Офицерский романс. На краю

И не надо все валить на применение особых методов. Они для Торкина были лишь подспорьем. Но основным оружием оставались логика и умение убеждать в том, что его клиенту гораздо лучше признаться, чем упорствовать в заблуждении о своей якобы невиновности. Когда пришла пора больших процессов, он стал просто незаменимым. Кто еще мог так ловко и гладко приготовить подследственному речь, в которой тот неоспоримо обличал самого себя и других? Правда, он вёл дела далеко не самых высоких по положению врагов народа. Но без показаний их адъютантов, секретарей и помощников тоже ведь не обойтись. Причем все «чистки» в их ведомстве обходили Торкина по какой-то неясной причине стороной. Смущало лишь то, что и в званиях он рос медленно, порой даже излишне. При всей бескорыстной любви к работе Торкин все же старался сделать себе карьеру.

Личная жизнь Василия Аверьяновича была гораздо более бурной, чем служебная. Театрал и завсегдатай ресторанов, он постоянно льнул к женскому полу, время от времени меняя объекты своей страсти. Как сотрудник столь грозного ведомства, тем более речистый и недурной собой, он редко встречал сопротивление и нарывался на отказ. Зато как советский человек, Торкин каждой своей пассии предлагал руку и сердце. Его совсем не смущало, что женщина могла быть уже замужем. Не мытьем, так катаньем Торкин добивался своего. Когда же любовь угасала, и на горизонте возникал новый предмет вожделения, Василий Аверьянович уходил от прежней супруги и разводился с ней. Для полноты картины следует отметить, что жилье, а обычно это была комната в коммунальной квартире, Торкин оставлял брошенным женам вместе с нажитыми детьми. А себе получал новую жилплощадь и новую жену, с каковой и жил некоторое весьма непродолжительное время душа в душу.

В общем, старший следователь был женат четыре раза и сейчас временно находился в разведенном состоянии. Стоит также сказать, что на пороге уже маячил его пятый брак. Актриса одного из московских театров, красавица и умница, должна была в скором времени развестись, дабы Торкин смог законно заключить её в свои трепетные и жаркие объятия. Решетилов знал про все эти дела и частенько подначивал приятеля, предлагая к его услугам прикормленный контингент, состоящий из актрис и представительниц других творческих профессий. Торкин пока не поддавался, но вовсе не по причине моральной устойчивости. В областном центре у него была давняя знакомая, которую он и пользовал со дня приезда.

Сегодня Решетилов снова заговорил о посещении театра, убеждая Торкина, что тот получит истинное удовольствие от представления.

– Ты думаешь, если мы далеко от столицы, так у нас и талантов не сыскать? Провинция, да? Ошибаешься! Такие есть резвуньи. Играют любо-дорого. По первому классу.

– Скажешь, МХАТ у тебя тут, – отмахивался московский гость.

– Может, и не МХАТ, а посмотреть стоит. Это я тебе говорю! Соглашайся. Я за тобой заеду в гостиницу. Часиков в шесть. Идет?

Торкин потёр лицо ладонью. Подумал.

– Учти, я не один.

– Да хоть с эскадроном! - хохотнул Решетилов.

– Ну. Давай, еще по стопочке?

– Плесни. Хороший у тебя коньяк, мягкий, – заранее жмурясь, согласился Торкин.

– На том стоим! – весело заметил Решетилов. – Можешь ли ты представить себе ситуацию, когда у начальника областного управления НКВД не будет на столе лучшего коньяка?

Глава четвёртая. Ультиматум

Камера, в которой сидел Антон, была относительно небольшой по размерам. И находилось в ней восемь человек. Хотя рассчитывалась она явно на гораздо меньшее количество. Слева от двери, если стоять к ней спиной, было отхожее место, справа – умывальник. Посредине – узкое пространство между двухъярусными нарами. Ни стола, ни лавок. Пищу приходилось принимать, сидя на нарах. Но обитатели камеры, а все они, кроме Антона, были старожилами, (сидели кто с зимы, а кто с весны), уверяли, что находятся в относительном комфорте. Есть камеры гораздо хуже.

