Колесо здоровья Источники долголетия и здоровья у народа хунза

Если в этих краях и есть что-то, что ставит нервы на испытание и вызывает состояние, сравнимое с неврастенией, то это, безусловно, опасность и изнурительный труд носильщиков. Другие носильщики сдаются, как знают читатели рассказов о недавних экспедициях, таких как та, что покорила Нанда-Деви. Но не хунза. Они не знают ни страха, ни усталости, которые подрывают волю.

Они далеко не нервны и не угрюмы; почти каждый посетитель свидетельствует об их отсутствии ссор и исключительной жизнерадостности. Эта жизнерадостность, как можно заметить, кажется характерной чертой «маленьких тибетцев» из Балтистана, тибетцев, китайцев, корейцев и японцев, которые, как мы увидим, все следуют определенным схожим принципам ведения сельского хозяйства.

Хунза изначально вступили в контакт с британской властью из-за своего вмешательства в торговлю, которое те же британцы превратили из препятствия в помощь. Но, конечно, ни один народ не может существовать за счёт бандитизма или перевозки грузов. «Будучи далеко не просто племенами разбойников, — писал Биддулф в 1880 году о хунзах, — они представляют собой оседлые земледельческие общины».

И в этом, как и следовало ожидать, они преуспевают. Они — замечательные земледельцы, широко известные как таковые и «заметно превосходящие всех своих соседей умом и силой», — отмечал Шомберг. Их большой ирригационный канал, Бербер, «известен повсюду в Центральной Азии».

Кроме того, они обладают тем, что действительно вытекает из их умения вести сельское хозяйство, а именно — являются хорошими ремесленниками. Среди народов Агентства они не только «как земледельцы стоят в отдельной категории», — пишет Шомберг, — «но и только они — и это всегда кажется мне поистине замечательным — являются хорошими ремесленниками. Как плотники и каменщики, как оружейники, кузнецы или даже ювелиры, как инженеры по строительству дорог, мостов или каналов — мужчины Хунзы не имеют себе равных».

Наконец, как отмечает г-н К. П. Скрайн в книге «Китайская Центральная Азия» (1926), как танцоры «они несравненно превосходят знаменитых танцоров Куттака с Северо-Западной границы».

Что касается питания, то благодаря отличному сельскому хозяйству у них хватает еды, за исключением нескольких недель, предшествующих летнему урожаю. У них есть пшеничный хлеб, ячмень и просо, разнообразные овощи и фрукты. У них есть молоко, пахта, топленое масло и творог. Иногда они едят мясо. Рыбу или дичь они едят редко. Они пьют вино, в основном в период Рождества. Раньше они изготавливали спиртные напитки, но это было запрещено.

Важно отметить, как уже упоминалось, что с момента установления британского суверенитета население, по-видимому, увеличилось — это обычное явление, когда такой народ вступает в контакт с Западом. Поэтому у них стало меньше еды, чем раньше, и полковник Д. Л. Лоример, который был политическим агентом в Гилгите в 1920–1924 годах, а затем вновь посетил Хунзу и жил среди них в Алиабаде в 1933–1934 годах, в четырёх милях от столицы Балтита, рассказал мне, что не только они показались ему меньше во время его второго визита, но и что дети выглядели недоедающими в течение нескольких недель, предшествовавших первым летним сборам урожая в середине июня; кроме того, в это время года дети страдали от импетиго, или кожных язв, которые исчезали, когда появлялось более обильное питание. В настоящее время запасов земли и воды для населения в период перед сбором урожая недостаточно, поскольку климат Хунзы засушливый.

Наиболее заметной особенностью рациона жителей Хунзы является большое количество фруктов, которые они употребляют: летом — свежими, а в остальное время — сушеными, либо отдельно, либо в пшеничных лепешках. В Хунзе так много фруктов, что, по словам Дюранда, «даже животные питаются фруктами, и можно увидеть, как ослы, коровы и козы едят упавшие ягоды шелковицы. Даже собаки питаются ими, и наши фокстерьеры с большим удовольствием перешли на фруктовую диету и стали настоящими ценителями».

