Изверг

Вадим Беликов

Изверг

ГЛАВА 1. ИЗВЕРГ

«Отче наш, иже еси на небеси...»

— Изверг! Поди прочь отсюда! — старик бросил камень. Шелом загудел.

С плеч просыпался снег.

Погост лежал в низине, у реки. Дома жались к церквушке, как овцы к пастуху. Крест на макушке был надломлен — не бурей, временем. Снег лежал серый, истоптанный. От колодца тянуло мокрым деревом. За частоколом чернел лес. Из леса я пришёл. В лес меня и гнали.

«Яко светится имя Твоё...»

— Уведите его отсюда! — женщина пала на колени, вцепилась в подрясник священника.

Дюжина девушек в серых дырявых платьях стояли в ряд перед колодцем.

— Во имя Господа Бога, уйди с погоста! — мужики грузили мешки на телеги. Подойти не решались.

Бармица шелестела. Детский плач в домах. Шестопёр морозил пальцы. Тело поганого остывало подо мной.

«Да прибудет Царствие Твоё...»

Горечь подступила к горлу. Губы сомкнулись. Виски застучали. Больше выдавить не смогу.

— Девки в ясак пойдут. Чтобы мы жили. Уходи, молим тебя. Не дай Бог баскак увидит — их десяток будет не меньше, нам всем несдобровать, — сказал священник. — Мы тело закопаем.

«Псы раскопают, не пойдёт».

— Скажи уже что-нибудь, окаянный, — твердила старуха.

«Смотрят на меня как на животное. Будто я их резать пришёл».

Рядник. Вотола долгополая, сукно серое. Сапоги чёрные. На поясе кошель.

Лицо выбрито, а под скулой — родимое пятно, сизое, как тухлое мясо. Глаза бегали. Потом пах, не морозом.

Подошёл ближе всех.

— Богатырь, уйди, скажи, что тебе нужно? — залепетал он. — Серебра дадим, хлеба дадим в дорогу. Пока время есть, не губи нас и себя.

«Боже. Очисти моё сердце и обнови во мне мой праведный дух».

Мир застыл. Размазался по округе, как картина.

— Праведный дух, — голос за спиной. Запах гнили, болот. — В такое-то время... Праведный дух... Твой?

Мотнул головой.

— Ты слышишь меня? — повторил рядник. — У тебя крест в кулаке, во имя Христа оставь нас. Что ты хочешь?

— По какой дороге пойдут поганые? — голос сжался. Горло жгло.

— Ты убьёшь их?

— Да.

— Они пришлют за нами ещё и ещё, пока колодец детьми не забьют...

— Покажи дорогу, по которой татары пойдут, — встал и стряхнул корзно червлёное. Воздух из трупа вышел. Бабы закрыли лица ладонями. Рыдали. Девушки в платьях, лет пятнадцать, кому-то меньше, кому-то больше. Смотрели без страха, единственные. Потому что глаза мёртвы.

— Вас никто не тронет, — шестопёр об лицо трупа вытер.

— Эдак ты его... — голос парня с мешком. — Голыми руками-то...

— Иван! — оборвал рядник. Парень бросил мешок, взгляд полный ненависти, не ко мне.

— Показывай дорогу, — повторил я.

— А что нам-то потом? — кинула баба. — Куда идти-то? В лес?

— В лес нельзя, там бесово, — ответил я.

— Так ты сам оттуда пришёл.

— Мне не страшно...

Рядник выдохнул и махнул рукой. Мне в спину ворвались, сыпали проклятия.

За погостом — белоснежная тропа, избитая копытами. Между берёз. Ноги скользили по грязи.

Обернулся. Церквушка селения, крест надломлен.

— Как тебя звать?

— Извергом зовут.

— Это по-каковски? — через плечо спросил рядник.

— Веди...

— Девок мы всё равно отдадим, уж прости нас, жить надобно дальше.

Остановились. Солнце пробивалось сквозь костяные пальцы деревьев.

Огляделся — взгорок есть. Дорога широка. Наброситься можно. Или...

