Город, который стирает имена

Анна села.

– В Казань?

– Я собирался сказать после подписания договора.

– Ты сказал 2 недели назад, – напомнила Мила.

Никита выключил запись.

– Я не помню.

Вторая запись содержала список имён. Третья – описание квартиры. Четвёртая – детские воспоминания: как они с Анной прятались под столом во время грозы, как она украла для него персики с соседской дачи, как после смерти матери обещала, что никуда не уйдёт. На пятой сначала был только шум. Потом Никита заговорил шёпотом: «Если услышишь барабан – не ищи источник. Не смотри в отражение. Там человек, которого нет рядом».

Под голосом шёл низкий механический гул. 3 коротких оборота. Пауза. 2 длинных.

Тот же ритм, который Никита выбивал на перилах.

– Где ты это записал? – спросила Анна.

– Не знаю.

– Время – 3:17, – сказала Мила. – Он был здесь. Я проснулась, когда он ходил по кухне. В доме ничего не гудело.

В конце записи возник второй голос. Женский, далёкий, будто с повреждённой плёнки. Он напевал 4 ноты.

Никита побледнел.

– Я знаю эту мелодию.

– Откуда? – спросила Анна.

– Не знаю. Весь день крутится в голове.

Мила принесла из кладовой картонную коробку. Внутри были школьные тетради, игрушечный микрофон, медали и маленький камертон в потёртом футляре.

– Это твоё? – спросила Анна.

Никита взял камертон.

– Ты подарила на 10-летие. Потому что я стучал ложкой по батарее и утверждал, что она фальшивит.

– Я этого не помню.

– А я помню.

Он ударил камертон о ладонь. Чистый звук заполнил комнату.

В зеркале над комодом отражались Анна, Мила и коробка. Никиты не было. Анна резко повернулась. Он стоял рядом, держа звучащий камертон. Мила посмотрела в зеркало и закричала.

Изображение Никиты появилось постепенно – сначала футболка, потом руки, затем лицо. Светлая дуга у виска стала шире. Камертон перестал звучать. На экране телефона имя файла пятой записи изменилось. Вместо «Никита_память_5» осталось «память_5».

– Мы едем сейчас, – сказала Анна.

Перед поездкой к Архиву Никита настоял, чтобы они проверили ещё одну вещь. Он заперся в ванной, включил воду и попросил Милу записать, что происходит с его голосом за закрытой дверью. Если проблема была в телефоне или конкретном приложении, автономный рекордер должен был сохранить имя.

– Никита Андреевич Светлов, – произнёс он 5 раз. – Родился 9 февраля. Сестра Анна. Работаю звукорежиссёром.

На воспроизведении первые 2 раза имя осталось. В 3-м исчезла фамилия. В 4-м – всё имя. В 5-м звучало: «…родился 9 февраля».

– Процесс ускоряется при повторении, – сказал Никита. – Будто запись учится удалять.

Анна вспомнила слова Глеба о путях. Чем больше копий, тем больше поверхностей для стирания.

Мила достала бумагу и попросила Никиту написать полное имя. Он написал без труда. Через минуту первая буква фамилии побледнела. Тогда Мила прижала ладонь поверх строки и сказала:

– Это имя человека, которого я люблю.

Буква вернулась.

Никита смотрел на неё так, будто это признание было новым, хотя они жили вместе почти 2 года. Анна отвернулась, давая им частное пространство, и одновременно поняла, что забыла день их знакомства. Раньше Никита рассказывал смешную историю – пролитая краска, неработающий микрофон. Теперь оставались детали без порядка.

– Расскажи снова, – попросила она Милу.

– Сейчас?

– Да. Пока я знаю, зачем спрашиваю.

Мила рассказала. Никита поправлял её, спорил о цвете краски, смеялся. Анна записала историю от руки. Не для контроля – чтобы сохранить свидетельство 2 людей, пока оба помнили. Они собрали дорожную коробку якорей: камертон, кассету, детскую фотографию, билет с первого спектакля Никиты, ключ от квартиры Милы. Каждый предмет подписали не только названием, но и связью: «Ключ – решение жить вместе, принято обоими». Анна впервые увидела, насколько память похожа на архив и насколько архив отличается от жизни: предмет сам по себе ничего не значил без рассказа.

Никита сделал 1 последнее голосовое: «Если я начну говорить чужими словами, спросите, хочу ли я продолжать. Не считайте любой голос во мне мной».