На Изломина сначала посматривали настороженно. Человек новый. Кто? Что? Неясно. Вполне мог оказаться и «наседкой». Так называли стукачей. Но он вел себя так, словно не замечал подозрительных взглядов и к разговорам сокамерников не прислушивался. Будучи наблюдательным, Антон сразу отметил двух заключенных, державшихся особняком. Но на матерых уголовников они не тянули. И, как потом оказалось, оба попали сюда за взятки.

Остальные принадлежали к «политикам», как и сам Антон. Среди них его заинтересовал немолодой человек болезненного вида с землистым отечным лицом. Он вспомнил, что тот был лектором областного дома политпросвещения. Так как лектор не обращал на него внимания, Антон тоже не стал напоминать ему о знакомстве. Ну а когда его самого стали вызывать из камеры на допросы и использовали, добиваясь признания, исключительно в качестве боксерской груши, Антону стало не до наблюдений.

В начале он подумал, что его просто собираются искалечить, если не убить. Но потом сообразил, что цель избиений другая: лишить его воли к сопротивлению. После нескольких дней таких экзекуций Антон превратился в настоящую отбивную. И у него, казалось, не осталось ни одной здоровой косточки. Теперь сокамерники смотрели на него с участием, а самому Антону хватало сил лишь добраться до нар и примоститься таким образом, чтобы боль из острой переходила в стадию ноющей.

В последний раз его избивали так в приснопамятном 1924 году. Но дело было это не в тюрьме, а в славном городе Париже. И в роли экзекуторов выступали белоэмигранты, с которыми Антон «разошелся во мнениях»10[10].

Чтобы не запутаться в днях, он, не имея ничего, чем можно было бы хотя бы царапать по стене, стал считать их по пальцам, каждый день загибая новый и запоминая. По подсчетам выходило, что шла вторая неделя пребывания в тюрьме. Точнее, Антон отсидел десять дней. В этот десятый день его избили особенно сильно. Антон потерял сознание и очнулся уже в камере, на своих нарах. Когда он открыл глаза, рядом с ним сидел лектор. Он держал на лбу Антона мокрую тряпку.

– Спасибо, Иван Иванович, – тихо сказал Изломин, морщась от боли.

– Не за что, – лектор грустно улыбнулся, показав обломки зубов. – Потерпите, скоро полегчает. И есть хорошая новость. Коли били вас особенно усердно, значит, на время оставят в покое.

– Надолго?

– Как знать! Смотря, чего они от вас хотят. То, что вы все последние дни испытывали, называется «мельницей». Через нее проходит большинство «политических». Есть еще и «мясорубка». Но после неё редко кто выживает и не остается калекой. На моей памяти ее применяют не так часто, лишь в крайних случаях, если другие меры не приносят успеха.

– Умеете вы утешить.

– А я вас тоже узнал, – переменил тему лектор. – Вы директор школы в Сулянках. Ведь так? Вот имя и отчество ваши запамятовал.

–Антон. И можно без отчества. Давно вы здесь?

– Больше полугода. На меня дал показания мой начальник. Его арестовали еще зимой. Он большевик с дореволюционным стажем, лично был знаком с Каменевым, если вы понимаете. Ему инкриминировали создание антипартийной группы и так далее. Он, как и я, человек пожилой, слабого здоровья, оговорил кого смог. Нас набралось более двадцати. Все, естественно, признались. Должен скоро начаться суд. Но у начальника был застарелый туберкулез, еще с царской каторги. В условиях тюрьмы обострился. И, пожалуйста, летальный исход. Дело-то наше развалилось. Остальные, как и я, мелкие сошки.

Не тянем на крупный процесс. Моих подельников перевели куда-то, а я так тут и застрял.

Иван Иванович сходил помочить под краном тряпку и вернулся к Антону.

– Не ожидал я вас здесь увидеть, – сказал он, возвращая тряпку на лоб Изломину.

– От тюрьмы и от сумы...

– Верно, верно.

Антону и впрямь стало полегче. Иван Иванович ещё посидел с ним немного и вернулся на своё место. Антон долго ворочался, пытаясь дать отдых измученному телу. Уснул уже поздно, под самое утро. И поэтому не сразу сообразил, что от него хотят, когда конвой пришёл за ним еще до рассвета. Даже мелькнула мысль о расстреле. Но его повели знакомыми коридорами. И через несколько минут Антон сидел напротив Торкина.

– Соскучились? – поинтересовался тот, добродушно улыбаясь.

– Не спится вам? – вместо ответа спросил Антон.