«Или попроси его. Пусть ловушки поставит. Леший недалеко бродит. Давай, скотина моя. Закуём их в терновые путы. Коней в грязь затянем».

— Тут? — рядник провёл рукой перед моим лицом. — Дальше я не пойду. Тут воют по ночам, волки небось.

Вороны заграяли. Сели на ветви — наблюдают. Проводник затоптал вспять.

— Бог тебе судья, а смерти наши на тебе, — бросил он в спину.

Пальцы вцепились в корни. Поднялся на взгорок. Вонь птичьего помёта, снег пятнами пожелтел. Опёрся о древо, сбросил щит и шестопёр.

Руки на колени положил. Ломота в шее.

Ворон сел на острие щита и програял:

— Поганые демона ведут. Ветер шепчет. Они в лесу.

Я посмотрел в сторону. Между белыми стволами — рога оленьи на рыле, туша с длинными когтями, пар из двух ноздрей морозный. Голос в левом ухе, обдул лицо — разило тиной.

— Только попроси, я подсоблю.

— Изыди, тварь, — забрало приоткрыл. Вдохнул поглубже. Свежесть. Провёл рукой по бороде — стёр сучки и мусор.

— Что за бесовщина с ними?

— Сам ищи — рыщи.

Ворон сел на ветку, буровил глазами.

Пальцы разжались. Холод забрался под кольчугу, пока я спал. Снег набился в бороду. Во рту — вкус железа. Тело отдалось сну.

Человек шёл по полю босиком, и земля под его ногами была тёплой, влажной, пахнущей весной. Он толкал плуг — деревянный, старый, с железным лемехом, что блестел на солнце, как серебро. Лошадь шла впереди, белая, без единого пятнышка, и грива её лежала на ветру ровно, словно льняная пряжа. Человек не подгонял её — просто держал плуг и смотрел, как земля расступается, ложится ровными пластами, дышит паром.

Поле было бескрайним. Солнце стояло высоко, но не жгло — грело плечи, как руки матери. Воздух был прозрачным, звонким, полным птичьих голосов. На меже сидела девочка с льняными волосами и плела венок из одуванчиков. Она смеялась. Смех долетал до меня, лёгкий, как ветер.

Потом человек отложил плуг. Взял топор. Рубил дрова для печи — сухую берёзу, что сама легла под удар. Поленья разлетались с чистым, сухим треском. Складывал в поленницу. Руки двигались без усилия. Спина не болела. Он работал и улыбался.

Где-то далеко, за полем, стоял дом. Из трубы поднимался дым. Кто-то ждал его там. И он знал это. И потому не спешил.

Ржание.

Я открыл глаза. Не шевелился.

Сквозь частокол берёз — движение. Сперва пар над головами, потом тени.

Кони тяжёлые, степные, гривы в инее. Всадники в малахаях, поверх — железные шапки. У двоих луки через плечо, у одного — сабля наголо, поигрывает.

Дюжина. Передовой.

Шли шагом. За спиной — скрип телеги. На ней сундуки, мешки, войлок. Чужой скарб. Чужой ясак.

Ворон на ветке повернул голову.

Колесо телеги треснуло, сама накренилась. Ось просела. Наехала на пенёк с зелёным ростком. Я посмотрел на ворона — тот почесал крыло клювом.

Конь всхрапнул. Передовой всадник натянул повод, обернулся. Лицо плоское, глаз узкий, пар из ноздрей. Ни слова. Только взгляд — на возницу, потом на колесо.

Двое нукеров спешились.

Где же бес среди них? Соврал, значит, болотный...

Повернулись ко мне спиной. Я стоял сверху. Ветер задул, заглушил мою поступь. Поганый ковырялся в колесе. Я достал шестопёр, щит.

«Прыжок. Сейчас».

— Господа! Господа! — по дороге бежал рядник, к ним. — Изверг тут!

Указал пальцем на меня. Те обернулись. Я стоял над ними, сбрасывал тень на телегу. Похватались за оружие.

Прыжок. Щит точно в лицо, остриё воткнулось в морду лысого татарина. Сбоку звук лезвия. Я развернулся и всадил шестопёр в голову. Тупой гул металла. Проломил шелом. Кровь стекала по лицу, пальцы судорожно сжимали рукоять сабли. Упал.