– Мрачновато, – сказал он, слушая.

– Точно, – ответила Мила.

– Можно записать нормальное прощание?

– Это не прощание.

– Тогда нормальную инструкцию на случай мистической поломки.

Он добавил: «И не позволяйте Анне командовать всеми, потому что она старшая на 4 года».

– На 4 года и 7 месяцев, – поправила Анна.

– Вот. Уже началось.

Смех получился настоящим. После него на несколько минут отражение Никиты в зеркале стабилизировалось. Анна заметила это и не сказала сразу, чтобы не превращать каждую эмоцию в эксперимент. В такси Никита держал камертон на коленях. Мила поехала рядом, хотя боялась. Анна сидела впереди и смотрела на город. Знакомые улицы казались смещёнными на несколько сантиметров: вывеска аптеки висела не там, трамвай поворачивал слишком рано, на месте сквера будто всегда был дом. Она не знала, меняется ли Невенск или её память.

У водопроводной станции водитель спросил:

– Здесь точно есть адрес? Навигатор показывает реку.

– Есть, – сказала Анна.

Когда они вышли, машина уехала, а следом исчезла точка поездки из приложения. Мила успела переписать номер автомобиля на бумагу.

– Я начинаю любить карандаши, – сказала она.

– В Архиве вам понравится, – ответил Никита. – Судя по описанию, там весь ужас держится на канцелярии.

До 9 вечера оставалось 2 часа.

Глава 5. Дом под рекой

Адрес на Клинской набережной привёл их к закрытому павильону старой водопроводной станции. На воротах висела табличка «Аварийное здание», датированная прошлым годом. Под ней проступала старая эмаль: «Городская фотографическая лаборатория № 4». Буквы были видны только после дождя. Анна провела пальцем по металлу. В голове мелькнуло не воспоминание, а знание движения: поднять защёлку, потянуть нижний край, не касаться медной пластины. Она отдёрнула руку.

– Вы здесь работали? – спросил Глеб.

– Я не помню.

– Тело может сохранять последовательность.

– Вы слишком быстро находите объяснение каждому странному ощущению.

– Потому что видел это раньше.

– У меня?

Он не ответил.

Анна подняла камеру и сняла ворота. На дисплее табличка читалась полностью, а рядом стояла она сама в рабочем халате. Реальная Анна была за камерой. На следующем кадре фигура исчезла, но в руке у неё остался ключ. Глеб проверил карман и достал точно такой же – длинный, с 3 насечками.

– Откуда он у вас?

– Хранился в деле пожара.

– Почему подходит к месту, которое официально водопроводная станция?

– Потому что официальное назначение изменили после закрытия.

Анна взяла ключ только после того, как Глеб положил его на камень и отступил. Металл оказался тёплым, как предмет, который держали секунду назад. Серый дом стоял ниже уровня улицы, между гранитной стеной канала и двором бывшего монетного завода. Окна были заложены кирпичом. Над дверью висела табличка «Городское хранилище технической документации».

– У тайных организаций всегда проблемы с брендингом, – сказал Никита.

Шутка получилась слабой. Он держал камертон в кармане и каждые несколько минут проверял, на месте ли футляр. Анна написала Артёму адрес и попросила позвонить, если она не выйдет через 2 часа. Он ответил сразу: «Я уже еду». Она велела остановиться у набережной и не входить без звонка.

Глеб открыл дверь раньше, чем они нажали кнопку.

– Я просил не приводить его.

– А я просил объяснить, кто вы, – ответила Анна. – Мы оба разочарованы.

Он посмотрел на Никиту, затем на Милу.

– Здесь ей нельзя оставаться.

– Я никуда не уйду, – сказала Мила.

– Если начнётся коррекция, вы первой перестанете помнить, зачем пришли. Это опасно и для вас, и для него.

– Что за коррекция?

– Ослабление связей. Оно уже действует рядом с Никитой.

Мила сжала его руку.

– Тогда я тем более останусь.

Из глубины коридора появилась женщина в тёмно-зелёном свитере. Короткие волосы, очки на цепочке, связка ключей у пояса. Она оценила всех одним взглядом.

– Северин, у тебя талант превращать инструкцию в пожелание. Зорина ждёт. Девушку оформим как внешний якорь, раз уж привели.