– А вы как думали? Охрана государства рабочих и крестьян от происков врагов осуществляется круглосуточно.

Выдав очередную банальность, следователь посмотрел в свои бумаги.

– Ну что же. «Вернемся к нашим баранам», так сказать. У вас было время подумать. Вы, надеюсь, думали? Да? Или нет? Будете продолжать запираться или разоружитесь перед партией? Шучу, шучу. Но, как говорится, в каждой шутке...

Торкин выглядел на удивление бодрым, учитывая ранний час. А ведь прошлым вечером он засиделся за полночь. И не за документами, а за бутылочкой крымского марочного вина. Да еще в женском обществе.

– Вы прямо лучитесь энергией, как электричеством подзарядились.

– Так. Вижу, что чувство юмора у вас не отбили. Значит, плохо старались. Надо будет сделать им выговор. Шутка! Не смотрите на меня столь презрительно. Просто у меня на редкость хорошее настроение. И я верю, что все у нас с вами получится. Не качайте головой, Изломин. Я правду говорю. Ну-с, к делу. Мы остановились в прошлый раз на двадцатых годах. После увольнения из армии вы поселились в Москве и стали работать в школе. Какой?

– Тогда она назвалась Трудовой школой имени писателя Толстого. А сейчас у нее номер, но я его не знаю.

– Номер у нее двадцатый. Вы вели там немецкий язык. Не припомните, с какого по какой год?

Антон уже притерпелся к манере следователя проверять все и вся и даже не злился, как раньше. До побоев.

– С двадцать второго по двадцать четвертый.

– А в университет вы поступили в 1926 году. Что поделывали еще два года?

– Работал в этнографическом музее.

- Неувязочка выходит, гражданин Изломин. Ваша трудовая книжка действительно находилась там, а вот вас самого не было. С двадцать четвертого по двадцать шестой год. И есть предположение, что занимались вы совсем другими вещами, не имеющими к этнографии никакого отношения.

– Не понимаю вас.

– Да прекрасно вы все понимаете. Дурака не валяйте. Вам знакомо такое название, как МОЦР или «Монархическое объединение Центральной России»? Запамятовали? А ведь вы были членом этой самой организации. И именно по ее поручению выезжали из страны во Францию в 1924 году. Отрицать, надеюсь, не будете?

Антон молчал. Он ездил тогда в Париж и пробыл там полтора месяца. Вот только границу пересекал нелегально. И никаких следов этой своеобразной командировки остаться не должно. По крайней мере, тех, до которых мог добраться Торкин.

– Отвечайте! – настаивал тот, буравя Антона взглядом. – Молчите? Сказать нечего? Вы встречались там с лидерами Белого движения! Что, Изломин, не отпереться?

В двадцатые годы Антон действительно привлекался к операции «Трест». В МОЦР его направило ОГПУ. Сама операция была секретной, а после ее раскрытия прекращена. Несколько последующих лет стояла тишина. И много позже был арестован Якушев, один из руководителей МОЦР и активный участник операции чекистов. Антон же не играл такой большой роли. А поди же, добрались и до него.

– Слушайте, гражданин следователь, я давал подписку о неразглашении, которая еще действует. И мое участие в чем бы то ни было вам могут объяснить там, в Москве. Если сочтут нужным.

– Уже сочли. Иначе откуда бы я знал эту информацию, – возразил Торкин. – Я не требую от вас подробного рассказа о вашей вредительской деятельности в подпольной монархической организации. Меня интересует другое. Когда ездили в Париж, ваш дядя давал вам отдельное поручение? Вспоминайте! И учтите: от степени вашей правдивости зависит очень многое. А для вас - сама жизнь.

– Он не давал мне личных поручений, кроме одного, - Антон сделал паузу.

– Говорите, я весь во внимании.

– Привезти пару бутылок Божоле.

Торкин очень быстро для своей комплекции вскочил и, перегнувшись через стол, нанес Антону удар кулаком. Он пришелся по скуле. И Изломин едва не свалился с табурета. В кабинете установилась тишина. Торкин брезгливо вытирал носовым платком руку. Антон приходил в себя. Наконец следователь заговорил:

– Было бы вам известно, что сержусь я редко, но вам удалось вывести меня из себя. Послушайте, что я вам скажу. И можете быть уверенным, я не часто открываю карты и говорю начистоту с подследственными. Допускаю, что жизнь вас не интересует и вам на нее плевать. Допускаю также, что вы готовы встать к расстрельной стенке. Изредка подобные типы мне приходилось встречать. Но объясните мне. Зачем? Кого вы спасаете? Столярова? Не верю, что вы настолько наивны. Все уже решено. Там, на верху.

