Попаданка в злую гувернантку. Волчата Северного альфы

— Подойди, — приказал повар.

Девочка не двинулась.

Я осталась на месте.

— Можешь ответить оттуда. Как выглядел кувшин после молока?

Она покосилась на повара.

— Обыкновенно.

— Серебро оставалось?

— Нет.

— Запах?

— Сладкий.

— Как мёд?

— Нет. Как цветы, которые ставят к покойнику.

По кухне прошёл шорох. Кто-то перекрестился знаком из трёх точек.

— Какие именно?

— Белые, госпожа.

— Лунницы, — сказал Тарен.

Мора, шедшая позади, резко остановилась.

— Их привезли к годовщине госпожи Лавены. Корзину поставили в часовне.

— Когда?

— Осенью.

— Тогда же начались кошмары Нэль, — сказала я.

— Лунницы не ядовиты, — возразил повар. — Их заваривают от жара.

— А порошок умеет пахнуть?

Никто не знал.

Тарен велел Дорну забрать из часовни все оставшиеся сухие цветы и найти записи о доставке. Повар отправил девочку с обожжёнными руками показать корзину. Она прошла мимо меня боком, прижавшись к столу, и я отвернулась, чтобы не заставлять её протискиваться ещё теснее.

— Вы разговариваете со слугами, будто они дети, — заметил Тарен, когда мы снова оказались в коридоре.

— Вы разговариваете с детьми, будто они солдаты.

— Это Север.

— А им всё равно девять и шесть.

— До десяти лунорождённый должен уметь владеть телом в двух обличьях. На границе это вопрос жизни.

— Значит, Риан слышит не только, что отстаёт от остальных. Он слышит, что из-за этого может умереть.

Тарен ничего не ответил.

Риан шёл впереди рядом с Дорном. Наверняка слышал каждое слово. Волчий слух не требовался: мы не особенно старались говорить тише.

Детская дверь была украшена вырезанными по дереву волками. Два взрослых зверя стояли по бокам, между ними теснились волчата с непропорционально большими лапами. У одного не хватало уха. След выглядел старым, края успели потемнеть.

— Я отломал, — сказал Риан, заметив мой взгляд.

— Зачем?

— Он был похож на меня.

— У тебя оба уха.

— Теперь.

Я решила не спрашивать.

Дорн отпер дверь. Из комнаты пахнуло пылью, холодным воском и чем-то сладким, едва заметным. Тем самым запахом цветов возле покойника или просто моей внушаемостью.

Окон не было видно. Плотные тёмные шторы закрывали всю дальнюю стену, поверх них изнутри стояли деревянные ставни. Даже днём помещение освещали две коптящие лампы. Между кроватями висел тяжёлый полог, разделявший комнату пополам. На стороне Риана стоял узкий стол, полка книг и сундук. На стороне Нэль — маленький шкаф, кукольный дом и кровать с высокими резными спинками.

— Откройте ставни, — сказал Тарен.

Дорн подошёл к окну. Подёргал засов.

— Заколочено.

— Снаружи?

— Изнутри.

Три железные скобы пересекали створки. Шляпки гвоздей были забиты глубоко, вокруг дерева остались свежие вмятины.

— Когда это сделали? — спросил Тарен.

Мора подошла ближе.

— Я не знала.

— В доме забивали железо, а вы не слышали?

Она побледнела.

— Здесь постоянно чинят ставни. После бурь…

— Эти окна выходят во внутренний двор.

— Я не знала, — повторила она.

Риан остановился возле своей кровати.

— Она сказала, окно нельзя открывать.

— Почему? — спросила я.

— Женщина увидит.

— Женщина без лица?

— Нет. Ты.

Конечно.

Лиора не просто запирала детей в темноте. Она дала каждому свою причину бояться света: Нэль — что её найдёт женщина, Риану — что сестре навредит гувернантка. Очень удобно. Испуганные дети сами защищали клетку.

Тарен взял у Дорна небольшой лом. Первый гвоздь вышел вместе с длинной щепой. Второй поддался хуже. На третьем металл согнулся, и пальцы Тарена потемнели. Когти вошли под шляпку, дерево хрустнуло.

Риан смотрел, не моргая.

Когда последняя скоба упала, Тарен распахнул ставни.

Свет ударил в комнату белой полосой. Не солнечный — небо было затянуто снегом, — но после ламп он показался резким. Пыль вспыхнула в воздухе. На полу проступили царапины, под кроватями — комки серой шерсти, на стене возле Нэль — десятки маленьких рисунков, прежде скрытых пологом.

