Он шагнул к кровати. Нэль дёрнулась от ножа, Риан встал перед сестрой, а Тарен перехватил лекаря за запястье. Не резко. Просто рука Мелса перестала двигаться, будто оказалась зажата в дверях.

— Сначала объясните, что собираетесь делать.

Пожилой мужчина посмотрел на пальцы альфы, сомкнувшиеся поверх его рукава.

— Сделать надрез над серебряной нитью и попытаться извлечь её до того, как она уйдёт глубже.

— А если это часть обращения?

— Тогда я причиню вред вашему волку.

— Моему?

Мелс побледнел.

— Волку девочки. Я оговорился.

Тарен отпустил его, но нож не вернул. Положил на стол рядом с охотничьим клинком Риана, и два лезвия остались лежать там, одинаково бесполезные.

Нэль снова вскрикнула. Серебряная точка появилась за ухом, на миг раздвоилась, затем поползла по линии волос. Девочка попыталась почесать кожу, Грета поймала её руку.

— Чешется, — пожаловалась Нэль.

— Больно? — спросила я.

— Жжётся.

— Как крапива или как огонь?

Она зажмурилась, прислушиваясь к себе.

— Как когда нога спит.

Значит, покалывание. Не то чтобы хорошая новость, но лучше, чем боль от разрывающейся кожи.

— Поднесите лампу ближе.

— Зачем? — Мелс всё ещё смотрел на меня так, будто нож стоило применить совсем к другому пациенту.

— Когда Нэль протянула руку к свету, бабочка стала видна. Возможно, она реагирует на тепло.

— Или свет делает её заметнее.

— Тогда мы хотя бы поймём, куда она движется.

Тарен сам взял лампу. Подошёл к кровати, прикрыл пламя ладонью и остановился, ожидая разрешения. Не моего — Нэль. Девочка посмотрела на него, потом на свет и кивнула.

Когда тёплый круг лёг на её лицо, серебро под кожей замерло.

Мы тоже.

Тарен отвёл лампу в сторону. Точка дрогнула и потянулась следом, проползла от уха обратно к шее. Он медленно переместил свет ниже, к руке. Серебряная нить послушно огибала ключицу, будто под прозрачной кожей плыло крошечное насекомое, которое видело пламя сквозь плоть.

— Ещё ниже, — сказала я.

— Я понял.

— Поздравляю.

Он коротко посмотрел на меня. В другой обстановке такой взгляд означал бы, что разговор закончен. Здесь пришлось продолжить.

Лампу поставили у запястья. Бабочка спустилась по внутренней стороне руки и снова раскрыла крылья. Свет проходил через них, оставляя на покрывале две бледные тени.

— И что теперь? — спросила Грета.

Хороший вопрос. Приманить неизвестную дрянь к пальцам было полезно лишь в том случае, если мы понимали, как не дать ей вернуться.

— Она появилась там же, где серебряная точка, — сказала я. — Возможно, вошла через кожу.

— На руке нет раны, — возразил Мелс.

— У Лиоры следы почти не видны. Ищите внимательнее.

Он взял увеличительное стекло, поднёс к запястью девочки и долго осматривал кожу. Нэль терпела, только губы у неё побелели. Риан стоял у изголовья, положив ладонь сестре на волосы, и не сводил глаз с ножа на столе.

— Есть прокол, — наконец сказал лекарь. — Очень тонкий. Возле вены.

— Свежий?

— Края уже затянулись. Несколько дней, возможно, неделя.

— Там, где бабочка?

— На два пальца ниже.

— Значит, она могла войти не сейчас.

Мелс ничего не ответил. Взял из чемоданчика стеклянную банку, обмотал её горлышко плотной тканью и поднёс к руке Нэль.

— Я попробую вытянуть серебро теплом. Без надреза, — добавил он, прежде чем я успела открыть рот. — В банке горячая соль. Она не касается кожи.

— Нэль? — спросила я.

Девочка посмотрела на Грету.

— Не больно, — сказала экономка.

Я закрыла глаза.

— Грета.

— Что ещё?

— Вы не можете знать.

Она прижала губы, но заставила себя исправиться:

— Если станет больно, мы сразу уберём.

Нэль кивнула.