Развернулся. Другой уже натягивал лук. Я сжал его пальцы на древке, вырвал стрелу и воткнул в глаз. Заорал, оросил грязь кровью. Звук тетивы. Прикрылся телом поганого — две стрелы пронзили его насквозь. Схватил орущего за шею и бросил в двоих. Завалились.

Залили сзади. Я дёрнул плащом точно в лицо, враг замешкался. Сабля прошла над головой. Удар шестопёром в колено — белая чистая кость вырвалась из штанины наружу. Схватился за ногу, орал как боров.

Свист. Пригнулся. Стрела вошла в древо. Взял щит за края и бросил в лучника. Звон — и тело на земле.

С телеги спрыгнул другой. Я схватил его за запястье, сжал — он выронил кинжал. Удар кулаком в горло, треск. Захрипел.

Трое побежали в лес. Скрылись за деревьями, побросали оружие. Крик вдалеке — и тишина.

Рядник лежал на спине и трясся, как сухая ветка.

— Прочь, — бросил я ему.

Тела ещё стонали. Ветер стих, на груди жжение. Крест пропекал кожу. Огляделся — ничего. В телеге тихо. Птицы замолчали.

Укус за ногу. Я упал и выронил оружие. Вонзил пальцы в землю — тянуло к себе, хватка сдавила плоть. Пасть лошадиная сжимала ногу так, что наколенник трещал. Глаза твари налились красным. Зрачки — два дёгтя — вонзились в мои. Зубы белые, ровные. Жилы взбухли на рыле, а ноги изогнулись в суставах в обратную сторону. Я схватил его за длинное ухо, бил кулаком в лоб, но пасть сжималась всё сильнее. Кинжал лежал на земле — схватил и воткнул в глаз. Чёрная кровь брызнула на зерцало. Чудище завопило — смесь лошадиного ржания и предсмертного крика. Рвануло толстой шеей. Бросило меня в ствол древа.

Упёрся задними кривыми ногами и рванул — я отскочил. Тварь переломила дерево пополам. Я схватил щит. Второй рывок, удар — меня откинуло.

Конь встал во весь рост. На две ноги. Прыгнул на меня — я вонзил щит ему в брюхо. Вспорол. Внутренности пали на снег, пар и гниль вырвались мерзкой дымкой. Укус в плечо — кольчуга рвалась на части. Железные кольца опадали в грязь. Я схватил его шею, сдавил. Он начал рвать меня пастью, делал рывки, брыкался. Я забрался поверх шеи, скрестил ноги на бесе. Тот пытался скинуть. Я сжал хватку так, что зубы трещали. Шея толстая — не задушить. Но конь упал, пытаясь вырваться.

Схватил за верхнюю пасть, затем за нижнюю. Растянул. Пальцы в крови, его слюна прожигала ладони.

«Не отпущу».

Разрыв. Чернота вырвалась. Челюсти обвисли. Дёрнулся и сбросил меня. Пополз, как червь, по снегу. Отталкивался задними лапами.

Я взял шестопёр. Конь пытался ползти прочь, ржание смешалось с бульканьем. Удар в череп — ещё жив. Ещё. Ещё. Ещё.

— Сдохни, бес! — бил, пока не пробил дыру.

Тварь стихла. Забрался рукой под кольчугу — кровь.

«Господи, помилуй мя, грешного».

Рядник сидел на коленях, взгляд застыл, а сам не двигался — обезумел.

Ворон сел на плечо. Двое других — на зерцало. Скрежет когтей по железу.

Клювами развязали броню. Кольчуга пробита. Вечерело.

Со стороны деревни, пригнувшись, шли трое мужиков.

Вороны оголили рану и впились клювами. Грызли плоть. Кровь капала на землю, мешалась с чёрной смолой беса. Жжение уходило — птицы делали свою работу.

Мужики приблизились, глаза навыкат.

— Что... что... что это? — заговорил парень. Иван.

— Ты их всех убил, и что это с... конём?