Торкин ткнул пальцем в потолок.

– Что вы ерепенитесь? Не пойму. Вашего дядю доставят в СССР совсем скоро. И будут судить. Ваши показания для процесса важны. Это правда. Но не абсолютны. Не захотите - не надо. Пойдете по этапу своим порядком. Вдруг окажется, что вы создали у себя в школе подпольную организацию, чтобы нравственно калечить подрастающее поколение. Вы завербовали в нее учителей вашей школы. Кто-то из них обязательно даст нужные показания. Не сомневайтесь. И поедете вы валить лес. Только не здесь, а подальше. В Сибирь.

Антон мрачным взглядом посмотрел на Торкина.

Тот закурил, прошелся по кабинету, затем присел на край стола и склонился к подследственному, стремясь придать своим словам дополнительную убедительность.

– Слушайте меня внимательно! Я приехал получить от вас согласие: дать показания на вашего дядю. Причем не бредовые, выбитые вместе с зубами, а четкие, доказательные, не вызывающие вопросов. И если я их не получу, меня ждет взыскание. Может быть, понижение по службе. Обещаю вам, что в таком случае я законопачу подальше не только вас самого, Изломин, но и всех, кто касался вас хоть каким-то боком. Можете мне верить!

И Антон поверил. Такое случалось сплошь и рядом. Удивляться было нечему. Говорить такому, как Торкин, о несправедливости - что кидать горох об стену. Следователя это просто позабавит. Изломин сидел, уставившись в пол, и Торкин с удовольствием наблюдал за ним.

«Дожму сейчас тебя, сволочь, - злорадно думал следователь. - В ногах валяться станешь. На коленях умолять, гад!».

Он ждал ответа, продолжая сидеть на столе.

Антон поднял голову, легко поднялся и левой рукой обхватил Торкина за шею, нагибая к себе. Правой он, потянувшись всем телом, схватил ручку с пером со стола и приставил ее к горлу следователя. Тот попытался вырваться, но Изломин держал его крепко. Торкин непроизвольно хрюкнул.

– Тихо, – прошипел Антон в его ухо. – Сейчас воткну в тебя собственную ручку. И – привет! Ничего тебе не будет грозить: ни понижение, ни повышение. Жизнь за жизнь!

Он надавил пером и проткнул кожу. По горлу следователя потекла тоненькая струйка крови.

– Тебе ясно? То-то.

Антону показалась в тот момент очень заманчивой идея убить Торкина и покончить со всем одним махом. Человек более импульсивный совершил бы месть не раздумывая, не мучась сомнениями. Антон таким не был. Ему потребовалось сделать над собой усилие, а счет шел на секунды. Занятый внутренней борьбой, он не услышал, что к нему подошли сзади. И чья-то лапища перехватила его руку, зажав, словно в тисках. Это был Кирпичников, умеющий, оказывается, подкрадываться совсем тихо. Не иначе как стоял за не плотно прикрытой дверью и прислушивался. Обезоружив Антона, он скучающе ткнул ему кулаком в подбородок и отправил на пол. Почти без сознания.

– Чего долго-то так? – попенял сержанту Торкин с покрытым красными пятнами лицом, двумя трясущимися руками расстегивая верхнюю пуговицу рубашки…

После обеда слегка отошедший от побоев Антон был снова водружен на табурет в кабинете следователя. В целях безопасности руки его теперь сковывали наручники. Торкин, белея перевязанной медицинским бинтом шеей, сидел, отгородившись от подследственного столом. Все острые предметы тоже были убраны.

Торкин редко был собой недоволен. Всегда у него находился тот, кто ему помешал все сделать как надо, на «отлично». Сейчас свалить вину возможно разве лишь на Кирпичникова. По всему выходило, что он пережал. Слишком надавил на Изломина. И едва не поплатился собственной жизнью.

«Вот тебе и интеллигент. Орудует, что твой диверсант, - подумал он, сердясь на себя, что не раскусил Изломина до конца. - Хорошо, что подстраховался, поставив за дверью сержанта».