– Софья Ремезова, – представил Глеб. – Специалист по документам.

– По документам, которые имеют дурную привычку переписывать себя, – уточнила Софья. – Телефоны в ящик. Умные часы тоже. Всё, что синхронизируется с облаком, оставляем здесь.

– Почему? – спросил Никита.

– Потому что облако не умеет хранить тех, кого не существует.

Они спустились по винтовой лестнице. С каждым пролётом гул воды становился сильнее. Анна насчитала 4 уровня, хотя снаружи здание выглядело одноэтажным. На стенах висели латунные таблички: «Свидетельства», «Изображения», «Голоса», «Предметные фонды». Внизу открылся длинный зал с металлическими шкафами. Между рядами горели зелёные лампы. Влажный воздух пах бумагой, железом и чем-то химическим – не свежей фотолабораторией, а старым фиксажем, въевшимся в камень.

Анна остановилась.

– Я была здесь.

Глеб повернулся к ней.

– Что именно вспомнили?

– Ничего. Ноги знают дорогу.

Она действительно знала, что за следующим поворотом будет низкая балка, а справа – дверь с тугим замком. Обошла балку до того, как увидела её.

Софья заметила это и поджала губы.

– Прекрасно. Только этого не хватало.

– Чего? – спросила Анна.

– Возвратной реакции.

Глеб открыл дверь в небольшую комнату. За столом сидела Елена Зорина – женщина лет 50 с прямой спиной и серебряной прядью у лица. Перед ней лежали 3 карточки и старый диктофон.

– Анна Светлова, – сказала она. – Никита Светлов. Мила Орлова. Садитесь.

– Вы меня тоже знаете, – ответила Анна.

– Я подписывала ваше увольнение.

– Я не работала в городском архиве.

– Не в городском.

Зорина нажала кнопку диктофона.

– Архив истинных имён существует 117 лет. Мы сохраняем доказательства людей, мест и событий, которые могут исчезнуть из общей памяти. То, что вы видели на фотографиях, называется истончением следа. Внешняя причина удаляет части истинного имени – не паспортного, а того, что складывается из опыта, привязанностей и решений.

– Вы репетировали эту речь? – спросил Никита.

– За 22 года она менялась 8 раз. Сейчас версия краткая.

– Кто удаляет меня?

– Пока не установлено.

– А зачем?

– Тоже.

Никита встал.

– Спасибо за краткую версию.

Анна удержала его за рукав.

До проверки Никиты Зорина провела их через малый зал свидетельств. Не экскурсия – предупреждение. За стеклом лежали вещи, которые выглядели бытовыми: детская варежка, ключ, концертный билет, пустой флакон духов. На карточках были имена, но некоторые строки заканчивались пробелом.

– Это люди, которых вернули? – спросила Мила.

– Которых удерживали, – ответила Зорина. – Возврат и сохранение не одно и то же.

У первой витрины стояла женщина лет 40 и повторяла имя мужа, глядя на карманные часы. Каждый раз произносила чуть иначе. Софья объяснила: мужчина достиг 3-й стадии, часы удерживают связь, но жена уже не уверена в тембре его голоса. Архив записывает её свидетельство каждые 2 часа, чтобы сравнивать изменения.

– А он где? – спросил Никита.

– В комнате выше.

– И вы лечите?

– Мы не врачи.

– Тогда что делаете?

Зорина ответила:

– Не даём миру окончательно решить, что его не было.

Фраза могла бы звучать благородно, если бы рядом не стояла Софья с выражением человека, знающего цену. Она показала другую карточку. Там было написано: «Субъект просил не сохранять». Вещь всё равно лежала в витрине – дешёвая зажигалка.

– Почему не выполнили просьбу? – спросила Анна.

– Потому что исчезновение затрагивало 3 детей, – сказала Зорина. – Их право помнить вступило в конфликт с его правом быть забытым.

– Кто решил, чьё право важнее?

– Мы.

– Удобная должность.

– Нет. Удобной она кажется только снаружи.

Зорина не пыталась понравиться. Это вызывало больше доверия, чем оправдания, и одновременно тревожило. У дальнего шкафа Анна заметила стеклянную пластину с портретом мальчика. Лицо было цело, но на обороте кто-то написал: «Не открывать до 2041 года по просьбе владельца». Она спросила, почему срок.

– Он хотел, чтобы мать успела умереть и не получила назад воспоминание о том, что сделала, – ответила Софья.

