Грань

Грань

Глава

Помни прошлое,

береги настоящее

и верь в будущее.

Часть 1. Месть.

Глава 1.

Плен.

– Посмотри, Вернер, этот кажется ещё живой.

Миша с трудом приоткрыл глаза и в упор встретился с любопытным взглядом серых глаз, опушённых белёсыми ресницами. Ни злости, ни вражды не увидел Миша в этом взгляде, лишь одно по-детски беспредельное любопытство. В первую минуту он был заворожён этим обезоруживающим взглядом, но выработанная годами привычка быстро оценивать обстановку в один миг всколыхнула его сознание. Миша инстинктивно напрягся, вскочил на ноги и быстро гляделся. Поле, по которому они только что бежали в атаку, было взрыхлено снарядами так, что не осталось ни одного целого клочка земли. Горела техника, трава. Казалось, сама земля исходила чадящими дымами, плотно занавешивая багряное вечернее солнце. Повсюду, насколько хватало глаз, лежали солдаты. В касках, пилотках и вовсе без них. Лежали так, как застала их смерть. Скрючившись, раскинув руки и провалившись в воронки. Все такие разные и все такие одинаковые – мёртвые.

По полю не спеша, словно хозяева на прогулке, ходили немецкие солдаты. То тут, то там раздавались одиночные выстрелы. Добивали раненых. В отдалении у сгоревшей тридцатьчетвёрки с оторванной башней стояла кучка советских бойцов в окружении трёх немцев. Рядом с Мишей замер тот самый любопытный белобровый, совсем молоденький немецкий солдат в надвинутой на глаза каске. Форма на нём висела навроде мешка, в руках он неумело держал автомат. Неподалёку стоял второй солдат, постарше и, по всему видать, посерьёзнее. Именно его белобрысый назвал Вернером. Он, в отличие от первого, попусту не любопытничал. По-деловому подойдя к Мише, он быстренько оценил его и, указав стволом автомата на горстку пленных, гаркнул:

– Пошёл! Быстро!

Миша знал немецкий. Хорошо знал. У него даже, как говорили, был чистый австрийский акцент.

– Не беспокойтесь. Я понял. – Спокойно сказал он.

У Вилли от удивления округлились глаза.

– Немец? – коротко спросил он.

– Нет, – ответил Миша.

– Еврей?

– Русский.

– Хорошо, – сказал Вернер. – Если правильно будешь вести себя, останешься жить. Я доложу о тебе господину гауптману.

Миша отряхнул пыль с гимнастёрки. У него чудовищно болела голова. Медленно, спотыкаясь на каждом шагу, Миша, не торопясь направился к своим. Их стояло шестнадцать человек. Таких же пыльных и безоружных. Растерянных и злых. Это были все, кто выжил в сегодняшнем бою. Шестнадцать человек от почти восьмисот по списку. В центре двое солдат под руки поддерживали раненого майора, командира соседнего батальона по фамилии Разин. Из них Миша знал ещё только одного. Рядового Тихона Тепличкина. Мужика из Саратовской области. Не то тракториста, не то шофёра, Миша толком уже не помнил. Знал только то, что детей у этого рядового было ажнык двенадцать штук. Тихон был мужик в годах, по-крестьянски деловой и любитель потрепаться, чем не раз выводил из себя ребят. Остальных Миша видел впервые. Все шестнадцать как один смотрели на подходившего Мишу.

– Ты откуда немецкий знаешь? – тяжело дыша, спросил комбат.

– В школе хорошо учился, – ответил Миша и, осмотрев командира, спросил. – Здорово задело?

– Терпимо, – майор от боли закрыл глаза. – Не дождутся, суки.

По волосам майора медленно стекала кровь. Бок гимнастёрки тоже был пропитан ею до предела. Миша подошёл к нему поближе и внимательно осмотрел.

– А ну-ка, – он задрал полы гимнастёрки и осмотрел рану. – Да, порядочно зацепило, но не смертельно.

