Грань

Иерей какое-то время недоумённо смотрел на юношу, затем неожиданно весело рассмеялся.

– Я не буду читать тебе проповедей это счёт, – сказал иерей. – Но впредь задумайся о своих деяниях. Ранние страсти могут перерасти в болезнь и погубить человека. Подумай об этом, отрок, а сейчас ступай и одень этого заблудшего грешника.

За ужином иерей одобрил решение князя о переезде к нему семьи.

– Если вы думаете, что в городе не осталось большевиков, то вы глубоко заблуждаетесь на этот счёт, – сказал он. – Сейчас они начнут вылезать изо всех щелей. Гарнизон мал и его могут легко смять даже лесные банды. Петроний и Демидов укрепляются. Народ к ним бежит о всей округи. Чуют, что снова Советы с них шкуру снимать учнут, вот и зашевелились, окаянные. Прости меня, господи. А у меня вам спокойнее будет, ко мне они не сунутся.

Княгиня при славах иерея осторожно положила вилку на стол и повернулась к висящим в простенке иконам.

– Господи, спаси детей моих, – прошептала она, крестясь. – Матушка Пресвятая Богородица, укрой и защити…

Рука князя застыла на полпути к бутылке с водкой. Он покосился на иерея.

– Не по чину будут слова мои, матушка, но не сказать не могу, – вытерев губы салфеткой, проговорил иерей. – Наливайте, князь. Прошло то время, когда следует уповать лишь на милость божию. Потому и приехал к вам. Мне сообщили, что наш край посетили заинтересованные в нашей победе союзники. Поэтому, вам, князь завтра к вечеру нужно прибыть в город. В таких вопросах необходимо решать коллегиально. Я известил уже промышленников.

Князь задумчиво налил в рюмки водки и молча выпил. Достал из кармана сигарету, закурил. Делал он это крайне редко, и Миша понял, что отец недоволен заявлением иерея. И не просто недоволен, возмущён. Докурив папиросу и откинув в сторону салфетку, князь наклонился к иерею, словно собирался поведать ему что-то секретное.

– А вы не думаете, святой отец, почему вчерашние враги стали вдруг нашими союзниками?

– Мы с вами уже беседовали на эту тему, Иван Львович, – спокойно ответил иерей. – В мире вообще всё нестабильно, не говоря уже о сегодняшнем дне. Мировая политика уже имеет факты пересмотра своих принципов и изменения курса. Поверьте, князь, у нас с ними сейчас общие враги и нам уж точно не до сантиментов.

– Запомните мои слова, святой отец, – в голосе князя уже звучали стальные ноты. – Никогда и никто не был русскому государству другом. Никто и никогда не будет. А все ваши договора не что иное, как отстаивание своих интересов.

Миша слушал разговоры взрослых и в спорах был полностью на стороне отца. С какой бы он яростью вступился за него, не знал даже он сам, но встревать в разговоры старших влезать не рисковал, зная крутой характер князя. В конце концов, договорились на том, что с утра семейство Тарковых переберётся в горд, а Иван Львович подъедет ближе к вечеру. Миша попрощался с иереем и отправился спать.

Миша до последней мелочи помнил ту ночь. Ночь, перевернувшую всю его жизнь. Он проснулся от звона стекла и диких криков на улице. Миша открыл глаза и привстал на кровати. По стенам комнаты отсвечивали красные блики. Вскочив с кровати, Миша бросился к окну. Во дворе усадьбы было светло как днём. Горел каретный сарай, горела конюшня. Обезумевшие кони метались по двору. Их ловили какие-то незнакомые люди в полувоенной одежде. Такие же люди ходили по усадьбе и что-то кричали друг другу. Усадьба тоже горела, из разбитых окон вырывалось багряное пламя. Оставалась нетронутой лишь половина, где находилась Мишина спальня. Миша стал лихорадочно одеваться. Он уже почти собрался, как дверь в комнату распахнулась, и на пороге возник Родимов. В руке у него был револьвер.

– Собрался? Держи. Он заряжен. Быстро за мной, – Родимов сунул в руки Миши второй револьвер.

– Кто это? Где папа, мама?

– Некогда… Потом… Быстро, говорю тебе!