Мелс приблизил банку. Бабочка дёрнулась, сложила крылья и вытянулась в тонкую иглу. Серебро натянулось к теплу, проступило ярче, а затем рассыпалось на множество точек. Они собрались вокруг прокола. Одна появилась на поверхности, блеснула, как крупинка соли.

Лекарь подхватил её краем стеклянной пластинки.

Вторая вышла следом.

Нэль заскулила. Не заплакала — звук родился где-то глубоко, слишком низкий для шестилетней девочки. Волосы на её руках приподнялись. Между светлыми прядями проступил серый пух, густой и мягкий, как подшёрсток щенка.

— Хватит, — сказал Риан.

Мелс не остановился.

— Хватит!

Мальчик рванулся к нему. Тарен обхватил племянника поперёк груди, но тот успел ударить банку. Горячая соль рассыпалась по полу, стекло треснуло. Нэль выдернула руку, прижала к груди, и серебряные точки исчезли так быстро, будто никогда не существовали.

— Я сказал, хватит! — Риан бился в руках дяди. — Она заскулила! Ты не слышал?

— Слышал, — ответил Мелс.

— Тогда почему не убрал?

— Потому что это могло её спасти.

— А если нет?

Лекарь открыл рот.

Я знала, что он скажет. Что взрослым иногда приходится причинять боль. Что ребёнок не способен оценить необходимость лечения. Что ещё несколько мгновений могли дать результат. Всё это бывает правдой. И всё это слишком легко произнести, когда держат не тебя.

— Он должен был остановиться, — сказала я.

Мелс повернулся ко мне.

— Вы много раз видели серебро под кожей?

— Ни одного.

— Тогда помолчите.

— Но я видела детей, которые переставали говорить врачу, где болит, потому что однажды их не услышали.

— Мы не в вашем мире.

— Нэль в любом мире шесть лет.

Он стиснул зубы и опустился собирать осколки. На стеклянной пластинке лежали две серебряные крупинки. Они не двигались, но между ними то и дело проскакивала тонкая нить, будто частицы пытались снова соединиться.

Тарен отпустил Риана.

Мальчик сразу сел рядом с сестрой и накрыл её запястье ладонью. Серая шерсть уже исчезала, оставляя после себя мурашки. Нэль не плакала. Смотрела в одну точку и дышала слишком ровно — так дети дышат, когда боятся, что любой звук вернёт неприятное.

— Я больше не буду, — сказал Мелс.

— Сегодня? — спросил Риан.

Лекарь нахмурился.

— Без твоего согласия.

— И без её.

— И без согласия Нэль.

Мальчик кивнул. Не простил, просто записал условие.

Тарен подошёл к столу. Серебро на стекле потянулось в его сторону. Едва заметно, на толщину волоса, но я увидела. Мелс тоже. Он накрыл крупинки второй пластинкой и зажал края воском.

— Почему оно двинулось к вам? — спросила я.

— Тепло, — ответил лекарь слишком быстро.

— Лампа стоит ближе.

Тарен поднёс ладонь к стеклу. Серебряная нить опять вытянулась к его пальцам.

На костяшках проступила серая шерсть.

Мелс отдёрнул пластинку.

— Волчья кровь, — сказал он. — Состав ищет её.

— Тогда почему он не вышел из Нэль полностью? — спросила я.

— Потому что она тоже лунорождённая.

— А Лиора?

— Человек.

Я посмотрела на бледные точки на своём предплечье. Если серебро искало волчью кровь, зачем его вводили гувернантке? Чтобы она переносила состав? Чтобы не понимала, что делает? Или проколы вообще не имели к порошку отношения?

Слишком много вопросов. Семь ночей перестали казаться сроком и превратились в издевательство.

— Её нужно держать на свету, — сказал Мелс. — Если серебро поднимается к голове в темноте, лампы не должны гаснуть.

Нэль подняла глаза.

— Даже когда спать?

— Даже тогда.

— Я не усну.

— Уснёшь, если устанешь.

Она отвернулась.

Прекрасно. Мы спасали ребёнка от существа, которое приходило во сне, лишая её сна.

— Сделайте свет мягче, — сказала я. — Несколько ламп за тканью, а не одну возле лица. И оставьте освещённую дорожку к двери.

— Зачем?

— Чтобы она видела выход, когда проснётся.

— Она не выйдет из комнаты, — сказал Тарен.

— Речь не о замке.

Он понял. По тому, как взгляд на миг задержался на Нэль, я увидела: понял и не стал спорить.

