Мэй Раддмил

Злата Лилина

Мэй Раддмил

Глава 1. Гибель родителей.

Особняк семьи незримо застыл на холме, напоминая, старого нахохлившегося ворона, который жил в их местностях. Это была загадочная, таинственная птица, прилетевшая неизвестно откуда. Когда, она была маленькой, то она упала в озеро, но огромный иссиня-черный ворон спас ей жизнь. В ее доме никогда не смеялись громко, окна почти всегда были занавешены тяжелыми пыльными портьерами, а в воздухе вечно пахло сушеной полынью, старой бумагой и воском. Это было столь мрачное место, но именно здесь, в ледяную пятницу 13 января, под завывание метели, под вороний крик, под священный крик кладбища - родилась девочка. Родители, люди замкнутые и преданные оккультным наукам, настоящие маги нарекли её Мэй — именем, которое в их тайных семейных книгах переводилось как «подземный мир» или «тьма».

Мэй же росла не такой, как обычные дети. Она не играла в куклы, если только не шила им крошечные саваны, или не устраивала им смерти, не мастерила им чудесные гробики. Более того, она избегала солнечного света. Её истинной страстью были лишь книги. В огромной библиотеке отца она находила труды по спиритизму, древней магии и алхимии, демонологии, вчитываясь в пожелтевшие страницы до глубокой ночи. Но больше всего окружающих пугал её взгляд. Мэй обладала редкой, завораживающей гетерохромией. Её левый глаз был глубокого, болотно-зеленого, почти карего цвета — цвета сырой осенней земли. Правый же глаз сиял чистой, пронзительной небесной синевой, холодной и далекой. Казалось, одним глазом она смотрит в могилу, а другим — в бесконечность неба. Прямые угольно-черные волосы обрамляли её бледное лицо, спускаясь ниже талии. Каждый, кто ловил на себе ее туманный взор, ощущал присутствие чего-то божественного и одновременно глубоко темного, и это настораживало. Кто она?

Однажды, ей приснился сон, как она упала с огромного замка самого дракулы, и ее подхватил огромный ворон, унеся ее в свою обитель. Чуть позже, он превратился в мужчину с голубыми, цвета неба глазами. Он был прекрасен, как луна, и светился, будто, сам святой. Но тогда она не поняла этого созерцания.

Мэй никогда не изменяла своему фирменному стилю. День за днем она носила одно и то же платье из тяжелого черного вельвета с глухим воротником и манжетами из гладкого, как смола, атласа. На ногах её всегда были строгие кожаные туфли, а на плечи она неизменно набрасывала тонкую черную шаль, в которую куталась, словно защищаясь от невидимого сквозняка.

Когда Мэй исполнилось три года, в семье родился второй ребенок — мальчик. Его назвали Ями, что на древнем наречии означало «тьма». Словно в противовес сестре, Ями был тихим, почти бесшумным ребенком. Он рос в тени Мэй, перенимая её любовь к тишине и тайнам. Между братом и сестрой возникла странная, почти телепатическая связь: им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Когда было грустно ему, то и она чувствовала тяжесть в груди и меланхолию, и то же самое было, и с братом. Они часто радостно бегали вечерами по берегу моря, когда навязчивое солнце закатывалось, собирая камушки и ракушки. Тогда они были самые счастливые.

...Но все изменилось в один из дождливых октябрьских вечеров, когда Мэй исполнилось шестнадцать, а Ями — тринадцать. Родители не вернулись из своей тайной лаборатории, расположенной в глубоком подвале под особняком. Когда встревоженная Мэй спустилась туда, ведя за руку младшего брата, они обнаружили лишь две остывшие фигуры за круглым ритуальным столом. На лицах отца и матери застыло выражение глубокого, почти блаженного умиротворения, а вокруг них все еще витал едва уловимый запах серы и сгоревших благовоний. Пахло чем-то жутким, а их лица были особенно странные. Спиритический сеанс, который они проводили, пошел не так. Или, наоборот, слишком так. Девочка подошла к маме и папе, и увидела, что кто-то, словно, забрал их души. Что же могло случиться, лихорадочно думали дети.

Оставшись круглыми сиротами в огромном пустом доме, тринадцатилетний Ями и шестнадцатилетняя Мэй стояли у свежих могил на семейном кладбище на заднем дворе. Дождь грустно барабанил по черному шелку шали Мэй. Даже он, тихий и милый, не остался в стороне. Он сопереживал им, посылая свои капли, как слезы самих покровителей, которые любили и хранили их. Она крепко сжимала бледную ладонь брата.