Гусар бросился по коридору, ведущему в сад. Миша с револьвером в руках устремился за ним. Но не успели они добежать до спасительной двери, как она открылась, и в свете багряного зарева в ней возник человек с шашкой в руках. Родимов выстрелил и ногой вытолкнул незнакомца на веранду. Тот вывалился словно мешок с сеном, но на его месте возник ещё один. Снова выстрел и снова. Родимов с Мишей бежали прямо по трупам, стараясь прорваться к оврагу. Там начинался лес, и лучшего убежища им сейчас найти было невозможно. Так удалось добежать до калитки, но на той стороне усадьбы по всей видимости услышали выстрелы и к ним бежали трое налётчиков, стреляя на ходу по беглецам из коротких винтовок. Миша впервые услышал, как над головой свистят пули. Он обернулся и выстрелил в ближнего бандита. Тот словно споткнулся, остановился и тут же плашмя упал на землю. Миша хотел ещё выстрелить, но не успел. Он почувствовал, как Родимов схватил его за руку и с непреодолимой силой потащил в сторону оврага. Миша едва успевал перебирать ногами. Потом они долго катились по уклону, цепляя кусты, лопухи, обжигаясь метровой крапивой и оставляя за собой клочки разорванной одежды. Выстрелы в их сторону на краю оврага не прекращались. Беглецы их уже не слышали. Долго бежали по дну оврага. Падали, вставали и снова бежали. Вот и спасительный лес. У первого дерева оба без сил упали в высокую траву и лежали до тех пор, пока не отдышались.

– Револьвер потерял, – встав на ноги и пошарив по карманам, проговорил Родимов. – Ты как?

– Кто это был? Что это?

– Бандиты, – коротко ответил Родимов.

Миша тоже встал и посмотрел на усадьбу. Там всё горело. Всё. Миша понял без слов и только крепче сжал рукоятку револьвера.

– Уходить надо, – Родимов протянул руку. – Отдай наган.

Миша быстро сунул руку с револьвером в карман куртки и попятился от Родимова. Тот внимательно посмотрел на него, махнул рукой и, повернувшись, зашагал в лес. Миша немного постоял и пошёл вслед за ним. Они шли некоторое время молча, пока Миша вдруг не остановился и не повернулся в сторону усадьбы. Зарева уже не было видно, лес плотной завесой закрыл горизонт.

– Куда… Там же… А Зиночка? – он вдруг отчётливо понял, что произошло. Понял и похолодел.

– Ты чего? – поручик взял Мишу за плечи и встряхнул его. – Идти надо.

– Я сбежал, – глядя безумными глазами на поручика, прошептал Миша. – Я сбежал, я предал их.

Он попытался вырваться, но поручик крепко держал его.

Тогда Миша выхватил револьвер и приставил воронёный ствол к его груди. Поручик опешил, но Мишу не выпустил.

– Успокойся, – грубо сказал он. – Ты им уже не поможешь. А тебе жить надо. Жить для того, чтобы отомстить. Запомни эту ночь и запомни мои слова.

Миша вдруг как-то обмяк, опустил револьвер и из глаз его медленно потекли слёзы. Поручик посмотрел на него и ещё крепче прижал к себе. Миша уткнулся лицом в его плечо и зарыдал. Так они и стояли. Отставной гусар и осиротевший князь.

Через некоторое время Миша успокоился, отстранился от поручика. Он сунул револьвер в карман и со злостью глянул на Родимова.

– Ты знаешь куда идёшь? – спросил он.

– Знаю.

– Я убил его?

Поручик внимательно всмотрелся в лицо Миши и не узнал его. На Родимова глядел уже не тот сорванец-воспитанник, что ещё вчера оставил его в сарае без штанов. На него смотрели взрослые и жестокие глаза человека, в один миг определившие свою судьбу.

– Да, ты убил его, – ответил он. – Это твой первый выстрел за родителей, за сестру. Ты должен знать и понять, что этот выстрел не последний.

– Я знаю это, веди, – жестко сказал Миша.

Шли всю ночь. Гусар, похоже, и в самом деле хорошо знал дорогу. Он ни разу не сбился с невидимой тропы. Шёл уверенно. Миша не отставал. К утру вышли к какой-то деревеньке, стоящей на берегу речки. Родимов обошёл её стороной и снова углубился в лес. Только к полудню остановились на привал. Сил идти дальше больше не было. Ноги отказывались ступать по неровной, опутанной кривыми корягами лесной тропе. Мысли в голове путались, тут же рождались новые, но и они бесцельно пропадали сами собой. Сели на поваленное дерево, закрыли в изнеможении глаза да так и просидели до темноты, то и дело погружаясь в тревожную дрёму, просыпаясь и снова уходя в небытие.