– А что она сделала?

– Не ваше дело.

– Именно. Но вы всё равно храните.

Софья посмотрела на Анну резче.

– 8 лет назад вы говорили то же. Потом открыли объект без разрешения, потому что решили, что общая безопасность важнее частного отказа.

– Я?

– Софья, – сказал Глеб.

– Она должна понимать: у нас нет чистых рук.

Анна почувствовала, как Никита подходит ближе. Он не пытался защитить, просто давал знать, что рядом.

– Я открыла объект? – спросила она.

– По приказу Маркелова. Позже пытались закрыть. Оба факта правдивы.

Зорина прервала:

– Прошлое Анны не обсуждаем до стабилизации.

– Ваш любимый порядок: сначала решить, потом сообщить, – сказала Софья.

Анна поняла, что единой позиции здесь нет. Люди вокруг годами выбирали между плохими вариантами и слишком легко привыкали называть свой выбор необходимостью.

– Покажите, что вы можете сделать.

Зорина посмотрела на Глеба.

– Первичная проверка.

В комнате проверки Никита попросил провести контроль на Миле и Анне: он хотел знать, не влияет ли близость на восприятие. Глеб показывал им по 10 карточек с именами знакомых, перемешивая с пустыми. Мила безошибочно узнала 9, Анна – 8. На карточке Никиты обе задержались.

– Имя знакомо, – сказала Анна. – Но на секунду показалось чужим.

Никита выругался тихо.

– Значит, уже действует на тебя.

– На всех, – ответил Глеб. – Разная скорость.

– А на вас?

Глеб посмотрел на имя.

– Я удерживаю по служебной технике.

Софья фыркнула.

– Он удерживает, потому что Анна удерживает. Не выдавай связь за квалификацию.

Анна повернулась к нему. Глеб не стал отрицать. Она запомнила его молчание. Софья положила на стол чёрную ткань. Никиту попросили поставить на неё камертон и назвать 5 связанных с ним воспоминаний. Он перечислил подарок Анны, школьный концерт, первую запись уличного музыканта, ссору с отцом и вечер после похорон матери, когда звук камертона помог ему уснуть.

– Последнее неправда, – сказала Анна.

– Почему?

– Отец умер раньше матери. Камертона тогда ещё не было.

Никита нахмурился.

– Я помню его на кухне. Ты держала футляр.

– Тебе было 9. Я подарила его в 10.

Софья записала расхождение.

– Чужая вставка, – сказала она. – Небольшая.

– Что значит «чужая»? – спросила Мила.

– При изъятии память редко уходит чисто. На её место может попасть фрагмент другого человека.

– Откуда?

– От предыдущей цели.

Никита достал телефон, забыв, что оставил его наверху, и несколько секунд смотрел на пустую ладонь. Глеб поставил камертон в стеклянный цилиндр. Внутри находилась фотобумага, закреплённая по кругу. Он выключил свет, оставив красную лампу, ударил камертон и закрыл крышку. Звук затихал медленно. На бумаге начали проступать серые линии – не изображение, а плотные кольца, похожие на годичные. Одно кольцо было разорвано.

– Вторая стадия началась, – сказал Глеб. – Записи уже меняются.

– Сколько времени до третьей? – спросила Анна.

– От нескольких часов до недели.

– Очень полезный диапазон.

– Точнее нельзя.

Софья сняла бумагу и опустила в фиксаж. Анна подошла ближе. В месте разрыва эмульсия образовала знакомый серп.

– Такой же дефект был на негативе.

– Покажите, – сказала Зорина.

Анна открыла футляр, но пластину не отдала. Глеб установил переносной боковой свет. На снимке осталось 6 человек. Возле пустого края серповидная метка потемнела.

Софья сверилась с карточкой.

– Воронцов, Павел Аркадьевич. Дело 312-К. Стадия 4 завершена в 2020 году. Якорь не найден.

– Он приходил ко мне вчера.

– Не он, – сказала Зорина. – Остаточный след. Иногда якорь пытается достичь человека, который способен его увидеть.

– Негатив выбрал меня?

– Не романтизируйте. Скорее, вас выбрал тот, кто направил след.

– Никита связан с Воронцовым?

– Мы проверим.

Зорина взяла карточку дела. Текст на ней начал бледнеть. Софья быстро обвела строки карандашом, но исчезли и они.

