Город, который стирает имена

– Ты занята? – спросил он вместо приветствия.

– Я первая позвонила.

– Значит, точно занята. У меня 2 минуты до записи.

– Ты вчера заходил?

– Нет. Мы договаривались на завтра.

– О чём?

– Аня.

Он замолчал. Виолончель продолжала повторяться.

– О чём мы договаривались? – спросила она.

– Ты обещала снять обложку для проекта. Я принесу рекордер и наконец починю тебе колонку. Ты записала в календарь.

В календаре ничего не было.

– Записала, – соврала Анна.

– С тобой всё нормально?

– Не выспалась.

– Я могу приехать вечером.

– Не надо. Завтра.

Она отключилась прежде, чем он услышал тревогу. Потом открыла мессенджер. В переписке с Никитой нашла его сообщение недельной давности: фотография афиши, где он был указан звукорежиссёром документального спектакля «Дом, которого нет». На снимке Никита стоял рядом с режиссёром и улыбался. Анна увеличила изображение.

Лицо брата было резким. Только у правого виска тянулась тонкая светлая дуга. Та же форма, что на негативе Воронцовых. Анна вышла из трамвая на 2 остановки раньше и села на мокрую скамейку. Скачала исходный файл фотографии, который Никита присылал после съёмки. Метаданные сохранились: дата, модель камеры, экспозиция. Она открыла изображение в редакторе и подняла контраст.

Дуга стала темнее. Под ней исчезло несколько волос. Анна набрала брата снова. Он не ответил. Написала: «Пришли голосовое, как освободишься».

Сообщение не доставилось. Городской архив занимал бывший банк на Клинской площади. За тяжёлыми дверями пахло мокрыми пальто, бумагой и полировкой для пола. Анна прошла контроль, заполнила заявку на адресные книги и поднялась в читальный зал.

Дежурная сотрудница изучила её запрос.

– «Северный свет»? Фотографий с таким названием было 5.

– На вывеске после «К» начинается фамилия владельца.

– Тогда каталог по дореволюционной торговле. Сектор 3.

У стеллажа уже стоял мужчина. Тёмная рубашка, серый пиджак, узкое лицо, волосы с первой сединой у висков. Он держал тот самый каталог, который требовался Анне.

– Простите, – сказала она. – Вы надолго?

Мужчина обернулся.

Его взгляд остановился на ней на долю секунды дольше, чем положено незнакомцу. Не удивление. Скорее боль, которую быстро убрали с лица.

– Анна Светлова, – произнёс он.

Она не носила бейджа.

– Мы знакомы?

– Глеб Северин. Консультант архива.

Он закрыл каталог и посмотрел на футляр в её руках.

– Вам принесли стеклянный негатив.

Это не было вопросом.

– Откуда вы знаете?

– Потому что человек, который его принёс, исчез 6 лет назад.

Прежде чем уйти от стеллажа, Анна потребовала показать карточку исчезнувшего дела. Глеб провёл её в служебную комнату с микрофильмами. Дежурная не спросила разрешения – только увидела его удостоверение и отвернулась. Это была мелочь, но Анна отметила: консультанту позволяли слишком многое. На экране появился полицейский протокол. Сначала имя Павла Воронцова читалось ясно. Через минуту буквы стали серыми, как плохо наведённый фокус. Глеб попросил Анну переписать строку от руки. Она успела вывести фамилию и дату, прежде чем текст исчез.

– Почему рукопись держится? – спросила она.

– Потому что вы знаете, кого записываете, в момент движения руки. Это создаёт короткую личную связь.

– А если переписывает человек, который его не помнит?

– Останутся буквы без значения. Потом исчезнут.

Анна перевернула лист. Чернила уже проступали на обратной стороне, хотя бумага была плотной. Там складывался адрес её студии.

– Это сделал я? – спросил Глеб.

– Вы стояли напротив.

– Значит, след использует ближайший носитель.

– Вы говорите о нём как о заразе.

– Иногда так безопаснее думать.

Она заметила на полке папку с индексом «С-18». На корешке была наклейка, снятая и приклеенная снова. Под верхним слоем читалось «Светлова А. А.».

Глеб закрыл шкаф раньше, чем Анна успела дотянуться.

– Моя папка?

– Совпадение индекса.

– Неубедительно.

– Согласен.