— Заберите этого, — я кивнул на рядника. — С ума сошёл. Не подходите — и вы ум сохраните.

Одного из них рвало себе на сапоги.

— Что нам делать? — спросил Иван. Голос дрожал.

Птицы закончили. Рана на плече затянулась.

— Берите что можете и наутёк с этих мест.

— Это... что это за тварь? — он вытянул шею, заглянул за телегу, закашлял.

— Девок ваших жрать шёл, — я закинул щит на спину, повесил шестопёр на пояс. Пошёл по тропе. Ночные птицы завели песнь. Ветер всколыхнул плащ.

Шёл, пока небо не почернело. Снег светился под луной. Следы заметало позёмкой. У реки остановился, развёл костёр. Дрова сырые, дымили. Тепло пошло. Костёр грел пальцы. Одежда провонялась бесовщиной. Сова на дереве. Воет.

Из тьмы вышел ратник. Сел напротив, приподнял шелом. Протянул руки над огнём. Борода седая, глаза впалые.

— На Калке-то кости трещали, да? — начал ратник.

Хворост потрескивал, искры разлетались и тухли в снегу.

— Ох, если бы не мы, то татар-то и не было вовсе, — продолжил старый воин. — Небось и сгинем так все. По глупости.

— Пошёл вон...

— Ты-то исправишь, да? Ошибку свою, мою, их...

«Отче наш, иже еси на небеси...»

— А ты всё Богу молишься своему? — посмеялся ратник. Эхо застряло в стволах. — Помог он нам? За него битву вели.

«Яко светится имя Твоё... да прибудет...»

К горлу подкатило. Губы слиплись.

«Пойду... долиной... смертной тени...»

Рот седого опустился до груди. Глаза провалились в глазницы.

— Убийца, проклятый, своим Богом оставленный, — шипел он.

«Не убоюсь зла. Потому что Ты со мной...»

Подул ветер — ратник исчез.

Запах тины, неспешные шаги вокруг.

«Не того славишь».

— Велес...

— Не говори со мной так, скот, — голос вокруг. Шаги ближе. — В Нави тебя не ждут, и в аду тоже. Туда ты тоже не попадёшь. Будешь вечно моей псиной.

Огонь разгорелся, щепки перегорали быстро.

— Поганых кто с земель прогонит? — Он? — крест на груди после его слов задрожал.

— Я.

— С чьей помощью?

— Ты демон, бесовщина, которая пытается выжить, — вырвалось у меня. Сердце забилось. Горло сжалось. Не продохнуть. Я упал на землю, глаза закатились. Предо мной — мутные ноги, испачканные в траве и грязи.

— Не гневай хозяина, — ворон сел мне на лицо. Кости впились в щёку.

— Добудь мне голову Глеба, князя Суздальского, — ветер смёл образ. Ворон сел на ветку надо мной. Тело расслабилось.

Год 1281-й от Рождества Христова.

Земли Владимирского княжества, близ реки Клязьмы.

ГЛАВА 2. ПОВИТУХА.

Омыл руки в реке. Солнце освещало грязь. Шестопёр протирал пальцами, взболтнул — засохшая кровь растворилась по кругу в мутной воде. Рана пощипывала. По ту сторону волчица с двумя детёнышами, уставилась на меня.

Птицы закружились над головой. Ворон сел на плечо, клювом схватил за ухо — потянул в сторону.

— Что там?

Он не ответил. Полетел вперёд по тропе.

Забросил щит на спину, умылся. Ноги утопали в земле. Холодало. Дорога на север, в Суздаль, опустела. За оврагом толпа — бьют женщину камнями, кричат проклятия. Присмотрелся — старуха, колени ободраны в кровь, седые волосы спутались, закрыли лицо. Ворон закружил над ними.

Старик стал поперёк. Закрыл собой бабу, выставил руки. Молодой мужик с ходу кулаком в лицо. Зубы вылетели, упал на землю старик, прикрыл кровавый рот грязной рукой.

— Пошёл вон, Трофим! — женщина бросила камень ему в спину.

— Твоя баба — ведьма!

— Убить её, чтобы урожай пришёл.