Шомберг описывает ежедневный рацион следующим образом: ничего перед выходом ранним утром в поля; после двух- трех часов работы — хлеб, бобовые и овощи с молоком; в полдень — свежие фрукты или курага, размоченная в воде; вечером — те же самые продукты, в редких случаях с мясом.

Этот рацион кажется простым и примитивным. При более подробном рассмотрении выяснится, что он не является ни простым, ни примитивным в смысле грубости, и полное понимание этого наступит лишь почти на последних страницах этой книги.

Хунза — мусульмане, но они не ограничивают свободу своих женщин, которые передвигаются свободно. Они также не воздерживаются от вина. Напротив, они выращивают хороший виноград и наслаждаются домашним вином. Они, как и жители Пуньяла, по-настоящему шокируют более ортодоксальных мусульман в тех краях своей любовью к публичным веселым празднествам.

Мир, или правитель, угощает своих гостей домашним вином, и те находят его крепким и утешительным. Брюс высказал своим коллегам-географам предположение, что именно это вино является одной из причин большой жизнерадостности хунзов.

Их жизнь, конечно же, протекает на свежем воздухе, ведь мужчины, женщины и дети трудятся в полях. Но им приходится сталкиваться с зимними холодами и бурями. Дома хунза часто бывают трехэтажными и построены лучше, а также более светлыми и просторными, чем где-либо еще в Гилгитском округе. Кроме того, из-за нехватки топлива или стремления к более чистому воздуху хунза, хотя и проводят много времени в помещении в бурную зимнюю пору, не наполняют главную гостиную дома густым дымом, о котором Дюранд говорит как об ужасном явлении в домах Гиндукуша в целом в середине зимы.

Что касается утилизации человеческих экскрементов, то хунза здесь, как и в других вопросах большой важности, следуют тем же принципам, что и тибетцы и китайцы. Они сбрасывают свои экскременты в скрытые уборные, как и их тибетские соседи в Балтистане. Время от времени эти уборные открывают, и содержимое добавляют в компост, который они используют для удобрения почвы.

Воду они хранят в закрытых, отдельных цистернах, чтобы их животные не могли из них пить. Для скота предусмотрены открытые водоёмы.

Таким образом, дома хунза лучше, чем у их соседей, их вода отделена и защищена, а их санитарные условия пользуются давним признанием на Дальнем Востоке. Здесь, в вопросах вентиляции, водоснабжения и санитарии, они также демонстрируют превосходство; однако, особенно в отношении зимней вентиляции, это не может в полной мере объяснить превосходство их физического строения. Эти более совершенные методы, возможно, вносят свой вклад, но недостаточный, чтобы служить полным и достаточным объяснением.

Поэтому Шомберг задает вопрос: «Может ли это быть расой?» Он посвящает ответу на этот вопрос много страниц.

Поскольку первые поселенцы Нагира были родом из Хунзы, хунза и нагири классифицируются как одна раса. Однако первое заселение произошло много веков назад, и с тех пор в Нагир прибыло много кашмирцев, которые превзошли по численности прежних поселенцев. Но их не пускали в Хунзу. Едва ли не единственным остатком родства между этими двумя народами является то, что оба они говорят на бурушаски. Так же говорят и некоторые жители Ясина и Пуньяла. Произошло смешение. Это наблюдается даже в Хунзе. Однако большинство хунзацев в Хунзе отличаются светлой кожей, и они сами с насмешкой относятся к предположению, будто они одной крови с более низкорослыми и смуглыми нагирцами.

«Тем более, — говорит Шомберг, — жители Хунзы не принадлежат к тому же этносу, что и жители остальной части долины Инда. Конечно, трудно понять, как кто-либо, пообщавшись с жителями Хунзы, мог бы представить себе, что у них есть что-то общее с соседями из Нагира, а тем более с жителями Гилгита или долины Инда».

Их язык — это своеобразный и сложный язык, бурушаски, на котором говорят только в Хунзе и некоторых частях Нагира, а также в небольшой степени в Пуньяле, жители которого, как уже упоминалось, по мнению Шомберга, занимают второе место после хунзов. Сэр Аурель Стейн в своей книге «Погребённые песком руины Хотана» (1906) говорит о бурушаски нечто весьма значимое. Он «не имеет видимой связи ни с индийской, ни с иранской языковой семьёй и кажется отщепенным камнем, оставленным здесь какой-то давней волной завоеваний». Как небольшой народ, говорящий на языке хунза, оказался в этих долинах, возможно, никогда не будет выяснено с помощью исторических свидетельств. Но его сохранение между дардами на юге и иранскими и тюркскими племенами на севере явно обусловлено изолированным положением этой страны.