– Тогда откройте.

– Не имею права.

– Зато имеете право заранее знать про фотографию Никиты?

Он опёрся ладонью о дверцу. Анна увидела, что выбор ответа даётся ему не из-за секретности, а из-за личного страха.

– Если открыть сейчас, вы можете вспомнить событие, к которому не готовы физически. Ваши мигрени – не последствия травмы в обычном смысле. Они сигнал перегрузки.

– Вы врач?

– Нет.

– Тогда не используйте медицинские слова как замок.

Глеб всё же не открыл. Вместо этого вынул из кармана блокнот и показал страницу. На ней были даты её приступов за последние 6 месяцев. Не все – только те, после которых она находила в студии изменившиеся фотографии.

– Вы следили.

– Проверял открытые публикации и отчёты системы.

– Какой системы?

– Той, куда я предлагаю прийти вечером.

Анна сфотографировала страницу. На экране даты исчезли, но в бумажном блокноте остались.

– Отдайте лист.

Глеб вырвал и протянул без спора. Эта готовность напугала сильнее сопротивления. Он словно давно приготовился к моменту, когда она потребует доказательство. Внизу листа была фраза, написанная 8 лет назад: «Если Анна снова увидит серп, не позволять ей работать одной».

Почерк принадлежал Глебу.

– Кто дал вам право? – спросила она.

– Никто.

– Наконец честно.

Он открыл дверь служебной комнаты. В читальном зале всё выглядело обычным: люди листали описи, женщина точила карандаш, за окном шёл дождь. Анна подумала, что невозможное лучше всего прячется не в темноте, а среди правил, к которым все привыкли.

Глава 3. Слишком точный незнакомец

– Исчез 6 лет назад физически или вы используете это слово в каком-то архивном смысле? – спросила Анна.

Глеб положил на стол газетную вырезку. В ней сообщалось о закрытии фотостудии «Северный свет» после пропажи владельца. На фотографии у входа стоял Павел – старше вчерашнего клиента минимум на 10 лет.

– Это он? – спросил Глеб.

– Лицо похоже. Но вчера он выглядел моложе.

– След часто выбирает возраст, связанный с самым сильным решением.

– Вы говорите так, будто это медицинский термин.

– Было бы проще.

Анна увеличила вырезку. На вывеске дата открытия студии менялась при каждом масштабировании: 1908, 1912, 1910. В отражении окна стоял человек в светлом плаще.

– Вы его видите? – спросила она.

– Да.

– Значит, не галлюцинация.

– Совпадающая галлюцинация тоже возможна.

– Успокаиваете отвратительно.

– Не моя специализация.

Он произнёс сухо, но уже знал, что Анна скажет дальше: «Тогда какая?» В прошлом она задавала этот вопрос после каждого его неудачного утешения.

– Тогда какая? – спросила она.

Глеб отвёл взгляд к вырезке, будто ответ находился там.

– Сохранение того, что другие перестают замечать.

Анна уловила паузу перед «другие». Он едва не сказал «мы».

Глеб не ответил сразу. Сотрудница за столом подняла голову, и он жестом предложил пройти к дальнему окну. Там шум вентиляции заглушал голоса.

– Павел Воронцов пропал 18 октября 2020 года, – сказал он. – Полиция закрыла дело через 2 года. Родственников не нашли.

– Он был у меня вчера.

– Я верю.

Это прозвучало хуже, чем недоверие.

Анна поставила футляр на подоконник, не выпуская ремешок из пальцев.

– Почему?

– Потому что видел подобное.

– Где?

– В работе.

– Консультанта городского архива часто навещают люди, исчезнувшие 6 лет назад?

– Не настолько часто, чтобы привыкнуть.

В другой ситуации его спокойствие раздражало бы. Сейчас оно удерживало разговор от распада. Глеб говорил без драматических пауз и не пытался убедить её в сверхъестественном. Он просто называл невозможное так, будто оно имело номер дела и место на полке.

– Покажите пластину, – сказал он.

– Сначала документы о Воронцове.

– Их больше нет.

– Вы только что назвали дату исчезновения.

– Я помню её.

– А дело?

– Изменилось.

Анна посмотрела на него внимательнее. На правой манжете – след чернил. Под ногтем большого пальца – тонкая линия химического ожога, слишком старая для канцелярской работы. На запястье, там, где рукав чуть поднялся, белел рубец.