Будь директор школы полностью в его власти, он бы показал ему, что бывает с теми, кто покушается на жизнь и здоровье сотрудника органов. Увы, такой власти у него сейчас не было. Приходилось продолжать работу, оставив месть на потом.

Разговор следователь начал не сразу: нагнетал напряжение, буравя Антона хмурым взглядом.

Решив, что помолчал достаточно, сказал размеренно, выделяя каждое слово:

– Гражданин Изломин! Если вы дадите показания на вашего дядю Столярова Дмитрия Сергеевича и выступите на процессе, я могу обещать вам небольшой срок, лет до пяти. С последующей амнистией. Карьера директора вам больше не светит, но это малое зло. Станете учительствовать, как прежде. Устроит вас это? Не спешите отвечать. Подумайте.

Торкин испытывающе смотрел на Изломина и думал: «Попытается хитрить? Наверняка. Ладно, поиграем, гражданин Изломин, поиграем. Как там говорится? Увяз коготок – всей птичке пропасть? И ты у меня увязнешь, сердешный друг. Никуда не денешься. Это ясно как день. Будешь ходить по веревочке!».

– Отвечать сейчас?

Он услышал тихий, но несломленный голос Антона.

– Нет. Почему же? Даю вам время подумать до завтра. И это последний срок, когда можно изменить вашу будущность. Закурите? Нет? Ну, как хотите.

Торкин снова сделался вежливым и добродушным.

Глава пятая. Ксения

Ксения Всеволодовна Рудина родилась и выросла в Москве. Ее отец - полковник царской армии, в конце войны был тяжело ранен в ногу и комиссован. После Октябрьской революции он признал Советскую власть и пошёл ей служить. Работал в разных учреждениях, пока не перешел в Наркомат по военным и морским делам. Несмотря на то, что отец Ксении занимал немаловажную должность, достаток семьи был небольшим. На его иждивении находились не только больная жена и дочь, но и престарелые теща и тесть. Поэтому Ксения, окончив школу, пошла работать, освоив профессию машинистки. В 1931 году отец был арестован и осуждён по делу «Весна»11[11]. Он получил десять лет. Жить их семье стало тяжелее. Ксения крутилась, как могла. Мать тоже вышла на работу. Вскоре умер дед, за ним бабушка, и Ксения осталась вдвоем с матерью.

Тогда от родственников ещё не требовали публичного отречения. Считалось, что дети за родителей не отвечают. Однако в её анкете близкое родство с врагом народа все же было отмечено. Тем не менее, в следующем году она стала учиться в Московском библиотечном институте, продолжая подрабатывать печатаньем. В тридцать четвёртом умер в лагере отец. Мать пережила его всего на два месяца. Теперь Ксения осталась совсем одна.

Срок обучения в институте длился в то время три года. Страна нуждалась в работниках, сведущих в библиотечном деле. В тридцать пятом уже действовало обязательное распределение, но Ксении оно не коснулось. Устроиться на работу самостоятельно, несмотря на требующуюся в Москве специальность, ей не удалось. После месяца бесплодных мытарств отчаявшуюся Ксению неожиданно вызвали в управление НКВД. В сером безликом кабинете серьезный человек в строгом костюме объяснил ей, почему она оказалась безработной в стране с полной занятостью населения, и дал направление в дальнюю северную область. Так Ксения оказалась в райцентре, заняв должность заведующей библиотекой. Жила она на квартире, которую оплачивал райсовет, в чьём ведении находилась библиотека.