– Рукописное держится дольше, – объяснила она. – Не всегда достаточно долго.

Анна смотрела, как сведения о человеке уходят с бумаги. Дата рождения, адрес, описание исчезновения. Осталась одна строка: «Пожар на Кожевенном спуске, 2018».

– Почему она сохранилась?

Софья и Глеб обменялись взглядом.

– Потому что связана с вами, – ответила Зорина.

– Что произошло 8 лет назад?

– Авария в экспериментальном отделе.

– Я там была.

– Да.

– Чем занималась?

– Восстановлением повреждённых изображений.

Анна положила ладонь на стол.

– Не лгите мне так лениво. У меня от этого ощущение, что вы не уважаете ни меня, ни собственную профессию.

Зорина чуть наклонила голову.

– Вы участвовали в исследовании следа памяти. После аварии добровольно прошли процедуру удаления воспоминаний об Архиве. Подробности закрыты вашим же распоряжением.

– Моим?

– Вы написали отказ от восстановления.

Глеб отвернулся к цилиндру.

– Где этот документ?

– В защищённом фонде.

– Я хочу его увидеть.

– Пока нельзя.

– Почему?

– Возвращение памяти может активировать то, что вы остановили.

– А мой брат исчезает потому, что вы 8 лет что-то «остановили»?

Зорина не ответила.

В тишине раздался удар камертона. Никто его не касался. Бумага внутри цилиндра почернела. На ней проступил силуэт девочки лет 12. В руках она держала медную брошь в форме ласточки.

– Лида, – сказал Глеб.

Имя сорвалось у него непроизвольно.

Анна почувствовала боль под глазом. Девочка на бумаге повернула голову.

– Папа обещал, – произнесла она голосом из записи Никиты.

Мила вцепилась в его плечо. Никита пошатнулся.

– Я не помню, кто она, – сказал он. – Но я помню, как она умерла.

Софья вытащила лист из цилиндра. Изображение не исчезло.

Зорина поднялась.

– Закрыть уровень. Никиту в защитную комнату.

– Нет, – сказал он.

– Это не просьба.

– Тогда объясните, почему я храню память мёртвой девочки.

Свет погас.

В темноте кто-то произнёс полное имя Анны – медленно, по слогам, так, как не называл её никто из присутствующих. Анна Андреевна Светлова. Голос доносился из-за двери с тугим замком, которую она помнила раньше, чем увидела.

Глава 6. То, что он помнил

Глеб узнал голос сразу. Он слышал его во сне столько раз, что научился просыпаться до последней фразы. В действительности запись звучала иначе: без той мягкости, которую память добавляла позже, с лёгкой хрипотцой после бессонной ночи. Прежняя Анна говорила быстро, будто боялась, что решение успеют отменить.

«Контрольный образец. Анна Андреевна Светлова. 31 мая. Я понимаю назначение записи и запрещаю использовать её для восстановления личности без отдельного согласия».

Дата не совпадала с реестром: контрольный образец в нём значился 2 июня.

– Кто изменил число? – спросил Глеб.

Зорина проверила карточку фонда.

– В реестре 2 июня.

– Она назвала 31 мая.

Софья поднесла ухо к двери.

– Возможно, это другая запись.

Глеб помнил только одну. Он сам ставил пластину на запись перед процедурой, и Анна назвала правильную дату. Если голос сейчас произносил другую, либо его память была повреждена, либо объект менялся. За дверью запись продолжила: «Если дата не совпадает, не исправляйте её автоматически. Проверьте, кто получил доступ между 31 мая и 2 июня».

Анна прошлого оставила ловушку для человека, который станет считать собственную память надёжнее документа.

– Журнал доступа, – сказал Глеб.

Софья открыла бумажную книгу. Между страницами за 1 и 3 июня отсутствовал лист. Корешок сохранял обрывок, на котором виднелась половина подписи: разорванная буква «М».

– Маркелов приходил до пожара, – произнесла она.

– Или хотел, чтобы мы так решили, – ответил Глеб.

Он заставил себя добавить сомнение, хотя всё внутри уже узнало почерк наставника. Анна всегда говорила, что честное расследование начинается с версии, которая неприятна следователю. Теперь неприятной была вероятность, что Глеб не помнит 2 дня собственной жизни. Не Маркелов. Не запись Лидии. Голос принадлежал Анне – той, прежней, сохранённой на восковой пластине за дверью фонда «Ноль». Она произнесла собственное имя 8 лет назад, перед процедурой, чтобы у Архива остался контрольный образец.