– Вы работали с фотохимией.

Глеб опустил взгляд на руку, словно забыл о шраме.

– Давно.

– И знаете, что было на пластине.

– Знаю, что могло быть.

– Вы знаете мою фамилию, хотя я не представилась. Знаете про негатив. Слишком быстро поверили в человека, которого нет на записи. И сейчас предлагаете показать вам единственное доказательство.

– Разумное возражение.

– Это не возражение. Это отказ.

Она взяла футляр. Глеб не преградил дорогу.

– У вашего брата уже изменилась фотография, – сказал он.

Анна остановилась.

– Что вы сказали?

– На свежем снимке. Вероятно, возле виска или по контуру лица. На старых пока ничего.

– Вы следили за Никитой?

– Нет.

– Тогда откуда знаете?

Впервые его спокойствие дало трещину. Глеб провёл ладонью по краю каталога и сказал:

– Такие случаи начинаются одинаково. Тот, кто способен заметить первое исчезновение, вскоре видит метку на человеке, которого боится потерять.

– Способен заметить?

– Большинство людей не увидели бы изменения. Вы увидели.

Анна вспомнила, как Артём смотрел на негатив и не понимал, откуда она знает о мужчине. Вспомнила пустое место на записи камеры.

– Что происходит с Никитой?

– Пока только первая стадия.

– Сколько их?

– 4.

– И последняя?

– Человек исчезает.

В читальном зале кто-то уронил карандаш. Обычный сухой звук заставил Анну вздрогнуть сильнее, чем слова Глеба.

– Как это остановить?

– Сначала нужно убедиться, что метка настоящая. И найти якорь.

– Какой ещё якорь?

– Предмет или место, связанное с устойчивым воспоминанием о Никите. То, что не изменится вместе с документами.

– Вы говорите так, будто это научная процедура.

– Нет. Научная процедура воспроизводима. Здесь мы чаще надеемся на накопленный опыт.

– «Мы» – это кто?

Глеб оглянулся на зал.

– Не здесь.

Анна достала телефон и открыла фотографию брата. Светлая дуга стала шире. Теперь под ней исчезал край брови.

– Мне нужен ответ сейчас.

– Тогда позвоните ему.

– Он не отвечает.

– Голосовые сообщения есть?

– При чём здесь голос?

– Память оставляет след не только в изображении. Если стирание дошло до записей, его имя начнёт выпадать из метаданных, а голос – искажаться на участках, где он говорит о себе.

Анна открыла последнее сообщение Никиты. Трёхминутная запись с репетиции. В начале он произносил: «Это Никита, дубль 4». На месте имени слышался короткий шорох.

Она включила повторно. Шорох остался.

– Вчера там было имя.

– Я знаю.

– Не говорите «я знаю».

Глеб замолчал.

Анна набрала Никиту ещё раз. На этот раз он ответил.

– Ань, я в аппаратной. Что случилось?

Голос был живым, раздражённым, знакомым. Она ухватилась за него.

– Назови своё полное имя.

– Ты решила оформить на меня кредит?

– Никита, пожалуйста.

Пауза.

– Никита Андреевич Светлов. 27 лет. Не женат, но это временно и не твоё дело. Теперь скажешь, что происходит?

Глеб едва заметно расслабил плечи.

– Где ты? – спросила Анна.

– В театре. До 7. Потом к Миле. У неё сегодня просмотр квартиры.

– Ты переезжаешь?

– Мы 2 недели это обсуждаем.

Анна ничего не помнила.

– Я приеду.

– На репетицию нельзя.

– Тогда выйди на 5 минут.

– Аня, у нас режиссёр уже готов съесть реквизитора. Давай вечером.

Связь оборвалась. Не Никита отключился – экран показал «ошибка сети», хотя в углу было 4 деления.

– Он пока помнит себя, – сказал Глеб. – Это хорошо.

– А я забыла, что он собирается переезжать.

– Возможно, обычный провал.

– Вы знаете о моих провалах?

Глеб посмотрел в окно. На площади блестели трамвайные рельсы, прохожие обходили лужи. Его профиль был ей неприятно знаком – не лицом, а расстоянием между ними. Анна знала, как он выглядит, когда избегает ответа. Знала, хотя видела впервые.