Такая молодая и интересная девушка, как Ксения, да еще из столицы, неминуемо привлекала мужское внимание. Ей потребовалась вся воля и решимость, чтобы отвадить назойливых кавалеров. Она ввела для себя правило, которое строго соблюдала: никаких обещаний и поощрений. Два первых года так и было. Антон Изломин стал первым исключением из ее правила. Ксения не могла не обратить на него внимание. Приятный и интеллигентный мужчина, выглядевший моложаво, появлялся в библиотеке пусть и нечасто, зато регулярно. Он принадлежал к группе активных читателей и забегал туда всякий раз, когда попадал в районный центр. Антон подчеркнуто хорошо одевался. Ксения это отметила. Выражался литературным языком. И почти всегда торопился. Еще она встречала его на различных заседаниях и собраниях. Вокруг Изломина постоянно находились женщины, молодые и постарше, особенно после назначения его директором школы. Почему-то Ксении такое внимание к нему не нравилось. Она даже злилась на него из-за этого. Их сближение проходило постепенно. В начале были короткие замечания о книгах, а вкусы у них во многом совпадали. Затем при встречах в библиотеке или вне её стен пошли обстоятельные разговоры о том и о сём. И, наконец, возникло дружеское подтрунивание друг над другом. Но Антон в прямую за девушкой не ухаживал, держал дистанцию. Можно сказать, что они приятельствовали. И на роман их отношения никак не походили. Долгое время Ксении это нравилось, потом понемногу стало раздражать. Изломин же, всегда внимательный и галантный, переходить к наступательным действия не спешил. Первой их пробуждающуюся взаимную симпатию заметила Антонина Ивановна - второй библиотекарь. Женщина как-то шепнула Ксении, что она и Изломин очень подходят друг другу. Это невинное замечание сыграло роль зажженной спички, поднесенной к сухому хворосту. Ксения призналась себе, что её тянет к Антону, и тот ей не безразличен. Будучи старше по возрасту, он порой казался её ровесником. Изломин обладал многими качествами, привлекающими девушку, и Ксения влюблялась в него всё сильнее. Но, по её мнению, объясниться надлежало Антону. Он мужчина, не она. Так её воспитали. И Ксения скрывала свои чувства. Она и не предполагала, что также поступал и Антон. Так они приятельствовали до прошлой зимы.

В феврале Ксения участвовала в «культурном десанте» по дальним селам и деревням их района. Подобные мероприятия проводились время от времени по всей стране с целью повышения культурного уровня населения. Считалось, что они были исключительно добровольной инициативой коммунистов и комсомольцев, но за их проведением бдительно следило районное и областное начальство. В «десантировании», кроме сборной агитбригады из местного Дома культуры, обычно задействовали директоров школ и библиотекарей. В тот раз районо направило Изломина. Сборы шли серьезно, будто бы собирались в настоящий санный поход. Понятное дело, что зима усложняла передвижение дорогам. Увы, выбор диктовался наличием гораздо большего свободного времени у сельчан по сравнению со страдной порой.

Вся их разношёрстная компания отправилась из райцентра в путь на нескольких санях. Сопровождала их кинопередвижка, так как культурная программа обязательно завершалась просмотром фильма. Ксения же устраивала выставку книг и рассказывала о новых изданиях. И при необходимости помогала наладить работу сельских библиотек, часто созданных на добровольных началах. Ее выступления пользовались успехом, пожалуй, у одной молодежи. Девушки и некоторые юноши обступали ее, смотрели книги, советовались. Миссия Антона заключалась в агитации колхозников к получению ими образования в заочной форме, которая тогда практиковалась повсеместно для взрослых. Сказать, что он своими выступлениями сподвигнул к обучению многих, было бы преувеличением. И все же в каждом селе находились один-два человека, которые соглашались записаться в школу. Он отвечал на самые разнообразные вопросы, касающиеся обучения, потому что «десант» стремился охватить прежде всего, те отделения колхозов, где не было своих школ. А дети ходили учиться в соседнее село. И все же большей частью Антон просто присутствовал при концерте и просмотре фильма. Ведь именно они и придавали импульс их культурной агитации. На правах старого приятеля он опекал Ксению. Совместная поездка невольно поспособствовала тому, что их чувства вышли из-под контроля.

В одной из деревень, где они появились под вечер, бригада лесорубов отмечала очередной рекорд. Два десятка молодых, разгоряченных спиртным парней, пришедших в клуб, немного накалили обычную миролюбивую атмосферу. Лесорубы громко отпускали замечания по поводу выступающих на сцене девчат и позволяли себе выкрики в их адрес. Когда им делали замечания пожилые колхозники, парни замолкали, но ненадолго. В конце концов, самый голосистый и нагловатый запустил на весь зал матерное словцо, пройдясь по фигуре одной из девушек. Не отреагировать на такое поведение было нельзя. Антон и Сеня Дементьев, участник агитбригады, вместе с завклубом вывели дебошира из зрительного зала. Тот подчинился, но пригрозил, что разберётся с каждым. Вместе с ним ушли еще двое недовольных.