Чужая. Часть 2

Странно, но страх, который еще час назад мерзким холодком сползал по позвоночнику, куда-то испарился. На его место пришло ровное, почти зеркальное равнодушие. Покорность судьбе? Нет, это не про меня. Покорность — это для овец. А для хищника это называется «принятием правил игры». Когда ты не понимаешь, во что играешь, но понимаешь, что любой шаг в сторону означает немедленный вылет — причем вперед ногами — приходится играть по тем правилам, что есть. Разберемся по ходу дела. В конце концов, пока ты на доске, ты — часть процесса. А пока ты часть процесса, ты жива.

Звонок в дверь вырвал меня из этого сонного оцепенения. Сервис в Central Park Tower работал как швейцарские часы, смазанные кровью неповоротливого и неуклюжего персонала. Курьер — вышколенный, в идеально отутюженной форме — торжественно вкатил в холл тележку. Всё как в кино: тяжелый фарфор, серебряные приборы, блестящие стальные полусферы крышек-клоше. Я коротким жестом указала направление в столовую. Чаевые здесь давать было не принято, и это радовало — не люблю эти ритуалы ложной благодарности. Проводив его до двери, я отправилась препарировать свой ужин.

Стейк был великолепен. Настоящий «Рибай», прожарка медиум-рэр, именно так, как я люблю — с хрустящей, чуть обугленной корочкой, под которой скрывалось нежное, истекающее розовым соком мясо. Пахло дымком, розмарином и выдержанным жиром. Первый же кусок буквально растаял на языке, отозвавшись в мозгу вспышкой эндорфинов. После той безвкусной дряни, которой меня потчевал Вася на яхте, это казалось пищей олимпийских богов.

Я запила мясо ледяной колой, чувствуя, как колючие пузырьки приятно обжигают горло. И в этот момент что-то заставило меня замереть.

На коричневой плотной салфетке, лежащей рядом с приборами, что-то было. Едва различимый текст, написанный мелким почерком. Черное на темно-коричневом — почти неразличимо, если не знать, куда смотреть. Маскировка уровня «бог».

Стараясь не менять выражения лица (мало ли, сколько камер Алекс напихал в эти стены), я накрыла салфетку ладонью. Медленно, как бы невзначай, подтянула её к себе и всмотрелась в буквы.

«Ксень, сделай мне кофе. Мы тебя вытащим. Постарайся продержаться несколько дней. Салфетку сожри незаметно».

Меня как током дернуло. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Семён.

Что этому ублюдку от меня нужно? Я не верила в его альтруизм ни на секунду. Такие, как он не бросаются спасать «своих» просто из чувства товарищества. Ему нужен актив. Ему нужно его «зеркало» внутри империи Эшли. Главное, чтобы его «помощь» не стала для меня билетом в один конец. Если Алекс узнает о контакте, он пустит меня в расход без малейших раздумий, как дефектную деталь.

На секунду мелькнула шальная мысль: сдать Семёна Алексу. Продемонстрировать лояльность, заработать очки доверия, стать «честным» инструментом... Но я тут же её отбросила. Козырь в рукаве лишним не бывает. В этой мутной воде лучше иметь два варианта смерти, чем один.

В том, что это весточка именно от него, сомнений не было. Фразу-триггер про кофе знали только двое.

Я скомкала салфетку в кулаке, чувствуя её жесткую текстуру. Пошла в ванную, включила воду и сделала вид, что увлеченно чищу зубы после жирного ужина. Улучив момент, когда мое лицо было скрыто от возможного обзора зеркалом, я засунула бумажный комок в рот.

Гадость. Вкус целлюлозы и типографской краски. Сухая бумага царапала горло, отказываясь проходить в пищевод. Пришлось сделать усилие, проталкивая улику внутрь.

Всё. Улика уничтожена. Мосты сожжены, а новые — еще даже не построены. Игра продолжается. И ставки в ней только что выросли до небес.

Алекс так и не созвонился со мной лично. Видимо, личное общение с «инструментарием» в его плотном графике стояло где-то между визитом к дантисту и игрой в гольф с кем-нибудь из сенаторов.

Всё произошло буднично и по-хамски. Дверь просто открылась — Вася даже не потрудился изобразить вежливость, открыв замок своей картой. Это был такой тонкий, едва уловимый щелчок по носу: мол, не забывай, Ксюша, кто тут хозяин, а кто — инвентарный номер на балансе. Я даже не стала огрызаться. Глупо тратить драгоценную энергию на сотрясание воздуха, когда ты находишься в положении комнатной собачки, которой разрешили пожить в пентхаусе. Лень было даже бровью повести.