– В открытых медицинских данных этого нет, – сказала она.

– Я не смотрел медицинские данные.

– Тогда откуда?

– Позже.

– Нет никакого «позже».

– Есть, если вы хотите успеть к брату.

Он достал из внутреннего кармана тонкую карточку без логотипа и написал адрес: Клинская набережная, 14, вход со двора, 21:00.

– Принесите негатив. Никиту пока не приводите.

– Почему я должна вам доверять?

– Не должны. Поэтому возьмите с собой человека, которому доверяете, сообщите адрес и не отдавайте пластину из рук. Но до вечера найдите вещь Никиты, существующую дольше 10 лет. Лучше сделанную им или для него. И не фотографируйте её.

– Почему?

– Цифровые копии помогают стиранию добраться до оригинала.

– Вы сейчас придумали правило, которое невозможно проверить.

– Проверить можно. Один раз.

Он повернулся к стеллажу и достал папку. На обложке значилось: «Торговые предприятия. 1908–1913». Внутри была карточка фотостудии «Северный свет». Владелец – Константин Матвеевич Маркелов.

Анна прочитала фамилию. Под левым глазом вспыхнула боль. Красная стена. Мужчина с седыми волосами поправляет положение её рук над кюветой. «Не торопись. Изображение не любит, когда его заставляют».

Она схватилась за подоконник.

Глеб оказался рядом мгновенно, но не коснулся.

– Что увидели?

– Ничего.

– Анна.

– Откуда вы знаете, как я реагирую?

Он сжал карточку так сильно, что картон хрустнул.

– Потому что 8 лет назад это уже случалось.

Анна подняла голову.

– Со мной?

– Да.

– Вы были там?

– Да.

– Кто вы?

Глеб ответил не сразу.

– Человек, который однажды не смог защитить ваше право на правду.

Он положил карточку на подоконник. На обороте проступила новая строка – чернилами, которых секунду назад не было: «Пожар. 27 июня 2018 года. Погибших нет». Анна коснулась даты. Последняя цифра дрогнула и превратилась в 6.

2026. Сегодня. Анна не ушла по адресу сразу. Она села в архивном кафе и заставила Глеба отвечать на вопросы в порядке, который выбрала сама. Условие было простым: 10 минут без фраз «позже» и «небезопасно».

– Почему стирание начинается с фотографий?

– Не всегда. Просто изображение фиксирует расхождение раньше человеческой памяти.

– Почему именно я вижу?

– Вы работали с особой эмульсией и пережили контакт с установкой.

– Какой установкой?

– Мнемографом. Он должен был регистрировать след памяти.

– Кто его создал?

Глеб посмотрел на часы.

– Константин Маркелов.

Имя снова отозвалось болью.

– Он жив?

– Официально нет.

– Вы верите официальному ответу?

– Нет.

– Сколько людей исчезло?

– Полностью – 13 подтверждённых. Частично пострадали десятки. Возможно, больше.

– И вы продолжаете скрывать организацию.

– Да.

– Почему?

– Потому что открытая информация тоже становится связью. Если тысячи людей узнают имя исчезающего, иногда это удерживает его. Иногда, наоборот, даёт стиранию тысячи новых путей.

– Удобная причина для секретности.

– Очень.

Он не защищал Архив, и это сбивало. Анна ожидала вербовочной речи, а получала признание недостатков. За соседним столом девушка просматривала фотографии на ноутбуке. На одном кадре стоял мужчина с размытым лицом. Анна резко наклонилась. Обычное движение, малая глубина резкости. Никакого серпа. После первого исчезновения она начинала видеть угрозу в каждом дефекте.

Глеб заметил.

– Не всё размытие означает стирание.

– Спасибо. Я фотограф.

– Я помню.

Он сказал это слишком лично.

– Что ещё вы помните обо мне?

Глеб сделал глоток кофе, хотя чашка была пустой.

– Вы считаете ложью ретушь, которая меняет историю снимка. Всегда носите запасную карту памяти в правом кармане. Не любите, когда человек смотрит на фотографию и первым делом спрашивает, можно ли сделать моложе.

Анна проверила карман. Карта была там.

– Это можно узнать из блога.

– Вы перестали писать о ретуши 5 лет назад.

– Значит, читали старые публикации.

– Читал.

– Почему?