Мелс упаковал стеклянную пластинку в деревянный футляр. Взял воск с синей печатью и пузырёк, найденный в комнате Лиоры. Всё это предстояло отнести в лабораторию, название которой звучало слишком внушительно для помещения, где горячую соль держали в банке.

— Мне нужны записи о старых составах, — сказал он. — Те, что хранятся в нижнем архиве.

— Возьмите Дорна и двух стражников, — ответил Тарен. — Один вы туда не пойдёте.

— Я способен защитить себя от полок.

— От полок — возможно.

Мелс не стал уточнять.

Когда он ушёл, в комнате стало теснее. Не физически. Исчез единственный человек, который хотя бы делал вид, что понимает происходящее, и остались мы: двое детей, экономка, два вооружённых мужчины, альфа, который мог отрастить когти, и приговорённая гувернантка в чужой рубашке.

Семья, если не придираться.

— Госпожа Весс, — произнёс Тарен.

— Ася.

— Не начинайте.

— Вы дали мне семь ночей. Было бы удобнее понимать, к кому обращаются.

— Для меня вы Лиора Весс.

— Для меня нет.

Риан посмотрел с любопытством. Нэль тоже.

Тарен заметил и не продолжил спор. Подошёл ко мне, взялся за короткую цепь между ремнями. Я не сразу поняла, что он собирается сделать, и отступила. Цепь натянулась, его пальцы коснулись внутренней стороны запястья.

— Стойте спокойно.

— Эта фраза сегодня редко заканчивалась хорошо.

— Тогда можете подёргаться. Мне безразлично.

Он вынул ключ и открыл первый замок. Кожаный ремень отпустил руку, под ним осталась красная полоса. Второй сидел туже. Тарен нахмурился, просунул палец между кожей и металлом, приподнял застёжку.

От близости запах хвои стал сильнее. Не духи — скорее, морозный воздух в лесу, въевшийся в волосы и одежду. Я увидела у него на большом пальце старый след укуса: два белых полукруга, почти сомкнувшихся возле сустава. Наверное, волчонок. Наверное, один из тех, что сейчас следили за его руками с кровати.

Замок щёлкнул.

— Я больше не вхожу в число опасных предметов? — спросила я.

— Входите.

— Но?

— Вы не сможете успокоить детей в ремнях.

Я потёрла затёкшие запястья.

— Значит, вы решили, что я буду их успокаивать.

— Я решил, что до ночи вы останетесь под охраной в соседней комнате и расскажете всё, что знаете о поведении детей после испуга.

— Это не одно и то же.

— Не льстите себе.

Он отвернулся слишком быстро. Риан закатил глаза так выразительно, что на секунду стал обычным девятилетним мальчиком, уставшим от взрослых, которые считают его слепым.

— А свет? — тихо спросила Нэль.

Тарен сразу посмотрел на неё.

— Что с ним?

— Она раньше не разрешала.

Слова были адресованы не мне. Нэль показывала на дверь.

— Не разрешала что?

— Открывать ставни в детской.

Грета замерла у шкафа.

— Я думала, дети сами просят закрывать. Им мешал снег.

— Снег не мешает, — сказал Риан. — Она говорила, свет будит волка неправильно.

Тарен медленно повернулся ко мне.

— Разумеется, я ничего не помню.

— Я ничего не спросил.

— Но очень выразительно промолчали.

— В детскую, — приказал он охранникам.

— Детям нужен покой, — возразила Грета.

— Они останутся здесь.

— Я пойду, — сказал Риан.

— Нет.

— Там мои вещи.

— Дорн принесёт.

— Он не знает, какие.

— Тогда скажешь Грете.

Мальчик сжал губы. Сначала я решила, что он просто не хочет отпускать взрослых в комнату без себя. Потом заметила, как его взгляд метнулся к сестре.

— Боишься, что Нэль останется одна? — спросила я.

— Она не одна.

— Тогда чего?

— Ничего.

Слишком быстрый ответ.

— Я могу остаться с ней, — сказала Грета.

— Нет! — Риан почти крикнул. — То есть… Тарен останется.

Тарен присел перед ним.

— Что в детской?

— Ничего.

— Риан.

Мальчик упрямо смотрел в сторону. Давить дальше при всех было бесполезно. Ему требовалась возможность сказать правду, не потеряв то немногое, что он ещё контролировал.