Девочка рисовала углём волков. Почти все были без глаз.

Риан отвернулся от окна.

— Закрой.

Тарен опустил лом.

— Нет.

— Ей будет видно.

— Кому?

— Я не знаю.

— Тогда пусть смотрит.

Он сказал это в сторону заснеженного двора. Спокойно, без крика, но под последним словом будто двинулся весь дом. Где-то глубоко в стенах прокатился глухой звук. Не гром, не ветер. Камень вздохнул и снова замер.

Мора коснулась пальцами знака на груди.

— Что это было? — спросила я.

— Старые трубы, — ответил Дорн.

— В каменных стенах?

— Дом тёплый.

— Здесь холоднее, чем в подвале.

— Значит, трубы работают плохо.

Он умел отвечать с тем же невозмутимым лицом, что и его господин. Наверное, это входило в форму.

Тарен распахнул вторую створку. Комната стала больше. Не светлее даже — именно больше. Исчез потолок, который прежде будто давил на кровати, углы отодвинулись, игрушки перестали выглядеть брошенными в чулане.

Под матрасом Нэль что-то звякнуло.

Риан бросился к кровати, но Дорн оказался быстрее. Поднял край перины и вытащил кожаный ремень с железной пряжкой.

Потом второй.

Они были закреплены на раме: один на уровне груди, другой у щиколоток. Кожа с внутренней стороны потемнела от пота. На пряжке остались короткие светлые волосы.

Тарен не сразу понял, на что смотрит.

— Зачем?

Никто не ответил.

Он повернулся к племяннику.

— Риан.

Мальчик прижался спиной к стене.

— Она вставала.

— Кто привязывал?

— Иногда Грета.

Мора шумно втянула воздух.

— Грета не знала, — быстро добавил Риан. — Она думала, это чтобы Нэль не упала. Потом уходила, а эта затягивала сильнее.

— Ты освобождал?

— Когда мог.

— Почему не сказал мне?

— Я сказал.

Тарен замер.

— Когда?

— Ты спросил, хорошо ли мы спим. Я сказал, что Нэль не может повернуться.

В комнате стало так тихо, что снаружи послышался снег, царапающий стекло.

Тарен прикрыл глаза. Я уже видела это движение. Он не прятался от чужого взгляда — удерживал внутри что-то, чему нельзя было дать форму рядом с ребёнком.

— Я решил, что она снова отлежала руку, — произнёс он.

— Я знаю.

В голосе Риана не было упрёка. От этого стало хуже.

Тарен подошёл к кровати, взял ремень обеими руками и дёрнул. Кожа лопнула возле крепления. Второй он вырвал вместе с железной скобой и швырнул на пол.

— Дорн. Осмотреть каждую кровать в доме. Все ремни сжечь.

— На койках стражи…

— Все, которыми можно привязать ребёнка.

— Понял.

— И не при детях, — добавила я.

Тарен посмотрел на меня.

— Что?

— Не устраивайте костёр из ремней под окном Нэль. Ей не нужно видеть, как вы злитесь. Ей нужно знать, что больше не привяжут.

— Она и так узнает.

— От кого?

Он сжал обрывок кожи.

— Я скажу.

— Хорошо.

Это слово далось ему тяжелее любого приказа.

Мы обыскали комнату.

Сначала Дорн проверил половицы и стены. Он работал методично: простукивал панели рукоятью кинжала, снимал ящики, заглядывал в швы матрасов. Мора перебирала одежду и постельное бельё. Тарен открывал книги, встряхивал каждую, после чего ставил на другую полку. Риан ходил за ним, следил, чтобы взрослые не выбросили ничего важного, и время от времени молча забирал свои вещи из общей кучи.

Мне велели стоять у двери.

Я продержалась там минуты три.

— Под кроватью Нэль ещё один ящик, — сказала я.

— Пустой, — ответил Дорн, не оборачиваясь.

— У него двойное дно.

Все посмотрели на меня.

Я тоже посмотрела на ящик. Низкий, деревянный, с нарисованными по краю серебряными листьями. Не знаю, откуда возникла уверенность. Может, заметила слишком толстую боковую стенку. Может, тело Лиоры узнало вещь раньше меня.

Дорн вытащил ящик и постучал по дну. Звук оказался глухим. Поддел угол ножом, снял тонкую доску.

Внутри лежали детские рисунки.

Не угольные волки со стены. Эти были сделаны чернилами и цветными мелками на дорогой плотной бумаге. На первом Нэль стояла перед чёрной дверью. Вместо лица у девочки был пустой белый круг. На втором серый волк лежал под кроватью, а сверху свисали женские волосы. На третьем два ребёнка держались за руки, пока вокруг них летали серебряные бабочки.

