Офицерский романс. На краю

Он хмыкнул. Следователю сразу не понравился этот худощавый шатен с тёмными усами, похожий на гвардейского офицера старорежимных времён. Торкин был невысоким и плотным, в возрасте ближе к пятидесяти годам, с заметным брюшком. Видимо, вследствие кабинетной работы. Волосы цвета соли с перцем он зачёсывал назад, оставляя открытым покатый лоб. Глаза у следователя были цепкие, с прищуром, однако совершенно нестрашного водянисто-голубого цвета. На гладковыбритом лице выделялись губы, мясистые и пухлые. Такие больше подошли бы привыкшему к разврату римскому патрицию, а вовсе не суровому сотруднику органов внутренних дел. Следователь, как подумалось Антону, состоял, наверное, в немалых чинах и точно не местный. Скорее всего, из Москвы. Костюмы и причёски, точь-в-точь как у него, изображались почти на каждом плакате, представлявшем типичного советского гражданина. И даже резкий аромат «Шипра» не выбивался из этого образа. И всё же демонстрируемая им манера вести разговор и вальяжное поведение указывали на столицу. Рядом с такой респектабельностью Антон явственно ощутил неприглядность собственного облика. Он был не причёсан, с отросшей щетиной на щеках и подбородке и в мятом, впитавшем запахи камеры костюме. От такого вот типа вполне можно ждать чего угодно. В том числе и вредоносных мыслей.

Попав в камеру, Антон просидел в ней три дня. Привыкал к неволе. И вот сегодня утром его привели на допрос.

– Давайте начнём, – мягким, обволакивающим тоном проворковал Торкин. – Я зачитаю ваши личные данные, а вы скажете: нет ли в них ошибок. Договорились?

Несколько удивлённый арестант ответил утвердительно. В камере ему о допросах рассказывали другое.

– Изломин Антон Юрьевич. Родились 15 июня 1898 года во Владивостоке. Социальное происхождение — из дворян. Беспартийный. Семейное положение – холост. Образование высшее филологическое. Место работы — директор Сулянской неполной средней школы. Всё верно? Я ничего не упустил?

– Да, всё верно, — подтвердил Антон.

– Ну что же, когда мы с вами таким образом познакомились, я хотел бы более подробно рассмотреть некоторые аспекты вашей биографии. Не возражаете?

Следователь вёл себя таким душкой, что Изломину поневоле сделалось жутко. Он сидел на привинченном к полу табурете в мрачной бетонной клетке, и вежливость Торкина приводила к противоположному эффекту. Антону захотелось, чтобы тот перестал притворяться и выказал поскорее свою недобрую сущность. Он заставил себя встряхнуться и быть готовым ко всему.

– Какие могут быть возражения в моём положении?

– И вопросов у вас ко мне нет?

Торкин доброжелательно посмотрел на Изломина, как бы посылая ему совет быть посмелее. Антон решил тому последовать.

– До сих пор я так и не услышал, в чём меня обвиняют.

– Хорошо, хорошо! Не буду делать из вашего обвинения тайну.

Торкин вновь хмыкнул. Только погромче.

– Вас, гражданин Изломин, обвиняют в заговоре, направленном на свержение Советской власти.

Если бы сейчас потолок обрушился на голову Антона, он и то был бы поражён меньше. Подобное обвинение грозило ему не десятью годами лагерей за политическую незрелость или какое-нибудь вредительство (на что он надеялся), а самым настоящим смертным приговором. Он обещал себе не унижаться и не задавать глупых вопросов. И всё же не сдержался, спросил:

- Как же это возможно? Какой заговор? Я живу в глуши и учу детей.

После таких вот вопросов, как явствовало из рассказов бывалых людей в камере, следователь должен был бы заорать на арестанта, обзывая мразью, сволочью или какими-то ещё непечатными словами из своего «богатого» лексикона, а то и врезать кулаком по классово чуждой морде. Для острастки, чтобы не умничал. Торкин ничего подобного делать не стал. Он удовольствовался ехидной улыбочкой и сказал:

– Как случилось, я и собираюсь узнать. С вашей, естественно, помощью.

Дав Антону минуту на примирение с действительностью, следователь продолжил:

– Не переживайте вы так. Вон как побелели. Вашу вину мы докажем. Обязательно. Проведём следствие со всей необходимой тщательностью. Беспристрастно. В рамках социалистической законности, разумеется.