Вася оглядел моё безразличное лицо, хмыкнул и кивнул на выход.

— Собирайся, принцесса. Пора.

Я молча подхватила сумочку и вышла вслед за ним. «Семерка» BMW ждала на подземном паркинге, поблескивая отполированным боком, как сытый дельфин.

Ехали мы долго. Если Манхэттен — это сверкающая витрина мира, то путь из него на восток — это вскрытие брюшной полости огромного зверя. Сначала мы нырнули в туннель Мидтаун, где пахло гарью и старым бетоном. Я честно пыталась выпытать у Васи, куда нас несет, но он работал в режиме радиомолчания. Отшучивался какими-то плоскими прибаутками про «путешествие к центру земли», пока я, видимо, не проела ему плешь окончательно.

— Ист-Хэмптон, — буркнул он, когда мы уже миновали бесконечные развязки.

Ого! Про это место я слышала даже в России. Ист-Хэмптон — это не просто география, это диагноз. Район, где плотность миллионеров на квадратный ярд превышает все разумные пределы. Значит, Алекс везет меня к себе домой?

Довольно нагло с его стороны. Притащить восемнадцатилетнюю русскую девчонку в свой особняк сразу после похорон жены — это надо иметь либо стальные нервы, либо полное отсутствие тормозов. Хотя… я уже начала понимать, что Алекс в принципе не знаком с концепцией страха. Эта функция у него атрофировалась вместе с совестью. Они там, в его голове, видимо, в одной палате лежат, накрытые простыней.

Я прильнула к стеклу. Сначала за окном мелькали привычные сталь и стекло Манхэттена, которые быстро сменились кирпичным однообразием Квинса. Пейзажик там так себе: склады, прачечные, запах дешевого фастфуда и бесконечная стройка. Но постепенно город начал сдаваться.

Плавно, как в замедленной съемке, Нью-Йорк перетек в пейзажи Лонг-Айленда. Сначала — бесконечные ряды типовых домиков с одинаковыми лужайками, потом — всё более густые леса, сквозь которые начали проглядывать крыши поместий. Воздух стал другим — тяжелым, соленым, пахнущим океаном и очень большими деньгами.

Наконец, мы свернули на узкую дорогу, зажатую между живыми изгородями высотой в два человеческих роста. Кованые ворота разошлись перед нами бесшумно, и машина покатилась по гравию.

Усадьба Алекса была похожа на архитектурный каприз безумного перфекциониста. Белоснежный фасад, выстроенный буквой «П» — или «U», если вам так больше нравится. Огромное основное здание с кучей крыльев, уходящих вглубь идеально подстриженного газона. В центре этого архитектурного каре поблескивало прямоугольное зеркало бассейна — синее, нереально яркое на фоне изумрудной травы. Чуть в стороне виднелись теннисные корты и гостевые домики, утопающие в тени вековых деревьев.

Всё это выглядело настолько дорого и безупречно, что хотелось немедленно чем-нибудь в это швырнуть. Просто чтобы нарушить эту стерильную гармонию.

Машина мягко затормозила у парадного входа. Это была роскошь высшей пробы — тихая, уверенная и абсолютно беспощадная.

— Приехали, — буркнул Вася, глуша двигатель. — Иди, Ксюха. Босс ждет внутри. И постарайся ничего не разбить — тут каждая ваза стоит как твой родной город.

Я вышла из машины, вдыхая густой, влажный воздух океана, который чувствовался где-то совсем рядом. Уже рассвело, солнце заливало усадьбу золотисто-розовым светом и на секунду мне показалось, что я действительно попала в сказку.

Жаль только, что в этой сказке я была не принцессой, а наживкой на золотом крючке.

Ну вот он, момент истины. Тот самый «фифти-фифти», когда ты либо выходишь из зала на белом коне, либо тебя выносят в нескольких черных мешках для мусора. Шансы соскочить (если они вообще были) я благополучно профукала еще на этапе посадки в самолет, так что теперь оставалось только одно: идти на свидание с акулой. А чем обычно заканчиваются свидания с акулами, мы все знаем из документалок про дикую природу. Ничем хорошим для того, кто помельче.