10 минут закончились. Глеб мог воспользоваться условием, но ответил:

– Чтобы убедиться, что вы живёте.

Анна почувствовала злость, за которой пряталось нежелательное сострадание. Она не знала, какую потерю он пережил, и не хотела позволять ей оправдать наблюдение.

– Жить и быть объектом контроля – разные вещи.

– Знаю теперь.

– А раньше?

– Нет.

На выходе из кафе Анна заметила в стекле человека в сером пальто. Он стоял позади Глеба. Она обернулась – никого. В отражении мужчина поднял руку и указал на футляр.

– Воронцов, – прошептала Анна.

Глеб посмотрел в стекло, но увидел только их двоих.

– Что он делает?

– Показывает на негатив.

Она открыла футляр. На пустом месте рядом с семьёй появилась тонкая стрелка, направленная к подростку в матросской блузе. На воротнике был значок той же формы, что светлая дуга у виска Никиты.

– Это не случайный выбор жертвы, – сказала Анна. – Никита связан с тем, кто уже исчез.

– Или с тем, кто направляет след через семейные связи.

Глеб быстро записал номер кадра и попросил не касаться стекла. Анна впервые послушалась не потому, что он приказал, а потому что увидела страх, который относился не к тайне, а к её боли.

– Ваш брат не первая цель, – сказал Глеб. – Он следующая.

Глава 4. Слабый сигнал

Театр «Камертон» стоял у Заводского канала, в бывшем трамвайном депо. Анна приехала к театру за 40 минут до конца репетиции и села в фойе. Через стеклянные двери была видна сцена между кирпичными колоннами, а по полу тянулись длинные кабели. Она не стала рассказывать Никите по телефону о человеке без лица и 4 стадиях стирания. Даже в собственной голове это звучало слишком удобно и неправдоподобно. Но фотография брата менялась. Его имя исчезло из записи. И Глеб знал о головной боли, которую Анна никому не описывала.

На стене висели афиши прежних спектаклей. На одной Никита был указан в составе команды. Буквы его имени выглядели бледнее остальных. Анна достала телефон, сделала снимок, затем вспомнила предупреждение Глеба и выругалась вполголоса. Удалила файл. На афише имя стало ещё светлее.

– Так и знал, что ты придёшь раньше.

Никита подошёл со стороны зала, снимая наушники. Высокий, худой, в чёрной футболке с пятном мела на плече. Волосы он снова отрастил и собирал резинкой, которую постоянно терял. Анна знала каждую деталь, но смотрела на него так жадно, что он нахмурился.

– Что?

– Ничего.

– У тебя лицо «ничего» бывает, когда ты нашла плесень на негативе. Я не негатив.

– Покажи фотографию с афиши. Исходник.

– Привет, Никита. Как репетиция? Не оглох ли ты? Как твоя жизнь?

– Привет. Как репетиция? Дай телефон.

Он протянул мобильный, продолжая изучать её.

Исходный файл сохранился в облаке. На нём светлая дуга пересекала висок и уходила к уху. Анна увеличила снимок. Край лица потерял текстуру, словно кто-то слишком усердно применил размытие.

– Это было раньше? – спросила она.

– Что?

Она показала.

– Пересвет.

– Свет с другой стороны.

– Тогда дефект объектива.

– На остальных людях его нет.

Никита пожал плечами, но забрал телефон быстрее, чем требовалось.

– Ты это уже видел.

– Вчера. Решил, что файл битый.

– И не сказал мне.

– Ты не единственный фотограф в городе.

– Я твоя сестра.

– Именно. Ты бы открыла 14 программ, разобрала пиксели, позвонила владельцу камеры и до утра не спала. Как сегодня.

Он кивнул на её рубашку.

Чтобы исключить повреждение старого файла, Никита согласился на 3 новых кадра, но сам выбрал место и свет. На первом всё было нормально. На втором левый край лица потерял детализацию, хотя фокус пришёлся точно на глаз. На третьем вместо Никиты камера записала фон сцены.

– Ошибка затвора? – спросил он.

Анна показала исходные файлы. Метаданные совпадали, динамический диапазон не был повреждён, соседние предметы оставались резкими.

Никита перестал шутить.

– Вчера в записи спектакля пропал мой голос. Все дорожки есть, а реплики режиссёра звучат так, будто он разговаривает один.

– Почему не сказал?