— Пусть идёт, — сказала я.

Тарен поднял голову.

— Нет.

— Он знает комнату лучше нас. И если там есть что-то опасное, всё равно пойдёт следом, как только никто не увидит.

— Я выставлю караул.

— Девятилетний ребёнок разбил цветное стекло, пролез в купальню с арбалетом и вытащил сестру из воды. Уверена, один караульный полностью решит проблему.

Мужчина с царапиной у двери кашлянул. На этот раз, кажется, без всякой улыбки.

Тарен посмотрел на племянника.

— Ты останешься рядом со мной. Ничего не трогаешь без разрешения Дорна. Если я скажу выйти, выходишь сразу.

— А Нэль?

— Грета и Калем останутся здесь.

Так охранника с царапиной звали Калем. Он коротко поклонился.

— И Мора, — добавил Тарен.

Возле двери появилась женщина в тёмно-синем платье. Я не слышала, как она вошла. Высокая, сухая, лет сорока пяти, волосы стянуты в тугой узел, на поясе висела связка ключей. Она посмотрела сначала на Тарена, затем на детей и только потом на меня. Не с ненавистью. С тем осторожным отвращением, с каким осматривают пищу, от которой однажды стало плохо.

— Я прослежу, господин.

— Кто это? — спросила я.

— Мора ведёт дом, пока Грета занята детьми.

— Раньше вела вы, — добавила женщина.

Голос оказался низким и приятным. Слова — нет.

— Тогда неудивительно, что дом не спит.

Мора прищурилась.

— Он не спал задолго до вас, госпожа Весс.

— Что это значит?

— То, что Северный дом пережил хозяев получше нас и переживёт всех, кто по нему ходит.

— Мора, — предупредил Тарен.

Она опустила глаза. Не испуганно, скорее, отмечая границу, за которую пока не стоило заходить.

Нэль потянулась к Грете. Та села рядом и взяла её на руки. Серебряная бабочка больше не появлялась, однако девочка время от времени поглаживала запястье, словно чувствовала движение под кожей.

Мы вышли в коридор.

Калем закрыл за нами дверь. На этот раз ключ не повернулся. Дети оставались в комнате альфы, и ни один человек в Сером Утёсе, похоже, не допускал мысли, что защита может потребоваться не от тех, кто снаружи.

Днём Серый Утёс выглядел не менее мрачным, чем ночью, зато гораздо более обитаемым.

Пока меня вели по длинному коридору, из каждой двери кто-нибудь выходил. Горничная с охапкой простыней увидела меня и вжалась в стену. Двое мальчишек в серых куртках, тащившие корзину дров, разом остановились, после чего старший толкнул младшего локтем и оба уставились в пол. У лестницы стоял седой мужчина с медными щипцами, которыми обычно вынимали угли. Он не отступил. Только перехватил щипцы поудобнее.

Я шла босиком, в мужской рубашке и одеяле. Угроза Северному дому была одета не по погоде.

— Доброе утро, — сказала я мужчине.

Он сплюнул в потухший камин.

— Не доброе.

— Здесь соглашусь.

Тарен шёл впереди, но услышал. Его плечи едва заметно напряглись.

Слуги знали, что меня собираются казнить. Возможно, уже спорили, сколько ударов потребуется палачу и пустят ли смотреть детей. Любопытства в их лицах почти не было. Только тяжёлое удовлетворение людей, которые долго терпели и наконец увидели, как зло выводят из дома босиком. Объяснять каждому, что внутри Лиоры проснулась совсем другая женщина, было бессмысленно. Я и сама не смогла бы сказать это вслух, не почувствовав себя героиней плохого сериала.

У поворота нас догнала Мора. В руках она несла тёмное платье, чулки и пару мягких домашних туфель.

— Господин, — обратилась она к Тарену, хотя смотрела на меня. — Не хотелось бы после объяснять судье, почему обвиняемая простудилась.

— Найдите ей комнату рядом с детской.

— Там жила младшая няня.

— Переселите.

— Она уехала ещё осенью.

Мора произнесла это без выражения, но Тарен остановился.

— Почему?

— Госпожа Весс обвинила её в краже серебряной ложки. Ложку нашли в сундуке.

Он медленно повернулся ко мне.

— Вы уже рассказывали, — напомнила я. — Значит, это была она.