Миша вынул из кармана пакет, развернул его и достал бинты. Бинты у солдата в то время были редкостью, но Миша наладил отношения в госпитале и всегда имел при себе запас. Без суеты, уверенно стал перевязывать комбата. Бинтов не хватило. Тогда он, не раздумывая, снял гимнастёрку, за ней рубаху и порвал её на ленты. Теперь был полный порядок. Надев на голое тело гимнастёрку, Миша устало присел прямо на землю и привалился спиной к колючему и прохладному траку гусеницы танка. Бойцы всё это время стояли молча. Похоже было, что нелепо закончившийся бой пошатнул-таки их психику. У многих в глазах читалась тоска, а больше всего страх. Страх, граничащий с безумием. И только комбат да Тихон держались.

Спустя час к ним подошёл офицер. Тот самый гауптман, которого поминал Вилли. Так подумал Миша. Гауптман приказал построить пленных в колонну по двое. Солдаты медленно выстроились и их тут же повели к стоящему не пригорке селу. Комбат еле передвигал ноги, но до села он все же дошёл. Стрелковый полк, в котором воевал Миша, проходил здесь пару дней назад, но это сейчас было уже не то село с ухоженными домами, с огромной белой церковью посреди небольшой площади. С бегающими взад, вперёд детишками и собаками. С висящими на заборах любопытными старушками. От того села не осталось и воспоминания. Сейчас по краям дороги стояли лишь руины да торчащие к небу печные трубы, атрибуты всех войн. Перепаханные танками огороды с остатками деревьев, на которых всё ещё краснели никому уже не нужные яблоки, да дымящиеся воронки вместо дороги. Вот и всё, что осталось от села, названия которого Миша так и не узнал.

Их подвели к церкви, затолкали прикладами в каменную пристройку, закрыли тяжёлую, окованную старинным, проржавевшим насквозь железом и крепко заперли её. Внутри было сыро, прохладно и темно. Лишь сквозь узкие окошки, больше напоминавшие бойницы, пробивался тусклый вечерний свет. Усталые солдаты уселись прямо на дрова, хранящиеся в этом забытом богом, а заодно и попами, сарае. Уселись молча. Говорить не хотелось. Да и о чём сейчас можно было говорить? Разве что тому же богу помолиться, благо помещение было церковным? Можно было, но желания ни у кого не было. Должно было быть, но не было и всё тут. И не только желания, даже мысли такой не возникло у вымотанных за день солдат. Так и просидели они до самого утра на дровах думая каждый о своём и все об одном и том же.

Наутро их вывели во двор церкви. Там уже стояла, построившись в шеренгу, приличная толпа из таких же бедолаг, попавших в плен. Человек двести. Никак не меньше Оборванные, грязные до последней возможности. Много раненых, стоявших из последних сил в пропитанных кровью бинтах. Стояли молча, с ненавистью глядя на чистых и опрятных немцев. Смотрели, сжимая кулаки и зубы. Миша примкнул последним, держа под руку ослабевшего майора. Тот немного оклемался за ночь и стоял уже более уверенно, но Миша видел, что сил у командира было совсем немного и никакого перехода он уже не выдержит, если, конечно, он будет. По краям строя стояли уже не те вчерашние обозники, которые их собирали, а упитанные, матёрые фрицы, с трудом удерживающие рвущихся на коротких поводках и исходящих в злобном лае овчарок. Перед шеренгой пленных вышел немецкий офицер в чине майора. Рядом с ним пристроился гражданский в сером костюме с небольшим портфелем в тонких, холёных руках. Офицер презрительным взглядом окинул застывший в ожидание строй и заговорил. Громко и отрывисто, словно залаял вместо конвойных собак. Гражданский старательно переводил нервные выкрики майора.