Антон подавленно молчал.

– В каждом конкретном случае лучше перебдеть, чем оставить на свободе врага советской власти, — менторским тоном сообщил ему Торкин. – А насчёт вашей глуши тоже мысли имеются. Надо будет посмотреть, чему вы учили советских детей. Так-то. Но это всё потом. Пока меня интересует исключительно ваше прошлое. Давайте плясать от печки.

Согласие Антона не требовалось. И он опять промолчал. Он смотрел, как следователь копается в бумагах. Папка с его делом была толстой. Ему стало интересно: что же там такое написано? Он уже был осведомлен, что первыми в дело ложатся доносы, а затем показания самого обвиняемого. Их выбивали, применяя пытки. Обычно таких материалов становилось достаточно для обвинения и приговора. Так работало следствие. Торкин демонстрировал иной подход. Оставалось выяснить: зачем ему это? Какой результат он желает получить? Антон ждал.

– Для начала расскажите о своём образовании. Чему и где учились.

– в Третьем Московском кадетском корпусе и Тверском кавалерийском училище.

– Когда окончили училище?

– В 1916 году.

– Продолжайте.

– В 1931 году окончил филологический факультет МГУ.

Торкин не упустил случая выдать сентенцию:

– Советская власть предоставила вам возможность получить высшее образование. Вы должны были ценить это, а не выступать против.

– Я ценил и ценю, — не согласился Антон.

– К вопросу о вашей лояльности мы ещё вернёмся. А пока скажите мне: чем занимался ваш отец?

– Он был военным. И погиб в 1905 году под Мукденом.

– В каком чине?

– Капитан.

– А ваша мать? Изломина, урождённая Глумина Ольга Сергеевна, 1875 года рождения, оперная певица. Из мещан. Где проживает сейчас?

– Она умерла.

– Из чего вы делаете такой вывод?

– Об этом мне сказал мой дядя. Её брат.

– Точнее. Кто? Назовите его имя полностью.

– Мне рассказал мой дядя. Дмитрий Сергеевич Глумин. Сейчас носит фамилию Столяров.

– Откуда у него такие сведения?

– А вы не знаете? – Антон позволил себе иронию. – Он служит в НКВД.

– Мы-то знаем. Я спрашиваю у вас. Так откуда?

– Он мне не говорил. А я и не спрашивал.

– Гражданин Изломин, — сказал Торкин, — мне глубоко импонирует ваша манера отвечать кратко и строго по существу. И всё же давайте остановимся на вашей матушке поподробнее. Как известно, она вторично вышла замуж за шведского дипломата. Что было дальше?

– Он увёз мою мать в Стокгольм. После революции я не получал от неё известий.

– А вы отдаёте себе отчёт в том, что одно наличие родственников за границей может расцениваться как отягощающее вашу вину обстоятельство?

Торкин выдвинул вперёд подбородок и округлил глаза. Впрочем, ответа он не ждал. Спросил снова:

– Ладно. Скажите, когда она умерла?

– Шесть лет назад. Узнал я об этом спустя год.

– Отчего? Не знаете?

– Грудная жаба.

Торкин скорбно прикрыл веки. Но тут же оживился:

– Кроме дяди по матери, у вас остались и другие родственники. Не так ли?

– Да. Брат отца и его жена. Но я давно с ними не общаюсь.

– И напрасно, Антон Юрьевич. Родственные узы надо уметь сохранять.

– Чтобы стало больше подследственных?

– А вы остры на язык. Но здесь вашего остроумия никто не оценит, гражданин Изломин. Давайте продолжим. Брат вашего отца Андрей Васильевич Изломин, 1863 года рождения. Бывший директор классической мужской гимназии и до сих пор продолжает работать в школе. Женат, двое сыновей. Оба погибли. Есть ещё ваша бабушка, вдова полковника царской армии.

Торкин проговорил эти слова таким тоном, будто бы прикидывал: стоит ли и её привлечь к заговору?

– Я повторяю, что давно с ними не общаюсь, не встречался и не вступал в переписку. Это легко проверить.

– Всё, что нам нужно, мы уже проверили, — тон следователя повысился, стал жёстче. - А надо будет, проверим ещё. Вы близко общались со Столяровым? Тому есть свидетельские показания.

– Я этого не отрицаю, — сказал Антон.

– Вот и правильно. Зачем же отрицать очевидные факты.