— Это рисовала Нэль? — спросила я.

Риан взял лист.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Она не умеет так.

Линии действительно были уверенными, взрослыми. Кто-то нарочно рисовал неловко, делал фигуры простыми, но не смог скрыть привычку правильно передавать руки, складки ткани и тень.

Дорн вытащил последний лист.

На нём не было картинки. Только несколько строк, написанных чёрными чернилами:

«Она приходит, когда дети называют себя во сне.

Свет удерживает её за дверью.

Не позволяйте ей забрать имя мальчика».

Под последней строчкой чернила расплылись. Бумага была продавлена так сильно, что перо прорвало её возле слова «имя».

— Чей почерк? — спросил Тарен.

Мора поднесла лист к окну.

— Госпожи Весс.

— Уверены?

— Она вела счета по урокам и писала распоряжения для слуг. Я узнаю.

Риан выхватил бумагу.

— Это не она.

— Почему? — спросила я.

— Она бы не стала предупреждать.

— Возможно, не всегда хотела одного и того же.

— Ты говорила, что ничего не помнишь.

— Не помню. Но рука могла написать то, что голова потом потеряла.

Он посмотрел на мои пальцы. Я тоже. Тонкие, бледные, под одним ногтем всё ещё оставалась голубая нитка с сорочки Нэль.

— «Имя мальчика», — повторил Тарен. — Речь о Риане?

— В комнате жил только один мальчик, — сказала Мора.

— Что значит «забрать имя»?

Никто не ответил.

Риан перевернул лист. На обратной стороне проступали продавленные линии. Я попросила поднести бумагу к окну. Там были буквы — одно и то же слово, написанное несколько раз без чернил.

Риан.

Первые два раза разборчиво. Потом буквы начинали расползаться. У последнего имени отсутствовала середина: «Ри…н». Будто человек, державший перо, забыл следующий знак прямо во время письма.

Мальчик уронил лист.

В стене снова что-то протяжно вздохнуло.

На этот раз никто не сказал про трубы.

***

К вечеру у Серого Утёса закончились чистые печати.

Ими закрывали кладовые, кувшины, окна, сундуки с лекарствами и даже дверцу печи, где сушились найденные в часовне лунницы. Синий воск использовать запретили. Мора принесла красный, старый и крошащийся, с гербом Морвейнов — волчьей головой над расколотой башней. Дорн ставил оттиски так часто, что к ужину большой палец у него стал того же цвета.

Никаких новых следов порошка не нашли.

Зато выяснилось, что пять человек знали о сером молоке, трое видели письма с синей печатью, двое помогали Лиоре заколачивать ставни и ни один не рассказал Тарену. Конюх решил, что гувернантка спасает детей от сквозняка. Горничная поверила, будто яркий свет мешает Нэль обращаться. Мальчик из кухни носил молоко к двери и уходил, потому что госпожа Весс не любила, когда на неё смотрят во время приготовления лекарств.

Каждый видел небольшой кусок. Вместе получалась клетка, которую строили всем домом.

Я сидела в комнате младшей няни и слушала, как за стеной двигают мебель. После ухода Тиши здесь почти ничего не осталось: узкая кровать, стол, таз на подставке и шкаф, пахнущий мышами. Наружную решётку проверили. Внутреннюю дверь, соединявшую комнату с детской, нашли за гобеленом. Её не открывали много лет; ржавый засов поддался только после масла и нескольких ударов молотком.

Теперь в двери имелось маленькое смотровое окно, прорезанное Дорном. Получилось неровно, зато через него была видна кровать Риана.

Очень обнадёживающая вещь — дырка в двери, возле которой караул будет следить, как дети спят.

На столе передо мной лежал рисунок Лиоры. Тарен разрешил взять его только после того, как Дорн сделал копию, Мора подтвердила почерк ещё раз, а лист осмотрели на свет, над огнём и почему-то возле миски с молоком. Ничего нового не появилось.

«Не позволяйте ей забрать имя мальчика».

Не «не позволяй». Не обращение к себе. Лиора писала для того, кто должен был найти тайник после неё.

Или надеялась, что найдёт сама, когда снова забудет.

Я провела пальцем рядом с продавленным именем. Не касаясь чернил. Риан. Ри…н. Последняя попытка больше походила на следы птичьих лап.

В дверь постучали.

— Войдите.