Я прошла внутрь. Шикарно — не то слово. Если в дуплексе на Манхэттене всё было хоть и дорого, но по-современному функционально, то здесь… Ну, с чем сравнить? С Эрмитажем, где я один раз в жизни была на школьной экскурсии и запомнила только, что у меня дико болели ноги и хотелось есть? С Лувром, где я не была вовсе, но, подозреваю, по уровню пафоса на квадратный метр это поместье их обставляло? Не знаю. Мне вообще не с чем было сравнивать такой уровень роскоши. Здесь даже воздух казался каким-то особенным, отфильтрованным через счета с пятью нулями.

Алекс встретил меня почти на пороге с радушной улыбкой доброго дедушки, к которому наконец-то приехала на каникулы любимая внучка.

— Ксения! — воскликнул он, и я отметила, что мое имя он произнес идеально, без этого дурацкого американского «Зиния». Значит, может, собака, когда хочет, хотя он уже и на яхте мне это продемонстрировал. — Как я рад, что ты всё же решила навестить старика!

«Навестить». Издевается, сука. У них это теперь так называется — «навестить». Спасибо, что без мешка на голове и наручников, дедуля. Я молчала, решив, что любая реплика сейчас будет либо глупой, либо опасной. А Алекс тем временем заливался соловьем, виртуозно вживаясь в роль хлебосольного хозяина.

Он устроил мне целую лекцию об истории этого поместья, тыкал чуть ли не в каждую картину на стенах, сыпал именами, от которых у нормального искусствоведа случился бы оргазм, а у меня — только приступ мигрени.

— Посмотри на этого Босха, Ксения, — он замер перед небольшим полотном. — Оригинал. Видишь эти детали? В пятнадцатом веке люди знали о тьме внутри нас гораздо больше, чем сейчас со всей нашей психологией. Они не боялись смотреть в бездну. Это поместье — не просто дом, это манифест. Здесь каждая вещь — это победа воли над хаосом. Я собирал это годами, искал тени прошлого, чтобы понять, как строить будущее. Искусство — это ведь тоже инструмент, Ксения. Самый тонкий и самый беспощадный. Ты согласна?

Я кивнула, хотя единственное, на что я была согласна в тот момент — это поскорее закончить этот культпоход. Понтярщик хренов. Зубы заговаривает, как заправский гипнотизер, надеясь, что я расслаблюсь от всей этой коллекции мирового наследия.

Наконец мы прошли в кабинет невероятных размеров. Посреди него возвышался массивный деревянный стол, за которым можно было свободно играть в футбол или кататься на велосипеде, не задевая краев.

Алекс кивнул мне на кресло. Оно было больше похоже на трон, причем явно не из скромного музея. Тяжелое, обитое тисненой кожей, оно как будто обнимало меня, напоминая о том, какая я маленькая в этом огромном, холодном мире.

Сам же хозяин дома (и мой персональный кукловод) угнездился за столом, не переставая улыбаться своей змеиной улыбкой. Наконец он замолчал, и улыбка медленно, как тающий лед, сползла с его лица. Слава богу, шоу закончилось.

— Ксения, — заговорил он, и его голос стал сухим, как шелест старой бумаги. — У тебя, наверное, накопилось много вопросов.

Спасибо, Капитан Очевидность, ты просто гений проницательности.

— Я думаю, пришло время перестать ходить вокруг да около и посвятить тебя в мои планы относительно твоей персоны.

Я молча кивнула. Говорить что-то сейчас было не просто неуместно, а смертельно опасно. Алекс прищурился, впиваясь взглядом мне прямо в мозг, так что я непроизвольно покрылась мурашками. Он сделал паузу, выдерживая театральное напряжение, и я поняла: сейчас мне наконец-то объяснят, зачем молотку поручили построить собор.

Он заговорил. Медленно, веско, чеканя каждое слово, словно вбивал золотые гвозди в крышку моего будущего гроба. Взгляд его был неподвижным, тяжелым — так смотрит удав на кролика, который уже перестал дергаться и просто ждет финала.

— Ксения, во-первых, я хотел бы…

И тут в моей голове что-то коротнуло. Видимо, сработал предохранитель. Перед глазами, перекрывая пафосную физиономию миллиардера, внезапно всплыла картинка из старого советского мультика про Маугли. Та самая рожа Каа, гипнотизирующая обезьян: «Ближе, ближе, бандерлоги…».

Это было так нелепо, так неуместно в этом тронном зале среди подлинников Босха, что страх просто лопнул, как перекачанный воздушный шарик. Я не удержалась и прыснула.