- Теперь мы совсем одни, Мэй? — негромко спросил Ями, глядя на сестру своими темными, как грозовое облако, глазами.

Мэй повернула к нему свое бледное лицо. Её разноцветные глаза грустно блеснули в полумраке угасающего дня. Она глубоко вздохнула…

- Мы никогда не бываем одни в этом доме, Ями, — тихо ответила она, и уголки её губ тронула едва заметная улыбка, - наша семья просто перешла на другую сторону. И теперь нам нужно: научиться с ними разговаривать. Все будет хорошо.

Вернувшись в дом, они заперли за собой тяжелую дубовую дверь, отсекая холодный, враждебный мир снаружи. В огромной гостиной, погруженной в полумрак, ярко горел камин. Огонь лениво лизал старые поленья, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которыми владела юная ведьма. Здесь, в относительной безопасности теплого очага, Ями не выдержал. Одиночество и страх, которые он сдерживал на кладбище, хлынули наружу. Мальчик испуганно заплакал — тихо, с надрывом — и крепко прижался к сестре, уткнувшись лицом в мягкий черный вельвет её платья. Мэй же обняла его в ответ. Она всегда казалась непоколебимой скалой посреди шторма. Она была невероятно сильной, как никогда, однако, внутри нее, медленно все разрушалось. Она чувствовала, как небо стало совсем черное, напоминающее личный апокалипсис, а дверей, будто, и никогда не было. Но её тонкие бледные пальцы гладили брата по темным волосам, а на плечи ложилась тяжелая черная шаль, укрывая их обоих от внешнего мира.

- Тише, Ями, тише, — прошептала она, и её голос прозвучал удивительно мягко и глубоко, - я здесь. Я всегда буду с тобой. Я обещаю тебе: я буду любить тебя и защищать, чего бы мне это ни стоило. Никто и ничто не причинит тебе вреда, пока я жива.

Снаружи бушевала настоящая буря. Дождь бешено колотился в окна, а вспышки молний были такими частыми, дребезжащими, пугающими и яркими, что на мгновение озаряли гостиную мертвенно-белым светом. От оглушительных раскатов грома, казалось, содрогался весь вековой фундамент особняка.

И в этот момент по бледной щеке Мэй покатилась одинокая, чистая слеза. Она медленно скользнула мимо её разноцветных глаз и упала на атласный воротник. Это было невероятное событие. За все свои шестнадцать лет Мэй плакала лишь во второй раз в жизни. Первый раз это случилось, когда ей было всего восемь лет — тогда умер её любимый питомец, гигантский паук-птицеед, которого она сама выхаживала. С тех пор её лицо оставалось бесстрастным, какие бы невзгоды ни случались. И вот теперь — второй раз. Эта скупая слеза была знаком её глубочайшей любви к брату и скорби по ушедшим родителям. Почувствовав настроение хозяев, к камину потянулись их верные спутники. Из темноты угла бесшумно вышагнул Бегемот — огромный угольно-черный кот с желтыми, как янтарные бусины, глазами. Он запрыгнул на колени к Мэй и сочувственно замурчал, задрав голову и нежно утыкаясь мокрым носом в её ладонь, словно пытаясь утешить. С плеча девочки, обвивая её шею живым воротником, медленно соскользнула змея по имени Чернобог. Её гладкая, иссиня-черная чешуя тускло поблескивала в свете пламени. Она доверчиво уложила свою плоскую тяжелую голову на плечо Мэй, тихонько пошипывая и разделяя их общее тепло. А к ногам Ями подошел Грэй — крупная, преданная немецкая овчарка. Пес тихонько заскулил, ткнулся лбом в колени мальчика и положил свою массивную голову ему на бедро, преданно глядя снизу вверх умными, сопереживающими глазами.

Они сидели так очень долго. Двое сирот и их преданные животные, сплотившись перед лицом неизвестности под защитой древнего дома, пока буря снаружи тщетно пыталась пробиться сквозь стены. Чернобог, до этого мирно лежавший на плече Мэй, внезапно зашевелился. Его черное мускулистое тело напряглось, он приподнял голову, словно прислушиваясь к какому-то неслышимому для человеческого уха зову. Скользнув на пол, змея уверенно поползла прочь от камина, шурша чешуей по старому паркету. Мэй проводила его взглядом своих разноцветных глаз.