Калем открыл, но сам остался в коридоре. В комнату вошёл Мелс. Он успел сменить серый камзол на такой же серый и нёс деревянный футляр, зажатый под мышкой.

— Где господин Морвейн?

— За стеной. Проверяет, достаточно ли охраны, чтобы никто из нас не смог нормально дышать.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Лекарь положил футляр на стол. Рядом с рисунком он казался слишком маленьким для новостей, ради которых Мелс провёл полдня в нижнем архиве.

— Порошок называют серебряной пылью, — сказал он. — Не потому, что он сделан из серебра. Состав меняется в зависимости от того, для чего его готовят, но основа одна: истолчённые коконы ночной моли, сок лунницы и кровь сновидца.

— Человеческая?

— Иногда.

— А иногда?

— Неважно.

— Значит, неприятно.

Он нахмурился.

— Пыль использовали во время Белой горячки. С её помощью лекарь входил в сон больного и выводил волка, застрявшего между обличьями.

— Звучит полезно.

— Пока не выяснилось, что из десяти лекарей трое не возвращались.

— Умирали?

— Тела продолжали жить. Они ходили, ели, исполняли простые приказы. Но не помнили имён и не узнавали близких.

Я снова посмотрела на лист.

— Пустые.

— В старых записях их называли безымянными.

— Дом тишины?

Мелс отвёл взгляд.

— Тогда его ещё не существовало.

— А потом таких людей начали привязывать к кроватям и говорить, что им помогают.

— Вы ничего не знаете об этом месте.

— Я знаю достаточно, чтобы Риан боялся его сильнее женщины без лица.

Он провёл ладонью по лысой голове.

— Дом тишины не имеет отношения к пыли.

— Надеюсь. Что делает бабочка?

Мелс открыл футляр. Между двумя стеклянными пластинками лежали серебряные крупинки. За несколько часов они успели соединиться в тонкое крыло. Оно не шевелилось.

— В книге есть рисунки. Пыль принимает форму там, где сон соприкасается с телом. У одних это нити, у других насекомые, у третьих чешуя. Форма зависит от того, что человек увидел во сне.

— Нэль видит бабочек?

— Возможно.

— Она говорила только о женщине.

— Дети редко запоминают весь сон.

— Или бабочек видит тот, кто входит в её сон.

Он поднял глаза.

— Такая мысль мне не нравится.

— Мне тоже. Значит, стоит проверить.

— Как?

— Спросить Нэль.

— Она и так устала от вопросов.

— Тогда не сегодня.

Мелс удивился. Похоже, ожидал, что я немедленно потащу ребёнка на допрос ради собственной шеи.

— А серебряная нить в глазу Риана? — спросила я.

— Та же пыль. Или близкий состав.

— Почему у него она выглядит иначе?

— Он старше. Его волк должен был проявиться сильнее и сопротивляется.

— «Должен был»?

— В девять лет большинство лунорождённых уже обращаются.

— Он это знает.

— Конечно.

— Все вокруг тоже напоминают?

— Его готовят к положению наследника Северного дома.

— Его готовят стыдиться собственного тела.

— Не вам рассуждать о воспитании наследника.

— Мне больше не о чем рассуждать. Лиора восемь месяцев занималась именно этим.

Дверь за его спиной открылась.

Тарен вошёл без стука. На нём был тёмный камзол, застёгнутый уже правильно, волосы ещё оставались влажными после умывания. Выглядел он так, будто ночь с купелью, подземелье и полдня допросов произошли с кем-то другим. Только под глазами легли серые тени.

— Что нашли?

Мелс повторил рассказ о серебряной пыли. Тарен не перебивал. Взял футляр, и крыло под стеклом снова потянулось к его ладони.

— Как состав попадает в сон?

— Через кровь. Питьё действует медленнее, но если давать регулярно, накапливается. Укол позволяет ввести больше.

— Следы на коже Нэль появились около недели назад?

— Примерно.

— В это время госпожа Весс уже не оставалась с детьми одна.

— Оставалась, — сказала я. — Риан рассказал о ночах после запрета. Грета думала, что Нэль перестала ходить. Значит, кто-то продолжал попадать в комнату.

— Или вы ввели состав раньше.

— Тогда почему бабочка появилась только сейчас?

— Мы не знаем, что она появлялась впервые.

Он был прав. Это раздражало.

— Лиора могла вводить пыль себе? — спросила я у Мелса.

— Человеку она тоже действует на сознание.

— Я не об этом. Могла использовать свою кровь как способ перенести состав детям?

— Теоретически. Но проще дать им молоко.

— Если целью было отравить — да. А если войти в сон?