Алекс запнулся на полуслове. Он буквально захлопнул варежку, и на его лице — впервые за всё время — я увидела не маску, а настоящие человеческие эмоции: сначала полное непонимание, потом искреннее удивление и, наконец, какой-то охотничий интерес.

— Простите, Алекс, — выдавила я, чувствуя, как по щекам катятся слезы. — Я… я не хотела…

Но меня уже несло. Это был не просто смех, а скорее полноценный нервный срыв, замаскированный под истерику. Я заржала в голос, до колик в животе, до хрипа. Всё напряжение последних дней — яхта, Вася, стейк с запиской, смерть Джулии — всё это вылетало из меня вместе с этим безумным, совершенно неуместным в текущей ситуации смехом.

Алекс несколько секунд смотрел на меня так, словно у меня на лбу внезапно вырос третий глаз. А потом… он тоже рассмеялся. Негромко, сухо, но вполне искренне.

Он легко поднялся со своего «трона», подошел ко мне и, совершенно по-отечески, погладил по голове сухой и немного прохладной рукой.

— Ксения, извини… — Он покачал головой. — Я, кажется, перегнул. Слишком много пафоса, перестарался с ролью каноничного киношного злодея. Пойдем в гостиную, поговорим нормально, без всей этой музейной шелухи.

Мы перешли в другое помещение. Гостиная по размеру была больше всей нашей пензенской хрущевки — не квартиры, нет, а всего пятиэтажного здания вместе с подвалом и чердаком. Потолки уходили в бесконечность, а окна в пол открывали вид на подстриженные газоны, залитые рассветным солнцем.

Алекс усадил меня на монументальный диван с золочеными подлокотниками — и, судя по весу и холоду металла, это была не позолота. Он присел рядом, приобнял меня за плечи. Идиллия, честное слово. Любящий дедушка утешает внучку после страшного сна.

Смех ушел, оставив после себя пустоту и мерзкую, ритмичную икоту. И-ик… И-ик…

Алекс, не глядя, нажал кнопку на небольшом брелоке. И тут я по-настоящему вздрогнула. В комнате буквально материализовалась девушка в униформе горничной. Я клянусь — я не слышала ни скрипа двери, ни шагов по ковру. Она просто возникла из воздуха в двух метрах от нас, как баг в компьютерной игре. Очень красивая, лет двадцати, может чуть больше, с идеально симметричным лицом и абсолютно пустыми глазами.

— Принесите воды для юной леди, — бросил Алекс, даже не оборачиваясь.

Служанка исчезла так же мгновенно и бесшумно. Я проводила глазами пустое место, где она только что стояла, и икнула еще раз. В этом доме даже законы физики, кажется, работали по особому прейскуранту.

— Ну вот, — Алекс мягко сжал мое плечо. — Сейчас попьешь, успокоишься, и мы обсудим, зачем ты на самом деле мне нужна.

Глава 3

Безымянная служанка возникла в гостиной так же бесшумно, как и исчезла. В руках она держала стакан из тяжелого хрусталя, по стенкам которого стекали капли ледяного конденсата. Я жадно выпила воду, чувствуя, как она смывает бумажную горечь в горле и, наконец, выключает эту чертову икоту.

Алекс дождался, пока я поставлю стакан на столик, и продолжил. Его голос теперь звучал мягко, почти интимно, но в нём всё равно чувствовалась сталь.

— Знаешь, в чем преимущество таких, как мы, перед остальным миром? — спросил он. Вопрос был риторическим, из тех, что не требуют ответа, а служат лишь дорожным указателем. Но я всё равно кивнула.

Он будто и не заметил моего жеста, глядя куда-то сквозь меня, в сторону залитого солнцем газона.

— Люди считают нас ущербными, — заговорил он, мерно расхаживая по гостиной. — Сломанными, бракованными, злыми… Терминов много, суть одна. Они нас не понимают. А большинство людей боятся того, чего не понимают. Это базовый инстинкт. Им проще уничтожить «баг» в системе, избавив себя от страха, потому что страха люди тоже боятся, как бы парадоксально это ни звучало. Страх страха — самая смешная штука на свете.

Я слушала, затаив дыхание. Это было странное чувство: будто я смотрю в зеркало, которое внезапно заговорило моим же собственным внутренним голосом.