Затем следователь резко сменил тему:

- А вы, я вижу, давно посматриваете на папиросы. И не просите. Отменная выдержка, должен сказать. Хотите курить – курите.

Торкин придвинул пачку папирос «Дюшес» на край стола, поближе к Антону. Туда же определил и пепельницу. Сам за время допроса успел выкурить не одну. Курил он очень аппетитно, со смаком, пуская дым колечками. Антон последнюю папиросу выкурил еще до своего ареста. И курить ему хотелось. Но признаваться в своей слабости он не собирался. Вовремя вспомнил, как отчитывал юных курильщиков, и внутренне улыбнулся.

– Спасибо, я не буду.

– Что так? – участливо спросил следователь. – Вообще не курите? Или здоровье не позволяет?

Вопрос выходил провокационный. Как ни ответь, всё одно скажешь неправду.

– Курю, но сейчас не хочу.

– Может, и правильно. В тюрьме особо не покуришь. Лучше отвыкать, — тут же согласился с ним следователь.

– Однако продолжим. С Дмитрием Сергеевичем Столяровым у вас были общие дела?

Антон напрягся. Его подозрение подтвердилось. Торкин копал под дядю Митю.

– Насколько я знаю, — сказал он, — мой дядя служит в Иностранном отделе НКВД. Почему бы вам не адресовать этот вопрос прямо ему?

Изломин готов был к тому, что Торкин, сжимающий в руке тяжёлое пресс-папье, ударит его им по голове. Но и у следователя выдержка оказалась отменная. Ведь по глазам видно, как чесались у него руки. Вместо этого он встал и отошёл к решетчатому окну. Оттуда Торкин молча рассматривал Антона, о чём-то размышляя. Наконец сказал:

– Хорошо, вернёмся к вам. До революции картина ясная: учились. Затем воевали. Напомните: где?

– На Кавказском фронте. С декабря шестнадцатого и до полного развала.

– А потом?

– В ноябре 1917 года вместе с Сибирским казачьим полком, в котором служил, ушёл на Кубань. Затем перебрался по морю в Крым. Там я вступил в Белую армию.

Следователь снова уселся за стол.

– А поведайте-ка мне о том славном времени, когда вы служили у белых. Ведь длилось это довольно долго.

– Больше двух лет. До освобождения Крыма большевиками. В моей анкете об этом написано очень подробно.

– Скольких красноармейцев вы убили?

– Как это? – не понял Антон. – В бою? Не считал.

Торкин смотрел на него с подозрением.

– Расскажите-ка мне о своей подпольной деятельности в те поры. Не чинитесь, Антон Юрьевич. Хочу послушать своими ушами.

Изломину не в первый раз приходилось рассказывать заведомую неправду о том, что он делал тогда и чего не делал. Он привык говорить об этом самым искренним тоном. Глядя прямо в глаза следователя, Антон начал:

– Я стал помогать подпольной большевистской организации в Крыму весной 1920 года. После ранения меня признали ограничено годным и направили служить в контрразведку. В то время ко мне обратился доктор Меркулов. Он работал в госпитале, где я лечился, и одновременно являлся членом подпольного большевистского комитета. Осведомленный о моём нежелании продолжать воевать против красных, доктор попросил меня оказывать ему помощь и снабжать сведениями, которые были нужны подпольщикам. Этим я занимался до самого ноября. Затем…

– Достаточно! Дальше всё как по писаному. Вы дождались прихода Красной армии, и семья воссоединилась. Прямо рождественская история! Знаете? Писались такие для маленьких деток при старом режиме. А хотите? Я скажу вам своё ви́дение тех давних событий.

– Разве вам нужно моё разрешение?

– Вы правы, оно мне не требуется, — Торкин оторвался от бумаг. - Столяров и вы, Изломин, рассудили так: победят красные, дядя на коне, если же белые, то — вы.

– Мой дядя служил в Особом отделе Южфронта, а я был в скромном чине поручика. Вы серьёзно считаете это равноценным обменом в случае перехода фортуны на другую сторону?

– Я ничего не считаю, — отрезал Торкин. – Моё дело — выяснить истину. Ваши связи в Белой армии, может быть, просто ещё не выявлены. Но мы ими займёмся.

Пообещав это, следователь сказал:

– В декабре двадцатого вы начали службу в Красной Армии. А попали туда при содействии вашего дяди. Служили в Туркестане в отдельном конном дивизионе до весны 1922 года. Демобилизовались в должности командира эскадрона. Всё верно?