Я подошёл ближе. Все обернулись. Старик смотрел из-под лобья, пополз ко мне, кровавыми пальцами оставил след на сапогах.

— Дружинник, ты чей будешь? — спросил мужик с закатанными рукавами рубахи.

«Прости их, Господи, ибо не ведают, что творят».

Баба подранная подняла голову. Зашипела:

— Проклятый пришёл, по душу мою, за ним бесы и твари ползут, всех нас с собой заберут. Извергнутый. Непринятый.

Мужик ударил сапогом ей в голову.

— Заткнись, сволочь!

— Воин, не баскаки тебя послали-то? — спросил мужик.

— Бабу в жертву приносите? — спросил я.

Деревенские переглянулись.

— Нет, конечно, мы добрые христиане, — сказал мужик.

— Добрые христиане стариков не избивают, — взял старика за руку и поднял на ноги. — На каком капище будете её губить?

— Ни на каком, наказываем её! — мужик вышел вперёд. Рука в крови, следы зубов старика исцарапали кожу.

— Ты право имеешь?

— Да, имею, наша деревня Ордынского мурзы, делаем что надобно.

— Часовенька есть?

— Есть, но поп помер давно, — ответил он.

— Где капище ваше, говори, не то проломлю всем головы, — я достал шестопёр.

Жители попятились.

— Кто ты? — мужик отошёл к толпе.

Я шёл к ним. Сжимал в руке рукоять.

Ведьма вцепилась в мою ногу, укусила. Взял её за волосы, не отцепить.

Клок волос вырвался. Поднял ведьму за шею.

— Веди, — бросил вперёд. Баба встала на четвереньки и поползла в лес. Ветки цепляли её серое платье. Ноги босые, грязные. Руки перебирали быстро.

Местные следом не пошли. Нас встретило вырубленное место. Деревянный идол с рожей стоял посреди. Ведьма обняла его и зарыдала. Истукан в засохшей крови, глаза пустые, борода.

— Идол Велеса, — я провёл пальцем по дереву. Кровь старая, въелась в борозды. — Тайные требы.

— Убить хотели, потому что бог замолчал, — сказала ведьма. — Скоро за данью придут, а прошлый год пустой. Хотели плоть мою принести Велесу в угоду. Я молилась, чтобы он послал нам ответ. Пришёл ты... скотий бог проклятье на нас навеял.

Поднял шестопёр вверх. Удар. Дерево раскололось надвое. Морда идола развалилась.

— Что ты делаешь! — ведьма отползла и закусила грязные пальцы зубами.

Размахнулся. Ещё раз. Тело истукана скосило.

Рычание позади. Повернул голову. Волчица бросилась на меня. Пасть в шею, выставил кулак, её клыки впились в кожу. Поднял тушу над собой и бросил на острый сук. Проткнул живот насквозь. Волчица взвыла. Ветер разносил сухую листву. Подошёл к голове, достал щит и ударил в горло. Затихла.

— Велес проклянёт тебя! — завыла старуха.

— Эти боги оставили нас давным-давно. Есть только единый Бог, — посмотрел на руку, кровь капала на землю. На идол.

Хруст веток. Из леса вышли двое в малахаях. Один с саблей, другой в долгополой одежде, с кошелём на поясе. Застыли.

— Эй, урус, ты кто такой? Зачем капище ломал, мурза тебя не звал! — схватился за саблю тот.

Второй смотрел на ведьму, на волчицу.

Ворон заграял над головой.

«В деревне были. Позвали местные».

— Зачем бабу мучаешь? Она наша, всё здесь наше! — тыкал пальцем в меня другой.

Вокруг всё смазалось. Подуло, запах седой травы с росой.

«Кровь их на трещину в истукана залей — твою, волчицы, и поганых. Пусть смешаются. Насыть меня, и дам урожай. Поганые хворью заболеют и подохнут, если остановятся у них».

— Волчица твоя была? — проговорил я.

«Их».

— С тобой говорю, урус! — татарин с саблей шёл ко мне.