— Да, это можно назвать ошибкой природы, — продолжал Алекс. — Наказанием за грехи, сбоем в генетическом коде. Но я предпочитаю термин «свобода». Или следующая ступень эволюции. Ведь что такое эволюция в своей основе? Это мутация. Появление особи, которая отличается от основной массы себе подобных. Бывают мутации тупиковые — они ведут к слабости, к нежизнеспособности. В дикой природе такие особи не выживают. Но человечество придумало «костыли». Социальные конструкции, мораль, пособия, гуманизм… Мы поддерживаем тех, кто по законам природы должен был исчезнуть. И мы с тобой, Ксения, люди умные, мы понимаем, к чему ведут эти костыли. К вырождению вида.

Он резко остановился и посмотрел на меня.

— К вырождению. Постепенному, сначала мягкому, а потом всё более агрессивному. Когда масса нежизнеспособных особей достигает критической точки, «нормальное» большинство становится меньшинством, которое уже не в состоянии прокормить и тянуть эту бесполезную гору мяса. Вырождение — это гибель. Мы же этого не хотим? Конечно, нет. Сейчас в Европе или тех же Штатах пытаются играть в эвтаназию и прочие «мягкие» способы коррекции, но момент безнадежно упущен. Метастазы зашли слишком глубоко.

Он снова зашагал, и я почувствовала, как от его слов в комнате как будто стало холоднее, несмотря на солнце за окном.

— Но есть мутации другого рода. Те, что создают более сильных и здоровых особей. Естественный отбор в чистом виде. Те, кому чужды слабости стада: эмпатия, любовь, сострадание, жалость, привязанность, вот эта вся шелуха. У таких, как мы, нет тех гирь на ногах, которые тянут остальную биомассу на дно. Мы рациональны. Мы чистый функционал. Мы не убиваем ради удовольствия, не страдаем от ревности, не грызем себя из-за ерунды и не испытываем муки любви. Мы — незамутненный разум. В чём-то мы сродни искусственному интеллекту, но с одной важной поправкой: мы пассионарны. Мы креативны. Мы умеем творить, а не только копировать созданное кем-то ранее. Поэтому за нами будущее. Только такие, как мы, способны отменить или хотя бы отсрочить финал этой вечеринки под названием «человечество», который, увы, но уже маячит на горизонте.

Я сидела, боясь даже пискнуть. Он озвучивал мои собственные мысли. Те самые, которые я раньше не смела высказать вслух, считая себя единственным (ну, или одним из немногих) «сбоем в матрице». Значит, я не одна. Есть кто-то, кто видит изнанку реальности так же отчетливо. Может, в этом и был секрет? Почему я до сих пор жива? Почему он выбрал именно меня? Может, остальные его «кандидатки» были просто тупыми психопатками, искавшими дорогих шмоток и власти, но не видевшими скрытого смысла? Не видевшими великую Цель?

Алекс заметил, как изменилось моё лицо. Он усмехнулся.

— Что? В точку попал? Извини за пафос, Ксения. Приходится заходить издалека, чтобы ты понимала контекст. Чтобы ты понимала, к чему я веду.

— Н-нет, всё в порядке… — я наконец обрела голос, хотя он и прозвучал довольно жалко. — Я и сама об этом много думала…

— Именно поэтому ты сейчас сидишь здесь, — довольно грубо перебил он, — а не на дне Гудзона в бетонных туфельках.

Я моментально заткнулась. «Добрый дедушка» исчез, оставив вместо себя холодного прагматика. Пусть выговаривается. В этой игре лучше слушать, чем подавать голос невпопад.

Алекс продолжал говорить. Его голос, теперь ровный и обволакивающий, заполнял пространство гостиной, как инертный газ, вытесняющий кислород.

— Какую основную ценность обычно декларирует это стадо, которое принято называть «нормальными людьми»? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше пренебрежения, чем в целой лекции антрополога-мизантропа. — Правильно. Свобода. Красивое слово, Ксения. Звонкое. Только вот что это такое — свобода? Свобода от чего или от кого? И, главное, для чего? Свободы в чистом виде не существует, это математическая абстракция. Как абсолютный ноль или идеальный вакуум. Свобода – это анархия.

Он поднялся и подошел к окну, за которым рассветное солнце окрашивало небо в розовый цвет.

