его, оголив валежник. Сухие ветки ломались с треском, гулким в тишине. Набрал охапку, выдернул из-под снега берёзовый сук. Кора отошла клочьями. Под ней древесина была ещё живая — сырая, но для костра сгодится.

У корней старой сосны нашёл трут — сухой мох, спрятанный от снега. Сгрёб в горсть. Вернулся к костру. Бросил хворост в угли. Искры взметнулись к небу.

— Алексей меня баскакам сдал, чтобы место занять моё, — говорила голова. На макушке сидел ворон.

— Кто такой?

— Брат мой, младший. С ордынцами якшался с детства. В Сарае был, на конях катался. Приехал такой счастливый, лет десять ему было, с собой привёл поганого одного, урод уродом. Морда в шерсти, шакалы рядом околачивались. Да такие... как медведи. Башкой потолки цеплял, никогда не видел. Он-то меня и порешил.

— Батыр?

— Да...

— Значит, его и убью.

— Ты-то? Ты же православный... ладаном прёт за версту.

Понюхал руки. Запах тины.

Ирина подняла голову. Осмотрела нас. Присела, протянула руки к костру.

— Можешь идти, — сказал я. — Дело своё сделала.

— С вами пойду, — обняла свои колени девушка. — Башку надо обрядами поддерживать.

— Не башку, а князя Глеба Суздальского, — выцедила голова.

— Велес велел, — добавила она.

— Велес... — протянул князь. — Какой же я дурак... То-то меня мучало так. Ещё и сюда вернул меня. Спал бы крепким сном...

— Отомстить хотел ты, вот и терпи. За предсмертный гнев — неси ответ.

— Как ты? — спросила Ирина.

— Как я, — осмотрел себя. Весь в грязи. Холод за рёбра держал. — Отмыться надо. Бери проклятого князя, пойдём в баню.

Истопил баню сам. Истопил по-чёрному — натаскал воды из колодца, нарубил дров, развёл огонь в каменке. Дым повалил густой, застоялся под низким потолком, полез в щели. Я сидел снаружи, ждал, пока камни накалятся, пока угар вытянет. Бока саднили. Вороны на крыше чистили перья. Ирина устроилась у порога — князь висел рядом на жердине, что-то бурчал про немытые кости и про то, что при жизни у него баня была каменная, а не такая, срам один.

Когда дым ушёл и стены прогрелись до первого пота, я зашёл.

Пар ударил в лицо — сухой, жгучий. Я сбросил кольчугу, зерцало, исподнюю рубаху. Та слиплась от крови и болотной грязи, отдиралась с мясом. Голое тело было чужое: в шрамах, в свежих царапинах, с почерневшими боками, где кикимора впилась когтями.

Плеснул на камни. Вода зашипела, взорвалась облаком. Пар обжёг плечи, шею, спину. Я сел на лавку. Закрыл глаза.

Грязь отмокала. Кровь отмокала. Тина болотная, что въелась в поры, стекала на пол вместе с потом. Я тёр себя мочалом — грубо, до красноты. Будто можно было стереть не только грязь, но и проклятие. Будто можно было смыть с себя Велеса.

Бока заныли сильнее. Я потрогал раны — края стянулись, но плоть ещё горела. Вороны своё дело сделали, остальное заживёт.

За окном князь брюзжал:

— Ты там не усни, ратник. Угоришь ещё. Князя Суздальского без отмщения оставишь.

Я не ответил. Плеснул ещё. Пар заволок всё.

Посидел немного. Потом вышел в предбанник. Воздух был морозный, колючий. Тело дымилось. Я надел чистую исподнюю рубаху — Ирина где-то раздобыла, — накинул кольчугу. Бока уже не вопили. Просто ныли, как старая память.

— Батыра где найти?

Ирина подала зерцало. Я застегнул ремни на плечах. Она проверила пряжки на боках — молча, уверенно. Следом — кольчуга. Тяжёлая, ещё влажная после болота, но чистая. Ирина оттёрла грязь песком и снегом, пока я сидел у костра. Теперь железо пахло морозом.