– Да.

– И после демобилизации вы вернулись в Москву. Сказать вам зачем?

– Жить, — пожал плечами Антон.

– Чёрта с два! Чтобы вести свою подрывную деятельность в самом сердце нашей Родины!

В голосе Торкина прозвучали пафосные нотки.

– Вы шутите? – поразился Антон.

– Я совершенно серьёзен. И склоняюсь к мысли, что вы, Изломин, опытный и хорошо законспирированный враг.

Торкин выбросил вперёд руку с вытянутым указательным пальцем, направленным на Антона. Этот обвинительный жест вышел у него несколько комично. Видимо, он и сам почувствовал это и безо всякого перехода спросил:

– А когда в последний раз вы видели Столярова Дмитрия Сергеевича? Отвечать! Быстро!

Последние слова следователь прокричал, привстав со стула.

– В тридцать четвёртом. Я приезжал тогда в Москву во время отпуска.

– Нет, позже! В 1937 году! Разве вы забыли?

– Погодите, гражданин следователь, — удивился Антон. – Я знаю, что мой дядя уехал тогда в длительную командировку в Европу. С того времени мы с ним не виделись и не переписывались. Если он и приезжал обратно, я о том ничего не знаю. Поинтересуйтесь у его начальства.

– Я тебе сейчас поинтересуюсь, — брюзгливо бросил Торкин. – Значит, вы не видели своего дядю с 1934 года? Хорошо, будем с этим разбираться. Правда восторжествует в обязательном порядке. И вы, Изломин, даже не надейтесь на снисхождение. Его не будет.

Антон лишь пожал плечами. Он не сомневался в том, что иного мнения у следователя НКВД просто и быть не могло. Допрос продолжался. И Торкин то и дело возвращался, ища нестыковки и несовпадения в показаниях Антона. Он очень искренне огорчался при их отсутствии и пытался заменить собственными инсинуациями. Лишь когда Антон окончательно отупел от вопросов, Торкин сжалился. То ли над ним, то ли над собой.

– Знаете, что? — сказал он, сладострастно попыхивая очередной папиросой. - Давайте сделаем перерыв. Ступайте! Пока вы ничем мне не помогли. Совершенно! Это скажется на наказании. Надо бы вам задуматься о своей участи.

С таким напутствием Антон был выдворен из кабинета. Под конвоем, со вспухшей от четырёхчасового допроса головой он возвратился в свою камеру.

Когда за арестованным закрылась дверь, Торкин докурил папиросу, о чём-то размышляя, раздавил гильзу в пепельнице и взялся за телефон. Через коммутатор он дозвонился в Москву, на Лубянку и сообщил невидимому собеседнику, что знакомство с подследственным состоялось.

– И как впечатление? – поинтересовался тот.

– На первый взгляд Изломин - простак, интеллигентик вшивый. Но может оказаться и с двойным дном. Пока ещё не ясно. Поэтому попробую с ним поработать и о результатах доложу.

На вопрос из Москвы о возможности вербовки следователь ответил неопределённо. В том смысле, что последующие события покажут, стоит ли брать Изломина в разработку.

Глава третья. Метод Торкина

– Ну и как он держится? – спросил Торкин.

Следователь сидел на диване в кабинете начальника областного управления НКВД майора5[5] Решетилова и смотрел на сержанта Крупенникова, стоя́щего по стойке смирно у самых дверей. Сам хозяин кабинета наблюдал за развёртывающейся перед ним мизансценой из-за стола в удобном кожаном кресле. Он еле сдерживал улыбку, видя безуспешные потуги на мыслительную деятельность своего подчинённого. Василий Кирпичников, тридцати лет, пришедший в органы по рекомендации обкома комсомола и бывший до службы рабочим-металлургом, был незаменим там, где нужна грубая сила. А вот мыслительные процессы протекали у него вяло, что, по мнению Решетилова, положительно сказывалось и ещё скажется на его карьере. Сейчас Василий пытался доложить о выполнении данного ему поручения, а вопросы важного следователя из Москвы сбивали с толку. Побаиваясь начальства, Кирпичников откровенно маялся от непонимания, но виду старался не подавать, только слегка вертел массивной шеей в тесном воротнике гимнастёрки.

– Не понял вопроса, – наконец выдавил из себя сержант, запустив глаза в потолок.