Следующую ночь снова шли. День отдыхали. На третью ночь пришли в одиноко стоящую на крохотной полянке избушку. Родимов тихо постучал в обитую медвежьей шкурой дверь. Тут же за дверью послышались шаркающие шаги, и Миша услышал скрипучий голос:

– Кто?

– Пётр.

Загремел тяжёлый засов и дверь открылась. Миша невольно отшатнулся. На пороге в полумраке сеней перед ним стояла ведьма. Настоящая, как на картинках в книжке. В тулупе, в платке, повязанном странным манером на маковке. С распущенными космами и загнутым книзу кривым носом. Всё говорило о том, что это ведьма, если бы не глаза. Большие, красивые и добрые. Казалось, что они не принадлежали этому испещрённому морщинами лицу, а жили сами по себе. Отдельно.

Старуха была довольна произведённым на мальца эффектом и весело рассмеялась скрипучим смехом. Родимов при виде этой сцены только досадно плюнул в траву и пошёл за старухой в дом. Миша зашёл следом. Убранство избушки никак не напоминало логово ведьмы. Обычная крестьянская изба с печью, полатями, иконами и горящей голубой лампадкой. Родимов остановился посреди избы, трижды перекрестился на святые лики и сел за чистый дощатый стол. Миша хмуро наблюдал за ним. Он настолько устал, что повторял за Родимовым все движения, но крестится на старинные иконы всё же не стал, а молча сел на лавку за стол. Старуха только головой покачала, но тоже ничего не сказала. Она без лишней суеты покрыла стол скатертью, поставила на неё немного еды и вынула откуда-то из-за печи запыленную бутылку настоя. Аккуратно протёрла её передником и водрузила на стол. Сама же села на табуретку у печки и скорбно уставилась своими неземными глазищами на гостей. Родимов налил себе рюмку самогонки, снова перекрестился на иконы и поднёс рюмку ко рту. Но не выпил. Подумал немного, поставил посудину обратно на стол, взял вторую рюмку, наполнил её до краёв настойкой и поставил перед Мишей.

– Помянем невинно убиенных. Царство им небесное, – проговорил Родимов и опрокинул содержимое рюмки себе в рот, затем положил в тарелку печёную картошку, куски жареного мяса и стал жадно есть, набивая полный рот.

Миша посмотрел на мирно жующего гусара, мельком взглянул на старуху и осторожно взял в руки свою рюмку. Рука дрогнула, и капли мутной влаги упали на скатерть. Миша снова посмотрел на старуху. Та уже не напоминала ему ведьму. Перед ним сидела просто старая женщина, какие обычно сидели на завалинках своих домов в их родном имении. Она одобрительно кивнула Мише головой и снова замерла в скорбной позе. Миша поднёс рюмку ко рту. В нос тут же ударил резкий запах самогона. Он закрыл глаза и так же, как Родимов, кувырнул содержимое себе в рот. Родионов с интересом наблюдал за воспитанником, при этом, не переставая жадно есть. Глаза у Миши в одну секунду покраснели. Он взмахнул рукой и закашлялся. Родимов улыбнулся и сунул мальцу в руку солёный огурец. Вскоре оба мирно ужинали. Родионов время от времени подливал себе старухиной настойки. Мише наливать уже не стал. Да и того, что тот выпил, было вполне достаточно. Миша к концу ужина уже практически спал, машинально дожёвывая картошку.

Проснулся он уже на следующий день на печи. В избе слышались голоса. Миша осторожно выглянул. Старуха и Родимов сидели за столом. Пили чай.

– Я пошлю сегодня Терентия. А пока поживёте здесь. Высовываться вам опасно. – Говорила старуха. – Лихие времена настали. Как при Пугачёве. Тогда тоже головы летели все без разбора.

– Ты что, всё это видела? – Родимов даже чай пить перестал.

Старуха засмеялась:

– Бог с тобой, касатик. Бабка моя видела.

– Так он только богатых казнил. Вы-то тут при чём?

– Всем перепадало. Богатых Пугач бил, а следом царь бедных вешал. За пособничество. Что бы другим неповадно было. Сколько виселиц по реке плыло, да голов на плахах лежало и не перечесть. Вот так, милок. Теперь хуже будет. Царя нет. Порядок навести будет некому. Польётся кровушка. Заплачут вдовы да сироты. Сатана к власти придёт.