Народ хунза сегодня представляет собой загадочную общину, а также людей с непревзойденным телосложением и здоровьем. Они — нечто очень древнее, отколовшийся обломок древнего мира, возможно, до сих пор обладающий своими особыми знаниями и традициями и укрытый в своей глубокой расщелине от разрушительного воздействия времени.

Правящие семьи хунза претендуют на то, что являются потомками воинов Александра или даже самого Александра, подобно тому, как английские семьи любят говорить, что их предки прибыли сюда вместе с Завоевателем.

Как бы высокопарно это ни казалось, всё же есть одна вещь, немного странная.

Хунцы, будучи мусульманами, не позволяют фотографировать себя обнажёнными. Это считается непростительным оскорблением. Тем не менее сохранилась одна такая фотография. На ней изображён мужчина среднего роста, с широкими плечами, полной грудью, широким реберным сводом, узкой талией, небольшим животом и крепкими ногами. Если посмотреть на эту фотографию, а затем на Эгинетские скульптуры, хранящиеся в Глиптотеке в Мюнхене, то можно увидеть редких мужчин, обладающих своеобразным глубоким дыханием, высокой эффективностью питания и мощной подвижностью. Самое странное и неожиданное, что эти скульптурные мужчины и запечатлённый на фотографии хунза выглядят одинаково. Фотография могла бы быть скульптурами, а скульптуры — фотографией.

Шомберг называет это утверждение о происхождении от великого Завоевателя фантастическим, и это действительно так; равно как и любые спекуляции, основанные на современных знаниях, о возможном чудесном гнезде, где в чистом виде сохранились черты классических греков, столь же фантастичны. Можно лишь сказать, что этот народ хунза, столь уникальный среди других народов, не менее уникален и по своим расовым чертам. Всё указывает на то, что благодаря своей изолированности он, возможно, сохранил из далёкого прошлого то, что современный мир забыл и больше не понимает. И среди этих вещей — идеальное телосложение и здоровье.

Глава II – РЕВОЛЮЦИЯ В МИРОВОЗЗРЕНИИ

РОБЕРТ МАККАРРИСОН, ныне генерал-майор сэр Роберт Маккаррисон, получил диплом врача в Королевском университете в Белфасте в 1900 году. Он поступил на службу в Индийскую медицинскую службу и отплыл в Индию в день своего двадцать третьего дня рождения.

Его назначили полковым военным врачом в индийские войска, дислоцированные в качестве охраны на пограничном марше Читрала, между Гилгитским агентством на востоке и Афганистаном на западе, в самом сердце страны, которая, как мы увидим в предпоследней главе, вероятно, окажется одной из самых значимых в истории питания.

Маккаррисон обладал врождённым умом исследователя. Он быстро проявил его в привычной для медицинских исследований манере. Через восемнадцать месяцев после прибытия в Индию он был направлен в изолированный форт Дрош. Зима была холодной, но здоровой. Летом было жарко и сухо, и тогда, как он сообщает в своей лекции имени Ллойда Робертса 1937 года, «на нас обрушилась странная болезнь, от которой уцелели лишь немногие». Вот она — характерная для молодого медицинского исследователя возможность: странная болезнь.