Образец не должен был звучать.

– Резервное питание, – приказала Зорина.

Включились аварийные лампы. Анна стояла у двери и прижимала пальцы к виску. Глеб сделал шаг к ней, остановился. За день он уже слишком часто едва не коснулся её без разрешения. Тело помнило движения быстрее рассудка: поддержать под локоть, закрыть собой от света, убрать прядь с лица. Каждая привычка теперь выглядела как доказательство, которое он прятал.

Софья проверила замок.

– Пломба цела. Внутри никто не включал проигрыватель.

– Там нет проигрывателя, – сказал Глеб.

Анна услышала.

– Что за дверью?

– Объект, связанный с аварией.

– Мой?

Он мог бы солгать. Зорина ждала именно этого: короткого отрицания, достаточного, чтобы вывести Анну с уровня. 8 лет назад Глеб согласился бы. Он называл ложь защитой, пока не перестал различать слова.

– Да, – ответил он.

Зорина посмотрела на него холодно.

– Северин.

– Она всё равно узнает.

– Не сейчас.

– А когда? После исчезновения брата?

Анна перевела взгляд с одного на другую.

– Откройте.

– Нет, – сказала Зорина. – Возвращение сохранённого фрагмента может сделать вас проводником.

– А голос может включаться сам?

– Раньше не мог.

Никита сел на край стола. Его лицо оставалось обычным, но Глеб видел истончение иначе – как ошибку внимания. Взгляд постоянно соскальзывал с молодого человека на предметы вокруг. Если не заставлять себя, можно было забыть, что он находится в комнате.

– Меня кто-нибудь собирается спасать? – спросил Никита. – Или у вас семейная ссора учреждения?

– Защитная комната снизит скорость стирания, – сказал Глеб.

– Насколько?

– Неизвестно.

– Ваши ответы внушают доверие.

Глеб понимал его раздражение. Защитные комнаты помогали в 6 случаях из 10; в 2 не меняли ничего; ещё в 2 ускоряли процесс, потому что изоляция ослабляла живые связи. Архив не любил произносить статистику вслух.

– Мила останется рядом, – сказал он. – Она будет рассказывать общие воспоминания и фиксировать изменения от руки.

– Почему не Анна?

– Потому что Анне нужно найти источник.

– А ей это кто разрешил?

– Никто.

Анна посмотрела на Глеба. На секунду в её лице появилась прежняя насмешка – почти незаметная складка у носа, возникавшая, когда он отвечал слишком прямолинейно. Он знал, что она сейчас скажет: «Наконец-то честная формулировка». Но новая Анна промолчала. Глеб отвёл взгляд.

Софья вывела Никиту и Милу. Анна пошла следом, однако у лестницы остановилась.

– Вы помните меня, – сказала она.

Не вопрос.

Глеб почувствовал, как Зорина за его спиной становится неподвижной.

– Да.

– Насколько хорошо?

Он видел мокрые волосы на её шее в ночь пожара. Чашку с трещиной, из которой она пила кофе. Смешную привычку проверять дверцу холодильника после того, как свет уже погас. Первый поцелуй на служебной лестнице, где пахло известью. Последний – за 40 минут до того, как Анна попросила уничтожить память о нём.

– Достаточно, чтобы понимать риск.

– Это не ответ.

– Другой сейчас навредит вам.

– Значит, вы всё ещё решаете за меня.

Слова попали точно. Глеб не нашёл защиты.

– Да, – сказал он. – Пока да.

Она кивнула, будто получила важное подтверждение, и поднялась наверх.

Зорина закрыла дверь фонда и повернулась к Глебу.

– Ты собираешься рассказать ей о вас? – спросила она.

– Когда риск позволит.

– Риск никогда не позволит. Для этого он удобен.

Глеб не ожидал упрёка именно от Зориной. Она 8 лет подписывала запреты на контакт и требовала считать Анну объектом наблюдения.

– Вы предлагаете нарушить собственный протокол?

– Я спрашиваю, понимаешь ли ты, что молчание тоже воздействует на её решения. Она видит твою реакцию, замечает привычки, но не знает причины. Ты создаёшь загадку, в которой сам контролируешь ответ.