– Я что, изъясняюсь на латыни? – удивлённо спросил Торкин, обращаясь уже к Решетилову.

– Как ведёт себя заключённый во время сеансов? - перевёл Решетилов на понятный подчинённому язык, содрогаясь от внутреннего смеха.

– Обыкновенно, – пожал плечами Кирпичников. – В основном молчит, а иногда ругается. Но вы же сказали, что его бить надо осторожно. Костей, значит, не ломать и внутренности не повредить. Так что он полежит на полу, оклемается и – в камеру.

– На вопросы отвечает? – снова спросил Торкин.

– Вы сказали, что вопросы задавать не обязательно.

На лбу Кирпичникова выступил пот.

– Что же вы его молча бьёте?

– Почему молча? – обиделся сержант. – Требуем, чтобы он сознался в антисоветской деятельности.

– Сознался?

– От такого битья только хилые сознаются. А этот крепкий. Конечно, если его через «мясорубку» пропустить, – мечтательно произнёс Кирпичников. – Тогда да, во всем сознается. Точно.

– Через мясорубку вашу мы его пропускать не будем. Ушибы там, синяки – еще ладно. Короче. Бейте, чтобы без большого ущерба здоровью. Уяснили, сержант? – строго спросил Торкин, подавшись с дивана.

– Мы так и бьём, товарищ капитан. Как вы велели. Допрашиваем, значит, каждый день по два часа.

– А странного ничего в поведении Изломина не замечали?

– Чего странного?

– Ну, не знаю.

Торкин снова откинулся на спинку дивана.

– Я же вас спрашиваю. Если что есть странное, оно сразу в глаза бросается. Необычное что-то. Понимаете?

– Так точно, понимаю. Вроде ничего такого не было. А! Вспомнил!

Кирпичников радостно улыбнулся, точно подумал о чём-то очень хорошем.

– Он на иностранных языках ругается.

– Ты что, Кирпичников, знаешь языки?

Теперь удивление выразил его начальник.

– Никак нет, товарищ майор. Я попросил младшего лейтенанта Корнеева. Этот Изломин всегда одинаковые слова говорит. Я их запомнил и записал. А Корнеев на русский перевел.

– Ну, ну. Продолжай, - заинтересовался Решетилов.

– Чаще он по-немецки ругается: «Шайсэ». Чёрт по-ихнему. И еще говорит: «Бляйб мир вом ляйб». Отвяжись, значит. И обзывается: «Ихо де пута». Но Корнеев сказал, что это не на немецком.

— Это на испанском, - пояснил Торкин. – Означает: сын шлюхи.

— Вот гад! - Кирпичников сжал кулаки. Но, видя, что оба начальника улыбаются, и сам выдавил на лице улыбку.

– Так нам продолжать, товарищ капитан? – спросил он Торкина.

– Продолжайте! Только помните: обходиться без увечий!

– Есть!

– Хорошо, ступай, – разрешил Решетилов.

И заметно повеселевший Кирпичников покинул кабинет, аккуратно и без стука закрыв за собой дверь.

– Каков экземпляр? – спросил Решетилов. – Дуболом редкостный. Спецшколу еле-еле закончил. Зато усерден, исполнителен и точен. Лишнего себе не позволит. Не нарадуюсь.

– Не стучит на тебя?

Торкин по обыкновению пускал дым кольцами.

– Ты знаешь, не стучит. Сам удивляюсь. Предан начальству. Хоть в пример его другим ставь.

– Славный паренёк, - согласился Торкин.

Майор госбезопасности Решетилов принял управление в январе этого тридцать восьмого года, а раньше служил в центральном аппарате и с Торкиным приятельствовал. Формально его сегодняшняя должность выглядела понижением. А на самом деле, (и Торкин был в курсе), Решетилова отправили куда подальше, чтобы сохранить такого ценного кадра от гнева Ежова, начавшего в конце своей деятельности на посту наркома внутренних дел уничтожать всех, до кого мог дотянуться. Без разбора. Теперь, после смены руководства6[6], он рассчитывал на скорое возвращение в Москву из этой Северной Тьмутаракани. И содействие проводившейся операции, инициированной из Москвы, особенно пройди она успешно, могло стать для него ещё одним шагом к переводу на прежнее место службы. Потому Решетилов приказал своим сотрудникам оказывать московскому следователю полное содействие. А сам Торкин стал завсегдатаем кабинета начальника. Кроме общих трапез, возобновившихся после приезда следователя в область, они часто угощались горячительным прямо в кабинете Решетилова. Оба любили смаковать хороший армянский коньяк, закусывая его ломтиками лимона с сахаром.