– Это ты верно сказала, Авдотья Петровна. В самую точку. Именно сатана.

Шесть дней прожили беглецы в старухиной избушке. Кто она такая и почему живёт в глухом лесу, Миша так и не узнал. Старуха молчала, а Родимов на все вопросы отвечал однозначно:

– Не нашего ума это дело.

На седьмой день из лесу пришёл мужик. Терентий. По виду обыкновенный охотник. С ружьём и сумкой через плечо. Пришёл и не перекрестясь сел за стол. Старуха вмиг собрала выпивку и закуску. Терентий отодвинул тонкую рюмку в сторону, достал стакан и вылил туда треть бутылки. Пил он тяжело и страшно. Словно кипящую смолу заглатывал. Острый небритый кадык ходил туда, сюда как поршень. Закусывал долго. Жевал со смаком солёные огурцы. По бороде тёк рассол и капал на застиранную добела рубашку. Миша с Родимовым всё это время сидели рядом и ждали его рассказа. Наконец, насытившись, Терентий отодвинул миску с недоеденной кашей и заговорил:

– Банда Дёмки Демидова усадьбу сожгла. Кроме вас никто не уцелел.

Он посмотрел на Родимова и добавил:

– Тебя искать будут. Барчука тоже. Вы шестерых его людишек положили. Уходить вам надо. Про энту заимку многие знают, а Дёмка такое дело просто так не оставит. Он мстительный. Да и уважать его после такой осечки не будут.

– Что за банда такая? – спросил Родимов.

– Каторжане, – ответил Терентий. – Они ещё при царе озоровали, а как власти не стало, так в открытую пошли. Говорят, что теперя их время настало. Народу у них прибывает что опят по осени. До железки дорогу знаете?

– Знаю, – ответил Родимов.

Миша больше не слушал. Он просто больше уже ничего не слышал. Весть о том, что родители погибли, что сестрёнки Зиночки больше нет, оглушила его. Одна лишь мысль неотступно билась в его голове:

– Один. Совсем один…

Он даже не слышал, как ушёл Терентий, как старуха собирала их в дорогу, что-то причитая себе под нос. Очнулся он только тогда, когда Родимов встряхнул его за плечи.

– Что? – спросил Миша, растерянно шаря по избе глазами.

– Вставай, Миша, – сказал Родимов. – Идти пора.

– Да, да. Пора…

Миша встал и вышел вслед за Родимовым. Старуха проводила их до крыльца, перекрестила их силуэты, мелькнувшие среди чащи и, что-то по привычке бормоча себе под нос, ушла в избу.

Небольшая станция посреди глухой тайги встретила беглецов тревожными гудками паровозов, да неимоверным шумом сотен людей, чудом уместившихся на этом крохотном пятачке. Среди пассажиров было много военных. Это угадывалось больше по выправке и оружию, нежели по форме. Одетых в военную форму было крайне мало. Остальная часть народа ничем примечательным от обычных каждодневных пассажиров не выделялась. Разве что количеством. Такого потока здесь не видели никогда.

– Это что, бандиты? – кивая на вооружённых людей, спросил Миша.

– Красные, – коротко ответил Родимов.

– А почему они не в форме?

– Чёрт их знает. Извините, – Родимов остановил дамочку, тащащую непостижимо тяжёлый чемодан. – Вы не скажите, билеты уже продают?

Дамочка, вся красная и мокрая от натуги с грохотом поставила чемодан на землю и с облегчением распрямилась.

– Какие билеты? – неожиданно громко и нервно прокричала она. – Нет здесь никаких билетов. Кто сел, тот и уехал.

С этими словами она снова вцепилась в непомерно тяжёлую ношу и, согнувшись в три погибели, потащила её дальше по перрону.

– Понятно, – задумчиво проговорил Родимов и стал вглядываться вдаль.