Маккаррисон воспользовался этой возможностью с неподдельной научной радостью, ведь болезнь была несерьёзной — острая трёхдневная лихорадка. Он провёл всевозможные исследования, насколько позволяло его скудное оборудование. Он наблюдал и систематизировал данные о вспышке эпидемии, характере её распространения, возрасте заболевших, высокой распространённости среди вновь прибывших, иммунитете тех, кто переболел ранее, а также об отсутствии болезни выше определённой высоты над уровнем моря. Он заказал микроскоп и несколько простых лабораторных приборов. Он исследовал сотни мазков крови на наличие малярии, но не обнаружил её. Хинин также не оказывал никакого влияния на лихорадку или её симптомы. Он пытался вырастить микробы из крови пациентов, но потерпел неудачу. Он инфицировал добровольцев кровью заболевших, но результата не было. Он проводил исследования комаров и песчаных мух, чтобы выяснить, не передаётся ли лихорадка через их укусы. В конце концов он стал сильно подозревать песчаных мух в качестве переносчиков болезни и снова и снова подвергал добровольцев укусам этих насекомых, которые питались кровью больных с лихорадкой, но и в этом случае результата не было. Поэтому он опубликовал свои результаты, не доказав причину, и

«Трехдневная лихорадка Читрала» вошла в учебники. Вскоре было установлено, что эта лихорадка, как и предсказывал Маккаррисон, распространена в других частях Индии, а также в Далмации, на Мальте, Крите и в других регионах Средиземноморья. В 1908 году Дорр подтвердил подозрения Маккаррисона, и с тех пор болезнь стала известна как лихорадка, переносимая песчаными мухами.

За этим выдающимся исследованием молодой Маккаррисон провел еще одно, которое до сих пор вызывает у него интерес, хотя этот интерес теперь слился с более обширным интересом, проявившимся в его позднейших работах.

В своих лекциях Милроя 1912 года он описал то, что исследователь, работающий с точки зрения изучения заболеваний, считает удачным стечением обстоятельств. В Гилгитском агентстве, куда он был назначен хирургом на период 1904–1911 годов, природа проводила ещё один масштабный эксперимент, связанный не со здоровьем, а с болезнью, и это вызвало у него живой интерес. Речь шла о заболевании, известном как зоб, или увеличение щитовидной железы, расположенной перед трахеей.

Во введении к своей первой лекции он выразил радость от того, что ему представилась подходящая тема, соответствующая его способностям, следующими словами: «Имея счастье прожить около десяти лет в той части Индии, где зоб и кретинизм распространены с большой интенсивностью и которая, вероятно, является одним из самых чистых регионов эндемического зоба в мире, я получил исключительные возможности для проведения обширных наблюдений и экспериментов не только на животных, но и на человеке». Затем он приступил к описанию своих исследований на тот момент. Разумеется, они были тщательными и плодотворными. В их основе лежало изучение заболевания, проявлявшегося, в частности, в девяти деревнях, известных под общим названием Гилгит, где он сам находился. Его исследования увенчались таким успехом, что в конечном итоге он смог заразить себя и пятнадцать добровольцев местной болезнью, а затем вылечить их. Нет необходимости подробно останавливаться на ходе этих исследований, какими бы интересными и поучительными они ни были. С точки зрения данной книги, главным результатом стало то, что эти исследования привели к освобождению Маккаррисона от рутинных обязанностей военного врача и его переводу на должность научного сотрудника. В 1913 году он был переведён в Центральный институт в Касаули с его хорошо оборудованными лабораториями, чтобы продолжить свои исследования, пользуясь всеми преимуществами, которые предоставляют хорошо оборудованные лаборатории, научные коллеги и литература.

В 1912 году сэр Гоуланд Хопкинс обнародовал свою работу о вспомогательных пищевых факторах, которым Казимир Функ годом позже дал название «витамины». Маккаррисон, прочитав эту работу, сразу же подумал, что, возможно, очень важная зацепка для разгадки загадки зоба кроется в дефиците витаминов в пище, которую употребляют люди, страдающие зобом. Поэтому он начал в лаборатории в Касаули эксперименты, направленные на вызывание зоба у голубей. Он кормил их рационом с дефицитом витаминов. Произошло нечто неожиданное. У птиц не развился зоб, но у некоторых из них, как и ожидалось, развилось заболевание, называемое полиневритом. Затем выяснилось, что эти птицы были заражены определенными микробами. И вот тут произошло неожиданное. Некоторые из здоровых птиц — лабораторный поголовье, которое хорошо кормили до начала любых экспериментов — также были заражены этими микробами, но не болели. Плохо питавшиеся птицы, напротив, были смертельно больны. Однако если здоровых птиц кормить пищей с дефицитом витаминов, они тоже заболевали полиневритом и погибали. Казалось, полноценное питание защищало птиц от микробов, а неполноценное питание приводило к торжеству микробов. Так Маккаррисон оказался в области «дефицитных заболеваний», то есть заболеваний, однозначно обусловленных неполноценным питанием. Затем началась война, и до 1918 года никаких дальнейших исследований не проводилось.