— Это была Тиша, — сказала Мора. — Девушка родилась в нижнем посёлке. Её мать до сих пор не выходит за ворота, если видит людей Серого Утёса.

— Ложку подбросили?

— Мы не знаем.

— Но думаете, что Лиора.

— Я думаю, серебро не умеет само залезать в бельё.

— Теперь выяснилось, что иногда умеет.

Мора посмотрела на меня внимательнее. Не смягчилась, просто на мгновение забыла, какое выражение полагалось держать рядом с чудовищем.

— Комнату подготовят, — сказала она Тарену. — Дверь закрывается снаружи. Между ней и детской общий проход, его можно запереть с обеих сторон.

— Окно?

— Узкое. На третий двор.

— Поставьте решётку.

— До вечера не успеют.

— Тогда прибейте ставни.

— Нет, — сказала я.

Тарен повернулся.

— Вы не выбираете.

— Если мы собираемся держать Нэль на свету, не стоит селить меня в тёмный ящик. Мне нужно сохранять способность думать.

— Вы и в светлой комнате найдёте способ причинить неудобства.

— В тёмной буду стараться усерднее.

— На окне уже есть наружная решётка, — вмешалась Мора. — Старая. Через неё разве что кошка пролезет.

— Проверить крепления, — распорядился Тарен.

Он снова пошёл вперёд. Мора протянула мне одежду.

— Переоденетесь за ширмой в малой гостиной.

— И вы будете смотреть?

— Прикажете позвать служанку?

За этим вопросом стояло столько людей, уволенных по моей прихоти, что я взяла платье и не стала торговаться.

Малая гостиная находилась рядом. Там было холоднее, чем в коридоре: камин не топили, мебель закрывали полотняные чехлы, на стёклах нарос лёд. Мора встала у двери. Тарен и Риан остались снаружи вместе со стражниками.

Платье оказалось чужим и слишком широким в груди, зато застёгивалось спереди. Я сняла рубашку, впервые увидела тело Лиоры целиком и пожалела, что в комнате нет зеркала. На рёбрах желтели старые синяки. Не от пальцев — широкие, косые полосы, словно она несколько раз падала на край стола. На левом бедре темнел круглый след ожога. Проколы на правой руке я уже видела, но теперь нашлись ещё два: под ключицей и на животе, чуть ниже пупка.

— Лиору кто-нибудь бил? — спросила я.

— Вы упали с лошади два месяца назад.

— Все синяки от падения?

Мора молчала.

Я обернулась.

— Что?

— Господин Морвейн никогда не поднимал руку на женщину.

— Я не спрашивала о нём.

— Остальные тем более.

— Тогда почему отвечаете так, будто спрашивала?

Она отвела взгляд и взялась поправлять сложенные на кресле чехлы.

— Вы любили показывать синяки слугам. Говорили, что альфа сердится, когда ему возражают.

— А он бил?

— Нет.

— Вы уверены?

— Я бы знала.

— Откуда?

— Потому что в Сером Утёсе слышно всё.

Фраза прозвучала почти так же, как её слова о доме, который не спит. Я натянула платье, продела пуговицы не в те петли и начала сначала.

— Если слышно всё, как Лиора месяцами запирала детей и поила серым молоком?

Мора замерла.

— Дом слышит, — сказала она после паузы. — Люди умеют не слушать.

— Удобное разделение обязанностей.

— Не вам судить.

— А я и не сужу. Мне семь дней на то, чтобы самой не попасть под топор.

Я застегнула последнюю пуговицу. Мора подошла, молча перестегнула три в середине и затянула шнуровку на спине. Её пальцы двигались уверенно и не касались кожи.

— Вы правда ничего не помните? — спросила она.

— Правда.

— Даже как вошли в купальню?

— Нет.

— Но помните другого мальчика.

Я посмотрела на неё.

— Стены слышат, — пояснила Мора. — Люди тоже.

Петя снова возник перед глазами. Синяя шапка, кровь у виска, стекло на ресницах. Я заставила себя надеть чулки.

— Помню.

— Он ваш сын?

— Нет.

— У госпожи Весс не было детей.

— У Аси тоже.

Мора завязала на моей щиколотке ленту.

— Какой она была?

— Кто?

— Эта Ася.

Никто ещё не задавал вопрос так. Все спрашивали, существовала ли моя жизнь, где находился мой город, почему я не знала собственное тело. Мора хотела понять не откуда я пришла, а что именно могло прийти.