— Испокон веков мир держался на законах, правилах и насилии. Только это позволяло держать тупое, злобное стадо в узде. Страх — вот основной мотиватор. Единственный честный двигатель прогресса. Страх того, что если ты нарушишь закон, каким бы идиотским он ни выглядел, ты будешь наказан. Только это и удерживает мир от окончательного саморазрушения. Давай пофантазируем: что будет, если им вдруг дадут эту самую свободу, которую они превозносят до небес? Всё, нет полиции, нет армии, нет судов. Делай что хочешь, человек. Вот она, твоя мечта. Сбылась.

Алекс обернулся ко мне, и в его глазах блеснул недобрый огонек.

— Знаешь, что будет? Свобода грабить, свобода убивать и насиловать. За считанные дни беснующаяся толпа превратит мир в гигантскую скотобойню. Уничтожит всё, что создавалось тысячелетиями. А всех, кто с ними не согласен, развесят на фонарных столбах. И это — в их природе. Природе тех самых эмоциональных, чувствительных, полных сострадания существ. У которых, видишь ли, «богатый спектр чувств». Не дай бог оказаться на пути этой толпы «свободных» людей.

Я молчала. Слова сейчас были лишними. Все совпадало с моими собственными взглядами на мир, на этих «нормальных», которые всегда казались мне неисправными механизмами. Но к чему он ведет? Какая цель?

— Возьми любого среднестатистического «героя нашего времени». Примерный семьянин, любит жену, обожает сына, каждое утро чешет за ухом любимого лабрадора. Что совершенно не мешает ему по выходным ездить с друзьями на охоту и стрелять ради развлечения всякую живность, которая, в отличие от его собачки, не заслуживает права на жизнь. А позже, узнав, что его сын выбрал «неправильную», по его мнению, ориентацию, он, не моргнув глазом, вышвырнет его из дома без гроша. Потому что тот нарушил его личный «моральный» кодекс.

А, например, застав жену с любовником, этот «гуманист» хладнокровно убивает обоих из того же ружья. Хотя его жена - не его собственность, она вроде как свободный человек и имеет право полюбить другого. Вот цена их свободы.

А мать, которая до последнего будет отмазывать сыночка-насильника. Ведь он «просто запутался», а те девчонки в коротких юбках сами виноваты. Он же её кровь, её частичка, а на остальных ей плевать.

Еще примеры нужны? О какой свободе для этой биомассы вообще может идти речь?

Я продолжала молчать, глядя в его немигающие глаза. Всё так. Каждое слово ложилось в мою картину мира, как деталь в пазл. Но я понимала: это была только вводная часть. Прелюдия перед основным актом. Алекс заманивал меня в свою реальность, показывая, что мы — одной крови. Что он понимает меня так, как не понимал никто.

И это было самым опасным. Когда хищник начинает объяснять другому хищнику устройство мира, значит, он готовит его к совместной охоте. Вопрос только — кто в этой охоте будет загонщиком, а кто — настоящим убийцей.

— Нас мало, Ксения, — резко, без всякого перехода, переключился Алекс. — Эволюция – она, конечно, штука хорошая, но она не успевает. Проигрывает гонку. Естественный отбор больше не работает, человек сам его придушил. Таких, как мы - единицы, и мы не можем быть везде и сразу. А особей с изнанки эволюции - миллионы, и их количество растет с каждым днем, как плесень в сыром подвале.

Он остановился напротив меня. Посмотрел прямо в глаза пустым, холодным взглядом.

— Я стар, Ксения. Твое тело меня не интересует — думаю, ты и сама уже об этом догадалась. Одержимость сексом, всеми этими животными удовольствиями — это для «них», для биомассы. У нас другие драйверы. Детей у меня нет, а если бы и были — какой шанс, что они не оказались бы обычным генетическим мусором? Небольшой. Но у меня есть цель. Вернее, у нас. Нас мало, но здесь важно качество, а не количество.

Я слушала, чувствуя, как внутри всё начинает медленно осыпаться.

— Ты уже, наверное, поняла, что я искал того, кому смогу передать дело всей жизни. Того, кто подхватит эстафету и не просрет всё в первый же год. Я — последний в нашей группе, кто остался без преемника. Чрезмерно завышенные требования, знаешь ли… Другие были скромнее, но я не уверен, что их кандидаты не приведут всё к краху. А ты…

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала холод, исходящий от его кожи.

— В тебе есть то же, что есть у меня. Одна маленькая, крохотная деталь, которая перевешивает всё остальное. Она делает тебя уникальной. Именно поэтому я искал тебя так долго. Больше двадцати лет. Что это за деталь — тебе знать рано. Узнаешь, когда придет время.