Миша приподнялся на носки и тоже уставился в конец пути, но за толпой так ничего и не смог рассмотреть. Там, по всей видимости, намечалось какое-то движение. Туда и устремились все пассажиры. Родимов схватил Мишу за руку и стал пробираться сквозь бегущую толпу. Давка образовалась неимоверная. Кто-то кричал, кто-то работал кулаками, пробивая себе путь, а кто-то истошно орал, валяясь под ногами бегущих. Летели чемоданы, баулы и просто мешки. Летели с ног люди. Военные поначалу пытались навести порядок, даже постреляли в воздух для острастки, но, видя всю бесполезность своих действий, благоразумно отошли в сторону. Навстречу обезумевшей толпе медленно и лениво двигался паровоз, пуская себе под колёса и заодно под ноги бегущих белые облака отработанного пара. Несколько человек уже успели свалиться на рельсы и выползти с них обратно, когда вагоны наконец-то остановились. Вот тут-то и начался настоявший штурм поезда. Лезли в двери, лезли в окна. Самые отчаянные из них карабкались на крыши. Родимов, недолго думая, подхватил Мишу и швырнул его в открытое окно. Загнал мальчишку в купе как биллиардный шар в лузу. Следом он кинул баул. Миша больно приземлился на стол купе, в который через двери уже ломились обыватели и, недолго думая, схватив в охапку баул, пулей взлетел на верхнюю полку.

Осада длилась около получаса. Затем паровоз дёрнул состав, тяжело сорвал его с места и спокойно покатил по рельсам прочь от этого одичавшего полустанка, роняя по путям неудачных пассажиров и их потрёпанный скарб. Народ наконец-то расселся по местам, пошумел по инерции ещё немного и успокоился. Все были изрядно помятые. Многие с оторванными карманами и пуговицами, с набухающими синяками на лице, без кепок и шапок, но безгранично довольные, что попали в вагон. Миша сидел на своей полке в обнимку с баулом. Вместе с ним сидело ещё три человека. Двое из них в приличной одежде. По всему видать чиновники. Причём мелкие, а третий, судя по наряду и запаху дёгтя, деревенский мужик. Все трое сидели нахохлившись, словно куры на нашести, только что не кудахтали. Миша уставился на дверь в ожидании поручика, но ждать пришлось долго. От усталости глаза сами собой закрылись, и он заснул.

Проснулся Миша от резкого толчка поезда. Первое, что он увидел, открыв глаза, это яркие отблески на стенах купе.

– Пожар! Горим! – пронеслось у него в голове.

Но народ тихо сидел на местах, и Миша, глядя на них, успокоился. Все в напряжении смотрели в окно. Там, совсем рядом с вагонами горели какие-то постройки, скорее всего склады. Пожар как раз был в самом разгаре. Из чёрного нутра построек огненным смерчем вымахивало белое пламя, поднимаясь острым раскалённым буравом к чёрному небу и при всём этом щедро разбрызгивая по округе красные искры. Возле сараев бестолково бегал полураздетый народ. Но вот появились военные на конях, и народ исчез, словно испарился. Миша пригляделся. Форма конников была явно военного образца, но не совсем та, к которой он привык. На головах у них были какие-то остроконечные шапки с большими красными звёздами. У многих вместо шинели блестели кожанки.

– Красные, – проговорил сидевший рядом мужик. – Не иначе Сомовские склады горят. Сколько добра пропадает, господи помилуй.

– Ему теперь всё одно. Пропадают оне или нет, – проговорил пассажир снизу. – Их ещё в прошлом месяце всех в расход пустили. Теперя оне на том свете на таких же кострищах жарятся.

– Похоже, что приехали мы, – глядя в окно, подвёл итог разговорам один из чиновников.

Возле поезда появились пассажиры. В купе притихли, но вскоре дверь резко открылась и на пороге замер человек в кожанке и такой же кепке. Через плечо у него были перекинуты ремни, на одном из которых болталась деревянная кобура. В руке он держал здоровенный маузер. Человек быстро оглядел население купе и властно крикнул:

– Попрошу покинуть помещение! Поезд дальше не пойдёт!

Никто из пассажиров даже не пошевелился. Человек хотел что-то ещё добавить, даже рот открыл, как сосед Миши громко поинтересовался:

– Это по каким таким причинам нам выходить прикажите? У меня, к примеру, дела в городе!

Человек удивлённо поднял глаза, обозрел любопытствующего мужика и вместо того, чтобы накричать и силой вытурить бестолковых пассажиров, неожиданно рассмеялся:

– Молодец, не испугался. Уважаю, – затем серьёзно разъяснил. – Впереди мост. Не далее, как час назад его белобандиты взорвали. Так что, пути больше нет.