— Уставшей, — сказала я. — Иногда злой. Не всегда справедливой. Я работала с детьми, которым взрослые уже успели объяснить, что просить помощи стыдно. Периодически мне казалось, что я очень хорошо умею им помогать. Потом появлялся ребёнок, который молчал четыре встречи подряд, и становилось ясно: нет.

— Вы не похожи на госпожу Весс.

— Это хорошо?

— Пока не знаю.

Она подала мне туфли.

Когда мы вышли, Тарен стоял у окна. Риан сидел на подоконнике, хотя до пола оттуда было метра полтора, и ковырял ногтем старую зарубку на дереве. Увидев меня в платье, мальчик нахмурился.

— Это платье Тиши.

Мора резко втянула воздух.

— Оно осталось в прачечной, — пояснила она. — Остальную одежду госпожи Весс осматривает стража.

— Сними, — сказал Риан.

— Риан, — одёрнул Тарен.

— Она выгнала Тишу, а теперь носит её платье.

Я посмотрела на тёмную шерсть, слишком широкие рукава и маленькую штопку возле подола. Вещь была не просто запасной. Девушка собиралась вернуться за ней или не смогла забрать всё сразу.

— Другого нет, — сказала Мора.

— Найдите, — ответила я.

— Вы не переживёте без платья несколько часов?

— Переживу в мужской рубашке.

— Судью, несомненно, впечатлит ваша скромность.

— Меня не интересует судья. Верните это Тише.

Риан перестал ковырять дерево.

Мора взяла меня за локоть и отвела обратно за дверь.

— Вы не понимаете, — прошипела она. — Если я сейчас сниму с вас платье, все решат, что вы устроили очередную сцену.

— Они в любом случае так решат.

— У меня нет времени искать наряды по сундукам. Дети больны, половина стражи поднята, повара проверяют каждый мешок муки, а вы…

— Тогда дайте мне старое покрывало и рубашку. Мне всё равно.

Она смотрела несколько секунд. Затем расстегнула пуговицы.

Через пять минут я снова вышла в коридор в серой рубашке, на этот раз сухой, и длинной юбке, найденной в сундуке для ветоши. Юбка была выцветшей, на подоле осталось бурое пятно, зато её точно никто не собирался носить.

Риан спрыгнул с подоконника.

— Тиша не вернётся.

— Возможно.

— Тогда зачем?

— Потому что вещь её.

— Ты украла у моей мамы браслет.

— Значит, один правильный поступок не исправляет остальные.

Он задумался.

Тарен смотрел не на меня — на Мору. Та едва заметно качнула головой. Они обменялись чем-то без слов. Возможно, решали, не является ли внезапная порядочность новым способом запутать ребёнка. Возможно, я уже начала рассуждать как Риан и искать ловушку в каждом движении.

— Идём, — сказал Тарен.

Детская располагалась этажом выше, в западной части дома. По дороге мы миновали лестницу, ведущую в большой зал, кухонный проход и галерею с портретами. Из кухни тянуло хлебом, дымом и варёным мясом. Возле двери стояли двое стражников, а за ними повар с красным лицом ругался на человека, который требовал разрезать каждый мешок с крупой.

Увидев Тарена, он замолчал.

— Господин, если мы будем вскрывать всё, к вечеру в кладовой останется одна мука на полу.

— Пересыпайте в чистые бочки.

— Бочки тоже велено проверить.

— Значит, сначала проверьте.

Повар посмотрел на меня.

— Это из-за неё?

— Это из-за найденного состава, — ответил Тарен.

— Состав сам детям молоко не носил.

— Пока мы не знаем.

Взгляд повара стал тяжёлым.

— Я знаю. Моя Лисса ушла после того, как эта сказала, будто девчонка плюнула в тарелку господина Риана. Двенадцать лет у меня на кухне, ни разу лишней корки не взяла.

— Где она сейчас? — спросила я.

— Подальше от вас.

— Хорошо.

Он ожидал другого и растерялся.

— Вы видели, как Лиора готовила серое молоко?

— Не называйте себя так, будто речь о соседке.

— Видели?

— Она никого не пускала. Брала молоко, запиралась в малой кладовой. Возвращала кувшин уже пустым.

— В какое время?

— После вечерней еды.

— Всегда?

— Когда вздумается.