- Идем, Ями, — тихо, но твердо сказала она, поднимаясь на ноги. Черная шаль зашуршала, окутывая её плечи.

Ями, все еще шмыгая носом, поднялся вслед за ней, инстинктивно держась за край её вельветового рукава. Грэй и Бегемот бесшумно двинулись следом.

Чернобог привел их в самый дальний, темный угол библиотеки, скрытый за тяжелым гобеленом, изображающим увядающий сад. Змея замерла у незаметной щели в стене. Присмотревшись, Мэй увидела замочную скважину, искусно замаскированную под деревянный узор. Мэй вспомнила слова матери, которые та часто повторяла им в детстве: «В этом доме есть двери, которые должны оставаться закрытыми. Никогда не ищите то, что спрятано за ними». Но теперь родителей не было. Тайны этого дома принадлежали им. Осмотревшись, Мэй заметила на каминной полке неподалеку старинную шкатулку в форме черепа, которую отец всегда просил не трогать. Она подошла, открыла её и обнаружила на дне тяжелый, холодный железный ключ, покрытый странными рунами.

Вернувшись к тайной двери, девочка вставила ключ в скважину. Раздался тяжелый, скрежещущий щелчок. Дверь со стоном отворилась, явив им узкую винтовую лестницу, уходящую глубоко вниз. Спустившись, они оказались в полумраке скрытой комнаты. Воздух здесь был сухим и пах сушеной лавандой, воском и чем-то острым, металлическим. Зажженная Мэй свеча выхватила из темноты стеллажи, заставленные невероятными вещами. Здесь были старинные гримуары в кожаных переплетах, склянки с мерцающими жидкостями, ритуальные чаши и странные костяные инструменты.

Но больше всего пугала центральная полка. Там, ровными рядами, сидели старинные куклы. У некоторых были потрескавшиеся фарфоровые лица, у других — тельца из потемневшего тряпья, третьи были вырезаны из темного дерева. На лбу каждой куклы был выжжен или нарисован кровью сложный защитный символ — печать, тот самый крестик.

Внутри этих кукол что-то шевелилось. Сквозь стеклянные и нарисованные глаза пробивался едва заметный, зловещий кровавый свет. Мэй и Ями услышали едва различимый, сводящий с ума шепот, скрежет крошечных когтей по дереву полки и тихий, злобный смех. В этих куклах были запечатаны настоящие бесы — злобные духи подземного мира, которых их родители годами собирали и подчиняли своей воле. Грэй мгновенно оскалился, прижав уши к голове и глухо зарычав. Кот Бегемот выгнул спину дугой, его шерсть встала дыбом, а глаза заискрились диким янтарным светом.

Ями затрясся от ужаса. Он крепко вцепился в Мэй, пряча лицо за её плечом. Он очень боялся этого.

- Мэй... они живые... они смотрят на нас, — зашептал он дрожащим голосом, продолжая,- уйдем отсюда, пожалуйста!

Мэй, однако, даже не дрогнула. Её бледное лицо оставалось абсолютно спокойным, словно высеченным из мрамора. Она сделала шаг вперед. Её разноцветные глаза — левый, цвета сырой земли, и правый, небесно-голубой - холодно и властно уставились на шевелящихся в куклах бесов. В её взгляде не было и капли страха — только леденящее любопытство и сила, унаследованная от предков. Почувствовав этот взгляд, куклы на мгновение затихли. Шепот прекратился. Демонические создания внутри игрушек словно прощупывали силу новой хозяйки дома.

- Они не причинят нам вреда, Ями, — холодно произнесла Мэй, не отводя взгляда от кукол, - они заперты. И теперь они подчиняются нам. Мы можем этим воспользоваться.

От испуга Ями попятился назад. Его локоть задел край деревянной полки. Раздался глухой стук, и одна из старейших кукол — уродливая огромная кукла с фарфоровой головой и полустертой кровавой печатью на лбу — полетела вниз. Бамс!

Фарфор со звоном разлетелся на осколки. В ту же секунду защитная печать раскололась, и из обломков куклы с шипением вырвался густой, маслянисто-черный дым. Он стремительно разрастался, заполняя подвал удушливым запахом гнили и серы. Из дыма соткался жуткий силуэт: костлявое существо с длинными когтями, козьими рогами и горящими, как угли, красными глазами.