– Потому что ты объяснила бы усталостью, а потом всё равно приехала. Хотел сначала собрать факты.

Он достал кассету с голосовыми сообщениями самому себе. Анна увидела в этом не безрассудство, а профессиональную привычку брата фиксировать звук, когда изображению уже нельзя доверять.

– У тебя есть старые вещи? Те, что с детства.

– Дома коробка. А что?

– Поедем.

– У меня через час встреча с Милой.

– Отмени.

– Нет.

Ответ был спокойным, взрослым. Анна вдруг увидела, как часто по привычке разговаривает с ним как с 15-летним мальчиком, который забыл форму на физкультуру. Никита давно жил отдельно, сам платил за квартиру, строил отношения, принимал решения. Страх не давал ей права отнимать это.

– Тогда 20 минут, – сказала она. – Мне нужно объяснить.

Они вышли к каналу. Вода была почти чёрной, хотя небо оставалось светлым. По мосту с металлическим грохотом прошёл трамвай. Анна рассказала всё, кроме слов Глеба о прошлом. Никита слушал без шуток, только один раз попросил показать негатив. Когда она закончила, он долго смотрел на собственную фотографию.

– Допустим, это не твой провал, – сказал он. – Допустим, человек реально был. Почему я?

– Не знаю.

– Ты же понимаешь, как это звучит?

– Да.

– И всё равно веришь тому мужику из архива?

– Я верю изменениям на снимках.

– Это профессиональная деформация.

– А ты веришь звуку, если не видишь источник.

– Если могу записать и повторить.

– На твоём голосовом исчезло имя.

Никита открыл запись. Шорох на месте имени услышал и он. Перемотал, проверил другие сообщения. В 3 последних имя сохранилось. Только в записи с репетиции – провал.

– Может, шумоподавление.

– Оно не вырезает одно слово.

– Хорошо. – Он провёл ладонью по лицу. – Что предлагает твой архивный псих?

– Найти якорь и приехать к нему в 9.

– Я еду с тобой.

– Он сказал не приводить тебя.

– Тогда особенно еду.

– Никит.

– Ты только что признала, что забыла про мой переезд. И хочешь одна идти ночью к человеку, который знает о твоей травме больше тебя. Нет.

– Я не одна. Позову Артёма.

– Артём может собрать шкаф и выбрать вино по красивой этикетке. В вопросах тайной организации это слабая квалификация.

Анна почти улыбнулась. Почти – потому что на секунду не смогла вспомнить, какое вино Артём всегда покупал. Белое? Красное? Пустяк, но внутри открылось знакомое белое место.

– Ты записываешь свои провалы? – спросила она.

Никита отвёл взгляд к воде.

– Какие провалы?

– Ты слишком быстро поверил.

Он постучал пальцами по перилам. Ритм был неровным: 3 коротких удара, пауза, 2 длинных.

– Неделю назад я забыл дорогу в аппаратную, – сказал он. – Стоял у служебного входа и не понимал, куда идти. Я работаю там 4 года. Потом отпустило.

– Почему молчал?

– Потому что у тебя самой с памятью беда. Я не хотел, чтобы ты решила, будто это наследственное и мы оба разваливаемся.

– Ещё что?

– Проснулся у Милы и не узнал комнату. Секунд 10. Забыл имя режиссёра прямо во время прогона. А вчера нашёл в телефоне 7 голосовых самому себе.

– Что в них?

– Напоминания. Некоторые я не помню, как записывал.

Анна протянула руку. Никита не отдал телефон.

– Сначала дома. Там нормальные колонки.

Его квартира находилась в новом районе за Старой заставой, в 20 минутах на такси. Мила собирала вещи в прихожей – невысокая женщина с короткими волосами и краской на пальцах. Она занималась сценографией и смотрела на Анну без обычной улыбки.

– Он тебе рассказал? – спросила Мила.

– Частично.

– Тогда послушай запись № 5.

Никита нахмурился.

– Ты лазила в телефон?

– Ты сам прислал её ночью.

Они прошли в комнату. На столе стояли студийные мониторы, рекордеры и старая кассетная дека. Никита подключил телефон. В первой записи его голос звучал бодро: «Если я снова забуду, ключи от новой квартиры у Милы. Мы переезжаем в Казань в сентябре, потому что мне предложили работу в студии документального кино».