– Вы теперь являетесь военнопленными великой Германии. Мы могли бы вас расстрелять, но немцы гуманная и цивилизованная нация. Великая нация, которая даёт вам шанс перейти на службу вермахта. Скоро наша победоносная армия возьмёт Москву и тогда ни у кого из вас не будет выбора. Германия нуждается в рабочей силе. Вас будут хорошо кормить, лечить и за это вы будете хорошо работать. Кто не будет работать, будет уничтожен. А сейчас командирам, коммунистам и евреям выйти из строя!

На некоторое время на площади наступила зловещая тишина. Только собаки тявкали, да где-то на окраине слышались надсаженные гулы моторов. Первым из строя вышел высокий подполковник. Вышел и встал как раз напротив немецкого офицера. Его тяжёлый взгляд упёрся в лицо майора. Тот только криво ухмыльнулся и невольно отвёл глаза.

– Спасибо, браток, – Разин пожал руку Мише, тяжело вышел из строя и встал рядом с подполковником.

К ним примкнуло ещё человек двадцать. Немецкий майор довольно улыбнулся и, повернувшись к застывшим неподалёку солдатам с винтовками на плече, махнул рукой. Те тотчас сорвались с места, обступили офицеров и погнали их к входу в церковь. Выстроили в ряд у обшарпанных ступеней и, отойдя метров на десять, построились. Командовал отрядом тот самый гауптман, что был на поле. Отряд снял винтовки с плеча и направил их в сторону пленных русских офицеров. Гауптман уже было хотел подать команду стрелять, как дверь в церковь с тяжёлым скрипом распахнулась, и из неё вышел священник с большим крестом в руках. Священник был уже в том почтенном возрасте, когда пора задуматься о вечном, но на вид всё ещё крепкий. Седая длинная борода закрывала его рясу по пояс. На непокрытой голове утренний ветерок шевелил остатки белых волос. Он встал впереди пленных и поднял над собой крест.

– Люди! – густой бас священника загудел над площадью как набат. – Опомнитесь, люди! Не совершайте греха смертного, не поднимайте руки…

Гауптман быстро оглянулся на майора. Тот кивнул головой и гауптман опустил руку. Раздался залп. Эхо выстрела шарахнулось под куполом церкви и полетело по гулким улицам. Затем наступила звенящая в прозрачном воздухе тишина. Перепуганное насмерть вороньё давно уже покинуло колокольню, а священник все стоял впереди полёгших на землю офицеров, и рука его всё ещё держала золочёный крест над седой головой. Гауптман в страхе смотрел на священника и не мог пошевелиться. Но вот выпал крест из ослабевших рук, и старик медленно опустился на землю. Черная ряса как траурная вуаль накрыла пыльную церковную дорожку.

Колонну пленных гнали на запад весь день, до самой ночи. Останавливались лишь на короткие, не дающие передышки, промежутки. Нужду справляли прямо на ходу. Слабые и раненые падали в пыль и их тут же добивали конвойные солдаты. Никто никого не хоронил. Погибшие так и оставались лежать в придорожной пыли. К тем пленным, что стояли у церкви добавлялись ещё и ещё. Колонна быстро росла по мере приближения к польской границе. На ночь арестантов старались загнать в сараи, брошенные коровники, овраги, но приходилось спать прямо в поле. Лес старались обходить стороной. Было видно, что его-то и боялись немцы больше всего. За три дня пути кормили лишь один раз. Давали чёрствый хлеб и какую-то баланду, от которой пахло тухлятиной и ещё чёрт знает чем. На четвёртый день вышли на перрон. Все, кто выжил. Там стояли вагоны, в которых в мирное время перевозили скотину. Тут же, с ходу пленных стали рассовывать по вагонам. Торопились, словно их черти гнали в пекло. Набили так, что можно было только стоять, тесно вдавливаясь друг в друга, затем, орудуя прикладами, с трудом закрыли двери и заперли их. Пробуксанув чугунными колёсами на блестящих рельсах и выпустив лишний пар, состав не спеша тронулся к границе. За неделю пути вагоны освободились на треть. Мёртвых снимали раз в сутки. Всё остальное время они стояли вместе с живыми, касаясь холодными спинами спины живых. Смрад стоял такой, что из глаз текли слёзы. По полу вагона текли зловонные лужи, орошая железные рельсы путей. Раз в сутки кормили. Всё той же мизерной пайкой хлеба из отрубей и тухлой баландой, от которой мутило и выворачивало кишки. Ехали молча. Говорить было не о чем, да и не хотелось. Каждый мысленно прощался с белым светом, и судьба соседей его вовсе не интересовала. За всё время пути Миша и Тихон держались рядом. Миша молчал, а Тихон время от времени судорожно шептал:

– Дети, мои дети…

И вновь замолкал, надолго уходя в себя. Некоторые пробовали бежать. И во время пешего перехода, и в поезде. Никто не ушёл. Все легли. Гнетущая тишина и смерть плотно витали над вагонами. Все готовились умереть. Верующие молились, неверующие молились вместе с ними. Молча. Итог был один для всех.

На границе с Польшей оставшихся в живых арестантов вывели из вагонов и построили. Офицеры в сопровождении солдат стали обходить ряды несчастных и отбирать более здоровых. Миша с Тихоном оказались в этом числе и их повели в какой-то сарай на краю станции. Накормили довольно-таки сносной едой и заперли на ночь, а на утро снова вывели и построили. Подъехала открытая машина. Из неё вышел офицер в форме СС в звании майора. С ним прибыли два офицера пониже рангом и молодая симпатичная девушка в военной форме. Она брезгливо оглядела ряды пленных, достала из кармашка платочек, прижала его к носику и спряталась за офицеров. Майор был деловым человеком, он не стал читать никакой морали и разводить пропаганду. Он сразу перешёл к сути вопроса, говоря на ломаном, но всё же приличном русском языке:

– Кто добровольно желает перейти на сторону великой Германии и служить ей на благо процветания?

Лишь привычная для пленных тишина была ответом на предложение офицера. Но это только вначале. Вот ряды дрогнули, и вперёд вышел молодой мужчина в порванной гимнастёрке с петлицами артиллериста.

– Я желаю, – проговорил он.

– Представьтесь, – приказал майор, вглядываясь в пленного.

– Рядовой Васильев, пятьдесят третий артиллерийский полк, – отчётливо доложил пленный.

– Очень хорошо, – сказал майор. – Следующий.

Понемногу стали выходить и остальные. Человек тридцать. Каждый представлялся. Оставшиеся презрительно смотрели на предателей и сжимали кулаки. Те не смотрели ни на кого. Михаил напряжённо думал, наблюдал, затем, что-то решив про себя, дёрнул за рукав Тихона и прошептал:

– Выходим. Там придумаем.

Он так и вышел, таща за собой Тепличкина. Майор с удивлением посмотрел на них и подошёл поближе.

– Рядовой Дорогов. Сто восьмая стрелковая дивизия. Князь Тарков.

Тихона полковник даже слушать не стал. Он ещё ближе подошёл к Мише. На лице у него явно читалось любопытство.

– Князь?

– Так точно, – ответил Миша.

Майор с минуту смотрел на Мишу, затем повернулся к конвою и отдал приказ:

– Этого отмыть, одеть и ко мне. Остальных добровольцев в казармы. Тех, кто не вышел – в лагерь.

Глава 2.

Банда.

Неподалёку от Уральских гор меж непроходимых лесов и болотных топей затаился небольшой провинциальный городишко со своими древними укладами и затянувшимися зелёной ряской тухлыми прудами. Городок в своё время основали столичные воротилы, в карманах которых, как известно, водилась звонкая монета, а в головах кипела неуёмная страсть к покорению новых, напичканных всякой занятной всячиной земель. Чем тут только не занимались. Пилили вековой лес, долбили горы, по рекам и ручейкам без конца бродили золотоискатели, в большинстве своём больше смахивающих на бандитские шайки. Город в итоге кое-как сообща отгрохали. Даже собор поставили на берегу реки с упирающейся в небо колокольней и ходили в него отмаливать немалые свои проделки, махать мозолистой рукой перед иконой и размазывать по заросшей дремучей бородой морде сопли от разрывающей душу жалости к себе окаянному и грешному. И жить бы этому городу в трудах и забвении до сей поры, если бы не проклятые большевики со своей навязчивой идеей всё награбленное по их определению трудами праведными отобрать и тут же поделить.