Следует тщательно отметить, что вплоть до этого момента исследовательская работа Маккаррисона, каким бы блестящим она ни была, велась в рамках традиционной медицины. Она касалась определённых заболеваний и имела заболеваниоцентричный подход — вот причина трёхдневной лихорадки Читрала, вот причины зоба, кретинизма, полиневрита голубей и так далее. Революционного сдвига в подходе пока не произошло.

В 1918 году Маккаррисон вернулся к научной работе в рамках Ассоциации исследовательских фондов Индии. Он занялся изучением дефицитных заболеваний, которые впервые пробудили его интерес как побочный аспект его работы в Касаули над зобной болезнью. В 1921 году он опубликовал книгу под названием «Исследования дефицитных заболеваний».

Исследование дефицитных заболеваний, естественно, предполагает для сравнения картину, если не непосредственное изучение, здоровых животных. Животные или птицы, которых содержат для экспериментов, поддерживаются в нормальном состоянии здоровья благодаря гигиеническому уходу и полноценному питанию. По этой причине их называют контрольной группой, поскольку именно путем сравнения их состояния с состоянием их «экспериментальных товарищей» можно наблюдать эффект любого экспериментального испытания.

Именно тогда, когда его мысли были сосредоточены на здоровых, к Маккаррисону вернулся образ жителей Хунзы.

Когда он был окружным хирургом в Гилгите, жители Хунзы, хотя и находились в шестидесяти милях от него, были его официальными пациентами. Как и другие европейцы, встречавшиеся с ними, он был глубоко впечатлён их прекрасным телосложением, но его исследовательский ум был занят болезнями, в частности зобом и кретинизмом, а эти заболевания, как и большинство других, у жителей Хунзы не встречались. Как народ, они представляли весьма скудный материал для врача-исследователя.

Конечной целью экспериментов Маккаррисона на неправильно питающихся животных были, конечно же, люди. Они должны были выяснить, какие именно болезни у индийских народов и в какой степени вызваны неправильным питанием. Поэтому воспоминания о хунзах вернулись к Маккаррисону с особой яркостью. У них не было таких болезней. Они предстали перед Маккаррисоном как образец высоких достижений, которых человек может достичь в плане здоровья и физического развития.

«Мой собственный опыт, — писал он в своей книге, — служит примером расы, не имеющей себе равных по совершенству телосложения и по отсутствию болезней в целом. Я имею в виду жителей штата Хунза, расположенного в

самой северной оконечности Индии. Среди этих людей продолжительность жизни необычайно велика; и

та помощь, которую я смог оказать им за семь лет, проведённых среди них, сводилась главным образом к лечению случайных травм, удалению старческой катаракты, пластическим операциям при гранулематозном воспалении век или лечению заболеваний, совершенно не связанных с питанием».

Существовали два заболевания глаз: катаракта у пожилых людей и раздражение внутренней оболочки век. Если бы зимняя вентиляция жилых помещений в Хунзе была лучше — пусть даже не настолько ужасной, как в большинстве домов в Гиндукуше, которая, по словам Дюранда, душила несчастных обитателей, — то этих двух заболеваний, возможно, тоже удалось бы избежать.

В своей лекции Меллона, прочитанной в Питтсбурге (США) в 1922 году на тему «Неправильное питание и его связь с желудочно-кишечными расстройствами», этот народ из отдалённых Гималаев, чьёго названия он не назвал своей американской аудитории, но которым, несомненно, были хунза и родственные им народы, такие как пуньяли, вновь предстал перед ним — почти как контрольная группа людей в огромной лаборатории природы, в которой цивилизованные люди, и особенно американцы, были весьма подвержены желудочно-кишечным расстройствам.