Мелс посмотрел на следы у меня на руке.

— Нужен ритуал. Я не нашёл описания.

— Его могли прислать в письмах.

Тарен положил футляр на стол.

— Писем нет.

— Значит, Лиора их уничтожала.

— Или передавала дальше.

— Вы опять смотрите на меня так, будто я могу достать их из рукава.

— Рукава вам уже проверили.

— Тогда из другого места, которое Мора тоже осмотрела.

Мелс подавился кашлем.

Тарен не изменился в лице, но из-за двери донёсся тихий звук. Калем очень старательно переставил ножны.

— В комнате будут гореть шесть ламп, — сказал Тарен. — Мора принесла тонкую ткань, чтобы закрыть пламя. Нэль и Риан вернутся туда после ужина.

— Почему не оставить их у вас?

— Потому что неизвестно, к комнате ли привязано происходящее.

— Вы хотите использовать детскую как приманку.

— Я хочу увидеть врага там, где он уже появлялся.

— Внутри сна вы его не увидите.

— Значит, вы увидите.

— Очень лестно, что человек, который утром собирался отрубить мне голову, к вечеру доверяет мои галлюцинации.

— Я и сейчас не против плахи. Просто предпочитаю сначала получить ответы.

— Тарен, — произнёс Мелс.

— Что?

— Пыль может зацепиться за любого лунорождённого рядом. Вам лучше не оставаться в комнате.

— Следует.

— Если она ищет волчью кровь…

— Тем более.

Лекарь понял, что спор окончен.

— Тогда не засыпайте.

— Не собираюсь.

Я посмотрела на его лицо. Он не спал с того момента, как ночью выбили дверь купальни. Возможно, и до того дремал несколько часов. Альфа, волк, хозяин Северного дома — всё это не отменяло простого устройства век.

— Уснёте, — сказала я.

— Нет.

— Разумеется. У вас же особенные северные глаза, которые не закрываются.

— Я не спал трое суток в седле.

— Это физически невозможно.

— Моё тело тоже, по вашим представлениям, невозможно.

— Справедливо. Но если вы всё-таки провалитесь в сон, кто разбудит?

— Дорн будет за дверью.

— И увидит вас через дерево?

Тарен посмотрел на смотровое окно.

— Каждые четверть часа он постучит. Я отвечу.

— А если не ответите?

— Войдёт.

— Дверь будет заперта изнутри?

— Да.

— Тогда он сначала поднимет тревогу, найдёт ключ, выбьет створку и войдёт примерно тогда, когда Риан снова решит, что быстрее справиться самому.

— Что вы предлагаете?

— Я останусь в соседней комнате. Внутреннюю дверь не запирайте на ключ. Поставьте с вашей стороны засов, который можно открыть за секунду. Если вы не ответите, я зову Дорна и захожу.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда между вами и детьми будет один засов.

— И вы.

— Именно.

— Боитесь, что я справлюсь?

Его зрачки на миг сузились.

— Боюсь, что вы рассчитываете на моё доверие.

— Пока рассчитываю только на вашу бессонницу.

Мы смотрели друг на друга через стол. Мелс начал перекладывать вещи в чемоданчике, хотя ничего не вынимал. В коридоре Калем, вероятно, жалел, что двойной караул нельзя нести в другом крыле.

— Засов остаётся, — наконец сказал Тарен. — Ключ будет у меня. Дорн получит второй.

— А я?

— Вы получите отверстие в двери. Радуйтесь.

— Постараюсь не ослепнуть от щедрости.

Он вышел.

Мелс закрыл футляр.

— Вам нравится раздражать человека, который решает, доживёте ли вы до суда?

— Нет. Просто почему-то хорошо получается.

— У прежней госпожи Весс тоже.

— Значит, хотя бы один навык сохранился.

Мелс задержался у двери.

— Если сегодня ночью серебро появится у вас под кожей, не скрывайте.

— Почему должна?

— Потому что тогда я пойму, что вы не просто лжёте.

— А если не появится?

— Не пойму.

Честно.

— Мелс.

Он обернулся.

— Вы знали Лиору до Серого Утёса?

— Нет.

— А госпожу Лоор?

— Видел при дворе.

— Она сновидица.

— Одна из лучших.

— Может войти в чужой сон?

Мелс помолчал.

— Все сновидцы могут, если их впустят.

— Как впускают?

— Называют имя.

Он ушёл, а я осталась смотреть на пустой дверной проём.

Рисунок лежал передо мной.

Не позволяйте ей забрать имя мальчика.

Возможно, Лиора предупреждала не о Риане.