Сжал рукоять. Рванул на врага. Ударил точно в кисть, рука обмякла, он заорал. Второй достал кинжал и прыгнул сбоку. Я схватил его за горло, другой рукой за запястье. Кинжал выпал из чистых пальцев. Развернул и виском насадил на сук. Кровь потекла внутрь.

Второго в лоб навершием. Хруст черепа. Закинул его рядом. Ведьма замолчала, раскрыла глаза, глядя на этот узор — раздробленный идол, волчица на суку, голова поганого и тело. Истукан покрылся кровью.

Ветер загудел. Щепки летели в лицо, царапая.

Старуха подняла руки вверх и пала лбом к земле.

— Наконец-то, наконец-то, так он велел, так он хотел.

Я пошёл прочь. Ворон полетел в сторону, над тропой. Местные застыли из-за кустов. Позади дым, запах костра. Поля и небольшой погост. Молчали, пока я не скрылся за бугром.

Ворон летел низко. Снег срывался с перьев, ветер мотал его из стороны в сторону, но он держал путь — прямо на восток, не уклоняясь.

Дорога легла под ноги разбитая, избитая копытами. Заледенелые колеи резали подошвы. По сторонам — берёзы, голые, в инее. Из леса тянуло гарью: где-то жгли палую скотину. Ворон садился на ветку, ждал, пока я пройду, срывался снова. Не каркал. Не оборачивался. Знал, что иду.

К вечеру вышли к реке. Лёд у берега схватился, но серёдка дышала — чёрная, тяжёлая вода ворочалась под паром. Брод был помечен вешками: кто-то переходил здесь до меня. Ворон перелетел на тот берег. Сел на корягу. Смотрел.

Я ступил в воду. Холод схватил за ноги, пробрался под кольчугу, сжал рёбра. Дно скользкое, камни обкатанные. Шёл медленно, держал щит над головой. Вода поднялась до пояса, до груди. На середине реки стало тихо — только пар от воды и собственное дыхание. Тело онемело. Перестал чувствовать пальцы.

Ворон граял с того берега — резко, требовательно. Я стиснул зубы и вышел. Мокрый снег под ногами. Вода стекала с кольчуги, замерзала на лету. Обувь окаменела.

Лес на том берегу был гуще. Тропа пошла вверх, на взгорок. Ворон летел впереди, чёрным росчерком по серому небу. Я поднялся на гребень. Внизу, в низине, блеснула излучина реки. Дымка над полями. Погост, из которого ушёл, остался за спиной, за лесом, за водой.

Впереди лежала Суздальская земля.

Проводник свернул в сторону.

— Нам не туда, — сказал я.

— Тебе нужна голова князя, я веду...

— Суздаль дальше по тропе. И голова нужна тебе, а не мне.

— Ошибаешься, — он полетел.

Я сплюнул и побрёл за ним. Ворон залетел в кущири. Я пробирался через лесополосу. Он сел на погорелый дом. Перед нами лежала мёртвая деревня.

Снег присыпал почерневшие доски — не скрыл, только обвёл белым, как саваном. Дома развалились внутрь себя. Крыши провалены, стропила торчали рёбрами в небо. Печные трубы стояли одни — чёрные, обугленные, как персты, указывающие в пустоту.

Кости на земле. Не прибранные. Снег обтаял вокруг них — звери глодали. Череп лежал у порога. Другой — у колодца.

Колодец обмелел. Сруб покосился, ведро валялось рядом, пробитое. Вода внутри замёрзла чёрным зеркалом.

Часовенка стояла. Одна среди развалин. Дверь сорвана. Внутри — пусто, темно. Крест железный лежал на земле. Не снят — сорван. Погнут у основания. Снег запорошил перекладину.

Ворон сел на трубу. Не граял. Смотрел на меня. Я стоял посреди улицы, где никто не вышел встречать. Где никто не вышел хоронить.

Ветер тянул золой. Пахло старым пожарищем и мёрзлой глиной.

«Останусь на ночлег».

Нашёл себе место — бывший сарай. Сбросил щит, шестопёр. Местами погнуло. Земли под затылок насыпал. Небо шло, тучи шли, луна показала своё око. Ветер подёргивал цепь на колодце. Вокруг тишина.