«За время моего общения с этими людьми, — говорил он, — я ни разу не видел ни одного случая астенической диспепсии, язвы желудка или двенадцатиперстной кишки, аппендицита, слизистого колита или рака. Среди этих людей не было известно явления «повышенной чувствительности живота» к нервным воздействиям, усталости, беспокойству или холоду. Осознание существования этой части их анатомии, как правило, связывалось исключительно с чувством голода. Действительно, их отличное здоровье желудочно-кишечного тракта с момента моего возвращения на Запад создавало поразительный контраст с жалобами на диспепсию и проблемы с толстым кишечником, характерными для наших высокоцивилизованных сообществ».

Таким образом, картина здорового населения в 1921–1922 годах оказала сильное влияние на мировоззрение Маккаррисона.

Его работа по изучению авитаминозных заболеваний, как уже говорилось, заключалась в выявлении их распространенности в Индии. Один из аспектов этого исследования имел особое значение для правительства, а именно — распространенность этих заболеваний среди местных войск во время войны. Правительству необходимо было узнать, какие продукты должны употреблять их солдаты, чтобы, по возможности, избежать этих заболеваний в будущих военных кампаниях.

Это, к счастью, позволило Маккаррисону в ходе исследований вступить в контакт с воинственными народами Индии — пенджабцами, дограми, раджпутами, браминами, джатами, гурками, патанами и сикхами. Однако это не привело к тому, чтобы под его наблюдение вновь попали мужчины из Хунзы, ибо, хотя когда-то существовали «Хунза-райфлс», о выносливости которых в походе Брюс свидетельствовал в нашей первой главе, они вскоре были расформированы, а дальнейший набор хунза в любых формах был запрещён из-за решительного несогласия мира с тем, чтобы его подданные покидали страну.

Из этих воинов Маккаррисон выделил патанцев и сикхов как людей исключительного телосложения. В дальнейшем он в своих мыслях и в своих записях объединял их с хунза, хотя всегда отводил хунза первое место. Поэтому необходимо кратко рассказать об этих двух воинственных народах.

Если посмотреть на карту Афганистана, можно увидеть, что его северо-восточный угол выходит длинным узким языком на восток. Он образует северную границу Читрала и агентства Гилгит, а его оконечность касается ущелья реки Хунза.

Недалеко от города Читрал восточная граница Афганистана резко поворачивает на юг. Между ней и равнинами Пенджаба расположены Северо-Западные пограничные провинции. Это страна патанцев.

Таким образом, пуштуны не являются непосредственными соседями хунзаев и не имеют с ними общих этнических корней.

Пуштуны частично относятся к семитской группе народов, а их соседи, афганцы, — ещё в большей степени. Пуштуны называют себя «Бени-Исраэль», считая себя потомками десяти потерянных колен Израиля.

Однако они похожи на жителей Хунзы тем, что являются опытными горцами, хотя их горы и не столь величественны. Однако по своему образу жизни как горцы-земледельцы они образуют одну группу с горцами Восточного Афганистана, Читрала и Гилгитского агентства. Значение этого станет ясно в предпоследней главе, посвящённой кухне Хунзы.

Население патанцев составляет около миллиона человек. Это очень энергичный народ. Вот как описывают знаменитых патанцев-африди, живущих в окрестностях Хайберского перевала: «Африди, как правило, представляют собой стройных, высоких атлетические горные жители, чья пружинистая походка, даже при переходе по грязным улицам Пешавара, сразу же указывает на его горное происхождение». Его внешность сразу же вызывает у англичан благосклонность, и «редко кто из тех, кто вступает с ним в контакт, не испытывает по крайней мере вначале восторженного восхищения его мужественностью».

Сикхи не являются горцами, а происходят с речных равнин Пенджаба. Они представляют собой религиозную, а не расовую общину. Большинство из них — обращённые в сикхи джаты. Это независимый народ и замечательные земледельцы. «В сельском хозяйстве, — писал капитан Бингли в книге „Сикхи“ (1899 г.), — джат-сикх не имеет себе равных. Никто не может сравниться с ним как землевладелец или мелкий земледелец. Он называет себя заминдаром, или земледельцем, не реже, чем джатом, а его женщины и дети работают вместе с ним в полях. Действительно, в Пенджабе распространено выражение, что у младенца-джата лемех служит игрушкой».