Бес оскалил пасть, усаженную острыми гнилыми зубами, и оглушительно закричал. От этого крика у Ями заложило уши, он упал на колени, закрывая голову руками. Овчарка Грэй яростно залаяла, бросаясь вперед, но невидимая сила отбросила пса назад. Кот Бегемот зашипел, вздыбив шерсть, а Чернобог сжался в тугой узел у ног Мэй. Бес устремил свой горящий взор на шестнадцатилетнюю девочку. Он почувствовал её силу и почуял её страх за брата.

- Отпусти меня! Разбей остальные куклы! — завыл бес, его голос звучал как скрежет железа по стеклу, продолжая, - делай это, девчонка, и я верну твоих родителей! Я вырву их души из преисподней и вдому в их холодные тела жизнь! Ты ведь хочешь этого? Хочешь снова увидеть мать и отца?!

На мгновение в подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь всхлипами Ями. Любой другой ребенок поддался бы на эту уловку, но не Мэй. Она прекрасно знала законы черной магии. Ни один бес не способен вернуть мертвых, а если бы и попытался, то вместо родителей они получили бы восставших из могил чудовищ. Это было наглое, скверное вранье.

- Твои слова — прах, — холодно и отчетливо произнесла Мэй.

Её разноцветные глаза зловеще блеснули в полумраке. Голубой глаз казался куском льда, а зелено-карий — бездонной могилой. Она не дрогнула. Спокойно протянув руку, Мэй сорвала со своей шеи старинный серебряный кулон-пентаграмму — подарок матери. Она начала быстро шептать латыни заклинание изгнания, которому научилась из отцовских гримуаров. С каждым её словом кулон в её руке разгорался мягким серебристым светом. Бес закричал от боли, когда этот свет коснулся его черного тела. Он попытался броситься на Мэй, но невидимый барьер преградил ему путь. Черный дым начал втягиваться обратно, сжиматься под давлением воли молодой ведьмы. Мэй сделала шаг вперед, её черное вельветовое платье шуршало по каменному полу. Она направила кулон прямо на осколки куклы.

— In nomine tenebrarum, redi ad vincula! (Во имя тьмы, вернись в оковы!) — властно выкрикнула она.

С оглушительным воем бес окончательно рассыпался на искры и втянулся в уцелевшую фарфоровую голову куклы. Мэй тут же подбежала, выхватила из кармана ритуальный мел и быстрым, точным движением нарисовала на осколке новую, сдерживающую печать.

Все стихло. В подвале снова воцарился покой, нарушаемый лишь тяжелым дыханием детей. Мэй повернулась к брату, помогла ему подняться и крепко обняла, шепча, что все будет хорошо.

На следующий день у ворот особняка зашуршали шины. Смерть родителей не осталась незамеченной. Поскольку Мэй и Ями были несовершеннолетними, за ними приехали представители органов опеки в сопровождении полиции.

Дом опечатали. Детей решили временно отправить в местный приют для сирот — серое, угрюмое здание на окраине города с железными решетками на окнах. Забрать с собой питомцев им, разумеется, не разрешили. Но Мэй была слишком умна, чтобы подчиниться глупым правилам. Перед уходом она наложила на Чернобога заклинание невидимости, и змея спокойно обвилась вокруг её талии под теплым вельветовым платьем. Кот Бегемот, обладая собственной магической природой, просто растворился в тенях и последовал за повозкой опекунов, незаметно проскользнув на чердак приюта. Овчарку Грэя Мэй оставила охранять территорию особняка, прошептав псу на ухо: «Жди нас здесь. Мы скоро вернемся». Грэй понимающе гавкнул и скрылся в тумане заднего двора.

Приют оказался ужасным местом. Здесь пахло хлоркой и дешевой едой, а строгие воспитатели смотрели на бледных, странно одетых брата и сестру с подозрением и неприязнью. Их заперли в разных комнатах: Ями — в крыле для мальчиков, Мэй — для девочек.

Вечером, когда в приюте объявили отбой, Мэй сидела на жесткой кровати. Её черная шаль была наброшена на плечи. На коленях у нее лежал Чернобог, который уже сбросил невидимость и тихо грелся о её руку.

Мэй знала: они не останутся здесь надолго. Она припомнила рассказы отца об их дальней родственнице — двоюродной бабушке по материнской линии, леди Клотильде. Она жила в старинном уединенном поместье на севере страны, вела затворнический образ жизни и, поговаривали, тоже практиковала древние искусства.

Достав из потайного кармана платья обрубок карандаша и клочок бумаги, Мэй при свете луны начала писать письмо:

«Дорогая, тетя, Клотильда.