— Что умолк-то? — спросил я, глядя на ворона. Тот смотрел в сторону, чистил перья.

«Привёл меня сюда. Поесть бы что, только желудок снова обожжёт. Уже забыл на вкус, какие ягоды. Мясо... только запах его стоит в носу. Мерзкой копотью. Ноги даже не устали, как у мертвеца».

Глаза закрывались. Покой приходил — так нежно и тепло. Пальцы замёрзли. Но я не почувствую, когда провалюсь в сон.

«Господи. Избавь от кошмаров ночных раба твоего...»

На грудь что-то сигануло. Присел — ничего. Сдавлено, дыхание сбило. Ночь на дворе. Что-то шкрябает снаружи по доскам. Руку к шестопёру кинул — пусто. Щита нет. Звон железный снаружи. Кто-то ходит, бегает, как ребёнок.

«Отче наш... иже еси на небеси...»

— Ку! — вверх ногами повис низкого роста, с чумазым лицом, в рубахе белой, глаза синие без зрачков. Борода седая. — Ратник, ты по что в мою деревню пришёл? По что на моём месте спишь?

«Домовой».

— Изыди, бес, — я сжал крест на груди. Горячий.

— Каков бес тебе? Я что ли?

Посмотрел на шерстяную лапу, обожжённую. Ноги босые, мохнатые.

— Оставь меня, я с дороги, — посмотрел наверх. Ворона нет.

— Оставлю, а ты что мне дашь? Лепёшка есть?

— Нету ничего.

— Уж неужто без еды бродишь по округе?

— Я не ем.

Он спрыгнул на землю. Встал на четвереньки. Оскалил зубы.

— Уходи.

— Отдай оружие.

— Так зашибёшь ты меня.

— Только поганых бью, — огляделся.

— Что ж ты не побил их, когда деревеньку мою сожгли и Митьку со Славой придушили?

— Прости...

Я поднялся. Оружие валялось за сараем.

«Часовенка ещё цела. Можно там отдохнуть».

— Эй, ратник, ты куда побрёл? — прошипел вслед.

Я забрался внутрь под доски. Взял крест здоровенный и прикрыл лаз. Улёгся.

— Я тебе спать не дам, либо хлеба дай, либо шуметь буду всю ночь, — застучал зубами домовой. Поднял палку и давай стучать по цепям колодца.

Потолок ещё хранил росписи. Не все догорели.

Цепь волоклась вокруг. Билась о землю, стены домов.

Крест стоял между нами. Закрыл глаза, ком подкатил к горлу. Слёзы полились, плечи задрожали. Рот скривился. Капали на бороду.

«Отчего так?»

Всё сильнее и сильнее.

Человек сидел на крыльце. Дом был крепкий, недавно рубленный — ещё пахло смолой и свежей щепой. Крыльцо выходило на реку. Вода текла медленная, светлая, и в ней отражалось небо — такое синее, какое бывает только в августе, когда хлеба уже налились, а жара ещё не спала. Человек держал в руках миску с молоком. Молоко было тёплое, с пенкой. Он пил его медленно, глядя на воду, и капли оставались в усах.

Я смотрел на него с того берега. С того берега, где не было ни дома, ни крыльца, ни реки — только тень и тишина. Но он меня не видел. И хорошо.

За его спиной, в доме, скрипнула дверь. Женский голос позвал его по имени. Я не расслышал имени. Но человек обернулся, улыбнулся, поставил миску на перила. Встал. Потянулся всем телом — без хруста, без боли, без памяти о вчерашнем. И вошёл в дом.

Дверь закрылась. Из трубы поднимался дым. Река текла дальше.

Карканье. Открыл глаза, свет проступал через щели креста. Ворон орёт — будит меня. Задвинул заграду. Щит и шестопёр лежат рядом. Домового след простыл. Не помню, как уснул от его игр. Потянулся. Вышел наружу.

— Иди давай, за мной, — птица поднялась ввысь.

Тропа вилась вдоль замёрзшего ручья. Снег здесь лежал нетронутый — ни копыта, ни лаптя. Только птичьи следы: вороньи крестики.