Наручи. Левый лёг ровно, правый она поправила — ремешок перекрутился. Пальцы у неё были быстрые, привычные. Не княжна. Не жена. Повитуха.

Я накинул корзно. Застегнул на плече. Шестопёр — на пояс. Щит — за спину.

Князь висел на ветке и смотрел на нас пустыми монетами.

— Батыр? Да по всей округе ездит. От Суздаля до Юрьева. У него тут своя потеха: свита человек в двадцать, шакалы эти его, что на медведей похожи. Он без них никуда. Останавливается, где погулять можно. В кабаках, в корчмах, на постоялых дворах. Девок ему везут, вино, мясо. Местные за версту знают: если шакалья стая у околицы — значит, Батыр здесь. Расспроси на тракте, любой скажет. Шакалов с ним десятка два, не меньше.

— Что за шакалы такие?

— Здоровые, худые, ржут как люди. Рвали ноги мои, не убежал. Показалось даже, что разговаривали.

— Бесовщина, значит.

— Ты ещё Батыра не видел. В два раза крупнее тебя. У тебя хоть дружина есть?

— Нет.

— Сам пойдёшь в бой?

— Как же сам... с тобой и Ириной.

Девушка вздрогнула.

— Ты не дури, у меня ещё остались люди в Суздале.

— И что они скажут, когда твою башку увидят?

— Тоже верно. Забываю я, что мертвец. Не видать мне почестей больше.

— В ночь пойдём? — спросила Ирина.

— Да, — вышел на улицу, вздохнул.

— Там воинов каких-то вдоль дороги на Юрьев вешали. Ночью нельзя туда идти. Призраки ходят.

— Не бойся, повитуха, — щёлкнул зубами Глеб. — Увидят меня — обсерутся.

Голова попыталась посмеяться, да захлебнулась гнилью.

Солнце ушло за лес. Небо на востоке налилось чернотой, и она поползла на мир, как густая, медленная кровь. Последний свет зацепился за верхушки сосен — и погас. Ночь наступила беззвёздная, глухая. Только снег слабо светился под ногами, будто сам из себя источал мёртвый, подземный свет.

Мы вышли на тракт.

Впереди, над дорогой, висели они. Ордынцы вешали не на столбах — на длинных жердях, перекинутых меж двух сосен, как насест. С десяток тел. Воины. Не дружинники — простые ратники, может, ополченцы. Доспехи сняты. Одежда висела клочьями, обдутая ветрами, выбеленная морозом. У одного не было руки. У другого — половины лица. Третий висел вниз головой, привязанный за ноги, и его длинные волосы мели снег.

— За что их так? — спросила Ирина.

— Кто знает... — сказал князь. — Постой-ка. Опусти меня ниже.

Я снял мешок с плеча. Поднёс голову к висельникам. Глеб всматривался пустыми монетами в лицо одного — того, что висел ближе всех. Бородатый, широкоплечий. На шее — верёвка, на груди — след от сабельного удара. Замёрзшая кровь блестела, как смола.

— Добрыня... — выдохнул князь. — Он меня из сечи вынес. На Калке ещё. Я молодой был, горячий. Вперёд полез, коня подбили, меня — камнем по шелому. А этот... этот волок меня на себе через всю степь. Думал, вместе состаримся. Будет мне вместо отца. А теперь висит, как падаль.

Голос князя не дрогнул. Но челюсть сжалась. Зубы скрипнули.

— Он бы тебя не узнал, — сказал я.

— Узнал бы. Такие всегда узнают.

В конце дороги шевельнулся силуэт. Длинный пёс, тощие ноги. Грыз себя за бок — рвал шерсть зубами, мотал головой. Увидел нас. Уши встали торчком. Замер на мгновение — и скрылся за оврагом.

— Придушу всех собственными кишками, — взялся за шестопёр. Руки задрожали. Мир сузился. Видел только тропу.

— Ты чего это? — говорила голова. Я не слышал.