– Время вроде бы есть, – жаловался Торкин приятелю, с приятностью щурясь от вкуса лимона во рту. – А начальство, как всегда, торопит. Им и положительный результат дай, и закончи всё побыстрее. По-хорошему этого Изломина недельки две надо бы промариновать в одиночке, чтобы к нему ни одной новости не просочилось. Сидел бы он и мучился. Гадал бы: что да как? А после взять в полный оборот суток так на двое – трое. И спать не давать, и есть. Затем посадить в общую камеру, да пустить слушок, что он, де, стукачок. Ему и в камере уголовнички холку-то намнут. Вот тогда он поплывёт и будет готов для вербовки. Дай ему в ад кромешный опущенному, надежду, он и воспрянет. Что не поручи, все выполнит, всех сдаст. Добровольно, с радостью. Ещё и стараться будет, подлец, инициативу проявлять.

– И что тебе мешает?

– Приказ у меня, самого Фриновского7[7]: «Не трогать до нового указания. Работать с ним бережно». Он на процессе его дядюшки должен стать ключевой фигурой. Ничего, скоро возьмусь за мужичка всерьёз. Буду дожимать, чтобы дал добровольное согласие на сотрудничество. Столярова этого не сегодня – завтра возьмут и привезут в Москву. Вот когда племянник и понадобится.

– А если не привезут? – лениво спросил Решетилов. – Сам знаешь. Всяко бывает. Пристрелят по необходимости. Прямо там, за границей. Тогда что?

– Именно в таком случае и выйдет вперед наш племянничек. Его будем судить вместо дядьки. А собаке - собачья смерть. Но должен быть процесс, чтобы другим неповадно было.

– Ты справишься, Вася. Я в тебе не сомневаюсь, - майор поднял большой палец. – Ты и не таких зубров скручивал. А Изломин что? Дилетант. Свернешь его в бараний рог.

- Не скажи, - задумчиво протянул Торкин. – Не прост племянник. Ох, не прост. Придётся с ним повозиться. Придётся. И действовать не грубо, не в лоб, а потихоньку - помаленьку.

Ты вот что, Леонид, позвони-ка в район. Пусть они пока не активничают. Никаких ярлыков и аутодафе́8[8]. Этого не нужно. Пусть говорят, что Изломин проходит по важному делу как свидетель. И арест его – превентивная, а главное - временная мера.

– Я и так им приказал сидеть тихо, без кликушества. Но проконтролирую. Не беспокойся. Будет там тишина. Ты мне лучше скажи: отчего такой кипеш поднялся? Я этого Столярова плохо знаю.

– И я не лучше. Это же Иностранный отдел. Элита, мать их задери. Он при Дзержинском начинал. Служил под началом Артузова9[9].

– Сейчас это не слишком хорошая рекомендация, – усмехнулся Решетилов.

– Так и есть. Столяров был в командировке за границей все эти годы. Давал результаты. Но обнаглел настолько, что стал поучать оттуда, как надо работать. Фриновский на него взъелся и приказал вернуться. Тот – бежать. Ну и завертелось дело.

– Ромбик тебе оно не принесёт?

Решетилов щелкнул пальцем по петлице.

– Хорошо бы, – мечтательно закатил глаза Торкин.

Он был уверен, что в свои сорок семь лет давно пересидел как звание, так и должность.

Василий Аверьянович Торкин прошёл славный путь от рядового уполномоченного до старшего следователя без взлетов и падений. У него было самое что ни на есть правильное происхождение: потомственный рабочий. Это позволило Василию закончить рабфак и юридический институт. Мало кто в управлении знал, что начинал свою трудовую деятельность Торкин адвокатом. Но пробыл им он недолго. На толкового парня обратило внимание партийное руководство. И по разнарядке Торкин был направлен на работу в ОГПУ. От прежнего рода занятий он сохранил лишь иезуитскую вежливость при допросах и пристрастие к театру, проявившееся у него в молодые годы. Сказать, что Торкин был службист, это ничего не сказать. Он работал виртуозно, с огоньком. Не было случая, чтобы Василий Аверьянович не расколол подследственного и не заставил его признаться в совершенном злодеянии.