Наши родители умерли во время спиритичиского сеанса. Мы с Ями остались совершенно одни, мы сейчас в приюте. Я знаю, кто мы и кем являетесь Вы. Нам нужно опекунство, чтобы вернуться к семейным делам и защитить наше наследие. Заберите нас отсюда, как можно, скорее.

Мэй и Ями.»

Она аккуратно свернула записку. В окно тихо поскребся Бегемот, пробравшийся по пожарной лестнице. Мэй открыла раму, погладила черного кота по голове и вложила записку ему в зубы.

- Отнеси это Клотильде, Бегемот. Ты знаешь дорогу. Беги быстрее ветра, — прошептала она, нежно погладив дружка.

Кот понимающе блеснул желтыми глазами, спрыгнул на ветку дерева и растворился в ночной темноте. Девочка легла на скрипучую кровать, взяла книгу Гомера «Илиаду». Пожалуй, это был ее любимый роман, который она когда-либо читала. А сейчас, ей нужно было успокоиться и раствориться в совершенно ином мире. В глубине ее души, корабль метался и потерпел крушение, однако, снаружи она была по-прежнему бледна и тиха, как и всегда.

Глава 2. Гробовщик

Жизнь в приюте была серой и однообразной, напоминая застоявшуюся болотную воду. Но появление Мэй — бледной девочки в черном вельветовом платье, окутанной аурой мрачной тайны нарушило этот сонный покой. Тут заправляли две задиры: Кира, крупная девчонка с грубыми манерами, и её подружка Виктория, чьи глаза вечно выискивали, над кем бы посмеяться. Собрав вокруг себя небольшую компанию, они решили, что новенькая - это отличная мишень для издевательств. Они подкараулили Мэй у окна, когда та задумчиво смотрела на качающиеся под ветром ветви деревьев.

- Эй, ты, чучело в бархате! — громко крикнула Кира, привлекая внимание остальных девочек, - ты что, на похороны собралась? Или у тебя просто нет нормальной одежды?

Мэй строго и презрительно взглянула на нее исподлобья, прищурившись.

- Гляньте на её глаза! — прыснула со смеху Виктория, - один зеленый, другой голубой. Она что, косая? Или наполовину слепая? Эй, ведьма, ты нас вообще видишь?

Остальные девочки захихикали. Любая другая сирота на месте Мэй разрыдалась бы или убежала, но она даже не вздрогнула. Она приняла угрожающую позу. Её черная шаль мягко скользнула по плечам. Мэй устремила на Киру и Викторию свой леденящий, разноцветный взгляд. В глубине её зелено-карего глаза словно зашевелились могильные тени, а небесно-голубой вспыхнул зимней стужей. На лице девочки не отразилось ни гнева, ни обиды — только бесконечное, презрительное равнодушие.

- Твой рот открывается слишком часто, Кира, но ума в твоих словах меньше, чем в голове дождевого червя, - тихо, но так отчетливо, что смех в комнате мгновенно смолк, произнесла Мэй, - а что касается тебя, Виктория... Твоя дешевая злость - лишь попытка скрыть то, как сильно ты боишься темноты под своей кроватью. Советую тебе держать свои руки и язык при себе. Иначе я могу сделать так, что твои ночные кошмары придут к тебе наяву. И поверь, они будут гораздо страшнее моих глаз.

Голос Мэй звучал ровно, без крика, но в нем была такая темная, потусторонняя сила, что Киры и Виктории побежали мурашки по коже. Улыбки сползли с их лиц. Они попятились, внезапно почувствовав, как в теплой комнате повеяло могильным холодом. Но они затаились на время, однако, в их сердцах бушевало желание осадить ее и унизить. Обидчицы поспешно ретировались в свой угол, стараясь даже не смотреть в сторону Мэй.

А она одиноко снова повернулась к окну, поправляя воротник платья. Чернобог под её одеждой одобрительно сжался вокруг талии. Спустя некоторое время, когда напряжение немного спало, она направилась в свою комнату, где она была с тремя другими девочками. К кровати Мэй несмело подошла соседка. У нее были мягкие каштановые волосы, собранные в небрежный хвостик, и теплые карие глаза. Её лицо нельзя было назвать классически красивым: нос был слегка курносым, а линия подбородка — неровной, но эти неправильные черты лица делали её невероятно милой и по-своему очень симпатичной. В её облике было что-то искреннее и светлое. Ее сердце быстро начало биться, она заволновалась при видя нее.