Ветер задувал. Тело чесалось, зубы сцепил. Ощущение сладкое, волнительное.

ГЛАВА 5. ШАКАЛ.

Ирина развела костёр под старой елью. Ветки нависали низко, укрывали от ветра. Снег здесь был неглубокий — лапник задерживал его, и земля под елью осталась почти сухой.

Она достала из узелка пучок полыни. Подожгла от углей. Дым потянулся к голове — густой, белый. Князь висел на суку, чуть покачиваясь. Монеты в глазницах блестели сквозь дым.

— Опять чадишь, — прохрипел он. — Я и так мёртвый. Чего меня ещё травить?

— Обряд надо поддерживать, — Ирина обошла голову по кругу. Дым оплетал княжьи космы, забирался в разорванный рот, в дыры на месте ушей. — Ты без этого говорить перестанешь. И видеть.

— Может, оно и к лучшему — не видеть. Я вон Добрыню своего увидел. До сих пор мутит.

Я сидел у ствола, спиной к коре. Шестопёр положил на колени. Молчал.

Ирина закончила окуривание. Полынь догорела. Она достала можжевельник — веточку с сизыми ягодами. Положила на угли. Запахло смолой, лесом, живым. Князь замолчал.

Вороны закаркали высоко над лесом, над нами. Схватил шестопёр, щит. Смотрел сквозь стволы деревьев. Ветер затих. Смог какой-то по округе.

Вороны закаркали высоко над лесом, над нами. Схватил шестопёр, щит. Смотрел сквозь стволы деревьев. Ветер затих. Смог какой-то по кругу.

— Что ты так вскочил? Воши небось? — башка перестала качаться в стороны.

Провёл глазами — ничего.

— Воняет падалью, — сказала Ирина. — Шерстью.

— Как хорошо, что я уже мёртв, — сказал, захлёбываясь, Глеб.

Морда показалась в берёзах. Затем худые собачьи ноги, как ветки. Морда крупная, собачья. Уши торчком. Тело подранное, в ранах. Шакал бродил по кругу и всматривался в нас. Крупный, как корова, только тощий. Псиной веяло от него, костёр пошёл чёрной копотью.

«Один. Других не чую».

— Псина, удумаешь что — выверну наизнанку, — указал на него шестопёром.

— Не спорю, богатырь, — пасть открывалась, морщины на морде, как человеческие, задёргались. Ходил из стороны в сторону. Глаза красные, людские.

Ворон на плечо сел. Когти царапали корзно. На затылке высыпали мурашки.

«Убей его. Негоже этой твари по моей земле ходить».

— Разведуешь для хозяина своего? — спросил я.

— Небесный бог мой хозяин, и никто больше, — шакал не прекращал бродить.

— Батыра ты тварь. Я знаю.

— Батыр Кучак, — прорычал пёс.

— Кучак... помню... — протянул Глеб на суку.

— Хочу, чтобы ты его забил, богатырь. Сожрать сердце его, видеть муки и слушать хрипы паскуды.

— По что тебе смерть своего? — я подошёл ближе. Рукоять наготове.

Шакал остановился. Поднял морду. В свете костра показался. Шкура висела на рёбрах, как тряпка на частоколе. В прорехах виднелось мясо — серое, в струпьях. На боку зияла рана, и в ней копошились белые черви. Он не чесал её — просто грыз, рвал зубами собственную плоть, и пасть его была в собственной крови.

Лапы длинные, суставчатые, как у паука. Каждый сустав выпирал под кожей, ходил туда-сюда, щёлкал при каждом шаге. Когти стучали по мёрзлой земле — цок-цок-цок, — как костяшки. Хвоста не было — обрубок, заросший грязной шерстью.

— Человеком быть желаю, не хочу служить никому, — заскулил пёс. — Только ничего уж не поделаешь. Нукером был Кучака. Семья была в улусе, дети, наверное, уже мужики крепкие. А я кто?

— Как так вышло? — я опустил оружие.