Он опустил маузер и, повернувшись, скрылся в коридоре. Миша последним слез с полки и вышел из купе. В вагоне уже никого не было. Только по полу в великом множестве валялись бумажки и всякий непотребный мусор. Выйдя из вагона, Миша огляделся. Поезд стоял у небольшого завода, во дворе которого догорали сараи. Вдалеке угадывались огни посёлка. Не зная, что делать дальше, Миша двинулся вдоль вагонов, обходя сидящих и стоящих пассажиров. Он уже почти дошёл до паровоза, как наконец-то увидел поручика. Родимов стоял в окружении троих военных и спокойно наблюдал, как один из них изучал его документы, то так, то эдак поворачивая их к огню пожарища. Миша подошёл ближе.

– Кем, кем вы были? – спросил читающий.

– Учителем детей у князя Таркова, – пояснил поручик.

– Дворянин?

– Дворянин.

– Где служили?

– Поручик лейб-гвардейского Санкт-Петербургского полка.

– Занимательно, – военный оторвался от документа и тут увидел подошедшего Мишу. – Это ваш подопечный?

Родимов только сейчас заметил Мишу и замешкался. Но военный уже не смотрел на поручика. Он смотрел на Мишу.

– Это твой учитель? – спросил военный.

Миша молча кивнул. Тот поджал губы и тоже кивнул, затем повернулся к своим.

– Проведите обоих ко мне. Я скоро буду.

Он подошёл к стоявшему неподалёку коню и, схватив поводья, вскочил в седло. Конь всхрапнул, занервничал и закружился на месте. Прежде, чем ускакать, военный крикнул:

– И накормите их. Обязательно.

Затем скрылся в темноте. Двое оставшихся недоумённо переглянулись и, ещё раз оглядев поручика с его подопечным, повели их в сторону завода. Миша передал баул учителю и поплёлся рядом с ним. Вокруг поезда толпились пассажиры и уже не бегали и не суетились, а молча стояли и покорно ждали своей участи. Вскоре показались сломанные ворота завода. Во дворе повсюду стояли рассёдланные кони, у крыльца конторы курили человек пять красноармейцев в шинелях и остроконечных шапках.

– Никак беляка поймали? – спросил один из них, с интересом разглядывая поручика.

– Чёрт его знает. Беляк он или нет? – со злостью ответил один из конвоиров. – Таиров чудит чего-то. Велел к себе отвести, да ещё накормить.

– Как вы сказали? – остановился поручик. – Таиров? Демид?

– Да, – удивился конвоир. – Ты что же, его знакомец?

– Да так… Знал когда-то.

В конторе завода их провели в отдельный кабинет и оставили одних. Миша осмотрелся. По стенам стояли стеллажи с книгами и папками. Посреди комнаты возвышался двухтумбовый стол, обставленный массивными кожаными креслами.

– Не иначе хозяина кабинет, – сделал заключение Родимов. – Сомова.

– Кто это? – спросил Миша, устало опускаясь в одно из кресел.

– Заводчик. Богатейший человек был, – ответил Родимов. – Был… Все мы похоже были когда-то.

Родимов уселся в соседнее кресло и устало закрыл глаза. Говорить было не о чем. Не прошло и часа, как дверь в кабинет открылась, и вошёл тот самый военный, который их проверял. Он прошёл к столу, прихватив по пути стул, поставил его напротив Родимого и сел. Тот открыл глаза и посмотрел на вошедшего.

– Господин штабс-капитан Таиров, если не ошибаюсь? – спросил Родимов.

– Узнал. А я думал, что так и не вспомнишь, – ответил Таиров. – Только, поручик, с тех пор много воды утекло. Ты тогда не верил в наши мечты, а напрасно.

– Не верил, – согласился поручик. – И сейчас не верю. Не о таком мы мечтали. Совсем не о таком.

– Это ты идеализировал, а мы смотрели на вещи трезво. Нельзя переделать мир без крови. И без ошибок тоже нельзя. Ты, Петя игрок. А это не игра, это жизнь. Тебе тогда удалось убежать, а я три года на каторге баланду хлебал. Там многие из наших её хлебали. Кто-то не выдержал, сломался, а те, кто выстоял, теперь за новый мир борется.

– Ты, я смотрю, командир?

– Полком командую.

Миша сидел в стороне и слушал этих чужих ему людей. Он часто слушал разговоры отца о революции, гражданской войне, но слушал это как невероятные истории, происходящие где-то далеко и их совсем не касающиеся. Отец увёз семью из Питера ещё до переворота, и волна перемен только сейчас дошла до их далёкого и глухого места.