- Здравствуй, — негромко сказала она, протягивая Мэй половинку яблока, -меня зовут Валерия. Ты здорово их умыла. Они уже полгода тут всех терроризируют. Ты очень смелая.

Мэй медленно перевела на нее взгляд. Она не взяла яблоко, продолжая сидеть с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Она не желала идти на контакт, поэтому высокомерно хмыкнула себе под нос.

- Благодарю за зрелище, конечно, — улыбнулась собеседница, ничуть не смутившись холодности новой знакомой, - но я подумала... Мы обе тут новенькие, точнее, я тут всего месяц. Давай дружить? Вместе здесь выживать легче.

Мэй вновь также отрешенно посмотрела на нее, а именно в ее теплые карие глаза. На секунду ей показалось, что эта девочка действительно хорошая. Но у нее была цель — защитить Ями и выбраться отсюда. Для дружбы в её сердце, полном теней и древней магии, просто не было места.

- Я не ищу общения, Валери, - холодно и прямо ответила Мэй, - и дружба мне не нужна. Держись от меня подальше. Это ради твоего же блага.

Она на мгновение растерялась, её улыбка угасла, а в карих глазах промелькнула грусть. Но она не разозлилась. Она медленно убрала яблоко.

- Хорошо, - тихо сказала собеседница, шмыгая носиком, - но если тебе вдруг понадобится кто-то... просто поговорить, я буду рядом.

Она повернулась и отошла к своей кровати. Мэй проводила её взглядом, чувствуя, как под платьем беспокойно шевелится Чернобог. Девочка знала: её путь полон тьмы, и втягивать в него обычных людей было бы слишком опасно.

В мужском крыле приюта жизнь Ями превратилась в сущий ад. Мальчишки в его комнате — четверо подростков, шумных и жестоких в своей сплоченности, — с первого же дня почувствовали в Ями чужака. Ему не помогло даже то, что он был тихим и старался не привлекать внимания. Его бледность, его отрешенный взгляд и то, как он постоянно оглядывался, словно ожидая чего-то, вызывали у местных «хозяев» жизни лишь желание поиздеваться. Они прятали его вещи, толкали в коридорах и издевательски называли «кладбищенским принцем». Но самыми страшными были ночи. Как только гас свет, Ями накрывало волной леденящего ужаса. Его преследовали сны: он видел родителей, но они не были прежними. Они восставали из земли, их одежды были в сырой могильной глине, а лица искажены застывшей маской смерти. Они медленно, с тяжелым хрипом, шли к нему, и Ями, задыхаясь от страха, понимал, что это действительно они, вернувшиеся, чтобы забрать его в свой темный мир.

А стоило ему открыть глаза в холодном поту, как в темноте спальни ему чудились силуэты тех самых кукол из подвала. Ему казалось, что их стеклянные глаза следят за каждым его движением, а в щелях стен слышится тихий, злобный скрежет их крошечных когтей. Мэй чувствовала это. Их связь, всегда тонкая и незримая, сейчас натянулась, как струна. Она слышала его безмолвные крики о помощи даже сквозь стены.

Этой особенно душной ночью, когда Ями в очередной раз проснулся от кошмара, он услышал странный звук. Кто-то очень ловко и бесшумно пробрался через вентиляционное отверстие. В лунном свете, пробивающемся сквозь решетки, он увидел нечто черное и грациозное. Это был Бегемот. Кот пришел не один. Мэй не могла оставить брата в беде. Она дождалась, когда воспитатели совершат последний обход, и, набросив черную шаль, буквально растворилась в тенях коридора. Для неё, обученной родителями искусству скрытности и магии теней, запертые двери и охранники были лишь помехой, которую легко обойти. Она проскользнула в мужскую спальню. Там, на своей кровати, сжавшись в комок, лежал Ями. Один из обидчиков, крупный парень по имени Марк, как раз собирался подойти к кровати Ями, чтобы в очередной раз его напугать.

Мэй не стала тратить слова. Она встала в углу, где тени были особенно густыми. Её глаза — один зеленый, другой голубой — вспыхнули в темноте, словно два фосфоресцирующих огня. Она едва заметно шевельнула пальцами, сплетая заклинание морока. Марк замер на полпути. Его лицо вдруг исказилось от неконтролируемого ужаса. Ему показалось, что пол под его ногами превращается в бездонную черную жижу, а из стен тянутся ледяные пальцы, хватающие его за щиколотки. Он закричал, но звук застрял у него в горле.