— Служил ему. После Калки батыр прославился, завоевателем стал. Его бог небесный силой наградил, а я при нём быть хотел. Молодой, глупый. Кучак сам мне лоб резал. Кровь пустил, пепел коня моего в рану втёр. Из чаши дал выпить — из черепа. А потом шакалы вышли. Думал — испытание. А они жрали меня. Живого. Кучак стоял, смотрел, говорил: «Терпи. Без боли нет силы». А я кричал. Пока кричать не перестал. И стал этим.

Красные глаза уставились на меня. Челюсть дёрнулась.

— С тех пор грызу себя. Пока он жив — грызу. Убей Кучака, богатырь. Я сдохну. С радостью.

— На Калке был?

— Был. Обычная битва. Старый я, только вот не сдохну никак. На корень насадился, думал — сдох, а наутро целым встал.

— Почём ко мне пришёл?

— Я по пятам за тобой иду. Видел, как ты ордынцев рвёшь, что после себя оставляешь. Не человек ты. Такой силы может хватить, чтобы убить Кучака. Будь он проклят...

«Убей его!»

Уши заложило. Потряс головой.

— Надеюсь, мужик, ты ему не поверишь на слово во всём, он же шакал, — болтнула голова.

Пёс принюхался, уставился на дерево, где башка висела.

— Нечисть тебя лепит, богатырь, — заржала тварь. Пасть растянулась. — Может, ты и сам нечисть?

— Убью его. Так тебе спокойней? — спросил я.

— Даже не спросишь, куда ударить что насмерть? — застучал зубами пёс. — Я с ним сколько себя помню бегаю.

— Раз уж он тут, пусть выкладывает, как тебе свиту его перебить. Договаривайся, в общем, — Глеб закашлял. — Ирина, лапушка моя, что-то плохо мне. Челюсть виснет.

Повитуха встала и давай мазь в лицо втирать.

— Поменьше говори, только силы тратишь, — ворчала Ирина.

— Глеба Суздальского рвал?

— Рвал.

— Где дочери его?

— С Кучаком. Себе забрал.

— Живы?

— По что мне знать, что в гареме Кучака творится?

Посмотрел в небо. На ветке вороны сидят, около дюжины. Все молчат.

— Гарем — это где баб держат? — Ирина подошла ближе.

— Да, — прошипел гость.

Челюсть Глеба застучала. Ничего не сказал, только цокот его оставшихся зубов.

— Если убью его — ты свободен будешь?

— Да, богатырь, и свита его, даже перебитая, больше не проснётся.

— Добро.

— Могу подсобить. Терять мне нечего. Отвлечь могу, напасть. Пусть рвут.

— Ты достаточно натерпелся. Оставь это мне.

Уши шакала вытянулись. Глаза расширились, рот приоткрылся. Замер. Затем он повернулся к нам боком. Сделал пару шагов, обернул морду.

— Прости меня, богатырь, вы все, простите.

Бросился в сторону дороги, побежал. Скрылся из виду. Рот мой потянуло, грудь напряглась — зевнул.

Утро застало нас у стен Юрьева. Город лежал в низине, за рекой, присыпанный снегом. Стены брёвнами — высокие, но местами провалены. Ворота отворены настежь. Ни стражи, ни оклика. Надвратная башня глядела пустыми окнами. На шпиле висел обрывок ордынского бунчука — конский хвост, обледенелый.

Мы вошли. Улицы пустые. Снег лежал нетронутый — ни следа, ни колеи. Дома жались друг к другу, но оконца тёмные. Где-то лаяла собака. Где-то скрипела ставня. Людей не видно.

Ирина шла рядом, куталась в тулуп. Глеб молчал в мешке.

В центре, на площади, стоял кабак. Вернее, что от него осталось. Крыша провалена внутрь, стропила торчали, как рёбра. Одна стена выгорела до черноты, другая завалилась набок. Вывеска валялась в снегу — «Корчма братьев Ждановых». Буквы вырезаны криво, по-домашнему. Дверь сорвана с петель. Внутри — ветер, зола и битая глиняная посуда. У порога лежал мёртвый пёс, присыпанный снегом. Дворовый. Рядом — детский лапоть.

Мужик вышел из корчмы, собирал обломки.

— Что было здесь? — я подошёл ближе.

Синяк на пол-лица. Одет в рваный тулуп, подпоясанный верёвкой. На ногах — опорки, солома торчит. Борода клочьями, в седине. Пальцы красные, обмороженные.

— Господин Кучак. Со свитой. Отдыхали.

— Давно?

— Позавчера.

— Хорошо у вас отдыхают. Корчму развалили, — подошла к нему Ирина.

— Девок насиловали, увели нескольких. Мужиков убили. Мальчика загрызли.

Корчмарь бросил доски на землю.

— Откуда знаешь? — прошептал он. — Я тебя тут не видел.

— Повитуха я.

— Правда? — подошёл я к нему.

— А кто ж их остановит? Наместник у князя Алексея в Суздале, ему дела нет. Поп наш в подклети отсиделся, еле живой. А мужики... у мужиков топоры, да духу нет. Кто пытался влезть...

— Где они? — осмотрел вокруг.

В окнах — лица. Бледные, застывшие. Баба прижимала к себе ребёнка, закрывала ему рот ладонью. Старик у ворот стоял, не шевелился. Двое мужиков у колодца опустили глаза. Никто не вышел. Никто не окликнул. Глядели — и молчали. Как звери из нор.

— Где они?!

— Не ори ты! — баба старая с вёдрами шла. — Опять придут, ещё кого-нибудь за собой утащат.

Взял корчмаря за ворот и вдавил в стену. Тот скривился.

— Ты видел их, как кутили, о чём говорили, куда собирались... говори, не то убью...

Ирина потянула меня за плащ. Обернулся, в глаза не смотрела. Тянула сильнее. Дыхание отяжелело. Бросил старика на пол.

Корчмарь поднялся с земли. Отряхнул снег с тулупа. Дышал тяжело, но глаз не отводил.

— Они у Онуфрия, — сказал он тихо. — Что на горке. Боярин наш. Он им погреб открыл, меды выкатил, баранов зарезал. Свита Кучака у него третий день. Пьют, жрут. Девок туда же сволокли.

— Живых? — спросил я.

— Кого живых, кого... — корчмарь осёкся. — Ты уж сам гляди.

Я посмотрел на горку. Дом Онуфрия стоял выше прочих — сруб крепкий, в два жилья, крытый тёсом. Ворота закрыты. Из трубы валил дым. У ворот — двое в малахаях. Не шакалы — люди. Стража.

— Сколько их там?

— Кучак, шакалы его, нукеров пяток. И Онуфрий с челядью. Только челядь теперь им служит. Со страху.

Ирина взяла меня за рукав.

— Если девки там — они их с собой не увезут. Кучак наиграется и бросит. Или скормит.

Я сжал шестопёр.

— Значит, я за ними.

«Онуфрия убей. Глаза оставь. Вороны склюют. Сожги его берлогу с семьёй. Выкоси род его под корень».

Я пошёл быстро. Снег хрустел под сапогами, дыхание вырывалось паром. Дом Онуфрия вырос вдали — сруб в два жилья, крытый тёсом, ворота закрыты. Из трубы валил жирный дым. Пахло жареным мясом.

— Ирина, — бросил я через плечо. — Прячься.

Она отстала. Я слышал, как затихли её шаги. Осталась где-то за плетнём, с мешком в руках. Глеб молчал.

Сжал шестопёр. Пальцы сами стиснули рукоять — до хруста в костяшках. В груди набухало горячее, поднималось к горлу. Дыхание стало глубже, реже. Пульс ударил в виски — раз, другой, третий. Глаза сузились. Снег под ногами стал ярче, звуки — дальше. Будто кто-то прикрыл дверь между мной и тем, что снаружи. И оставил только одно.

Подошёл к крыльцу. Двор перед домом был широкий, утоптанный. Снег размесили в грязь. В углу двора, у коновязи, лежали они.