Лето восемнадцатого года застало семейство князей Тарковых в своем имении, стоящем в окрестностях этого уральского городка. По лесам к тому времени уже во всю хозяйничали банды самостийных атаманов, решивших, что отнимать и делить они и сами могут. Лишние рты тут вовсе ни к чему. Налёты их пока ограничивались сёлами и скитами, разбросанными по бесконечной тайге, но в городе их опасались не меньше, чем на окраинах. Иван Львович, глава семейства, на всякий случай вооружил слуг ружьями, но защиты от них не ждал, боясь, что они могут просто разбежаться при первом же налёте. И это ещё в лучшем случае. Большинство холопов легко присоединялись к бандитам и с не менее жестоким наслаждением стреляли, вешали и резали своих господ.

– Ты как хочешь, дорогой, но я начинаю собираться в Петербург, – вернувшись из города, сказала мужу Глафира Петровна. – Сегодня ночью сожгли прииск Бородина. Я последнее время боюсь ложиться спать.

Иван Львович неторопливо сложил газету, положил её на стол и, поднявшись с кресла, подошёл к окну. Он любил подолгу стоять вот так, уперевшись на подоконник и подолгу смотреть на видневшийся за пригорком лес, бродящих по дорогам людей, на клонящееся к закату багряное солнце. Это обычно успокаивало князя, но только не сегодня. Его давно уже не покидало предчувствие чего-то непоправимого, чего-то страшного. Обстановка в России говорила сама за себя, и князь понимал, что в стороне оставаться долго не получиться. Они уехали из мятежного Петербурга, но ураган революции добрался и до окраин. Старший сын Пётр писал, что на фронтах твориться немыслимое, а вот уже как полгода от него и вовсе вестей не было.

– Если ты думаешь, дорогая, что там, в столице нам уготована мирная жизнь, то ты сильно ошибаешься, – наконец ответил князь. – Я ещё не завершил здесь своих дел. Ты же знаешь, как трудно сейчас вернуть хотя бы то, что осталось. А из Петербурга я уже ничего не смогу сделать. Да и как туда добраться, не представляю себе возможным. Отец иерей говорил, что пути отрезаны красными войсками. Поезда если и ходят, то непонятно как, и доходят ли вообще. Повсюду идут бои.

– Так придумай что-нибудь, – не выдержала княгиня. – Съезди в полк к графу Львову. Пусть поможет. Он твой друг, в конце концов и обязан тебе своим продвижением. Ведь это ты упросил государя вместо каторга послать его в дальний гарнизон.

– Граф не далее, как вчера выдвинулся вместе с полком на юг, – князь повернулся к супруге и улыбнулся. – Не бойся, я не дам вас в обиду. Завтра же ты вместе с Зиночкой и Мишей отправитесь в город. Поживёте пока в монастыре. Иерей за вами присмотрит.

Княгиня удивлённо посмотрела на мужа.

– А ты? – растерянно спросила она. – Мы без тебя не поедем. Ни за что не…

Княгиня не договорила. Дверь на веранду резко распахнулась и в комнату буквально влетела младшая дочь князей шестилетняя Зиночка. Она так спешила, так торопилась, что прежде, чем заговорить, немножко помахала ручкой и только потом пролепетала:

– А Миша… Миша снова в сарае прятался. Я знаю, я видела. Он оттуда мешок потащил… Я видела. А месье Родимов там остался. – Глазёнки Зиночки округлились, пухленькие ручки разошлись в стороны. – Мамочка, он голый…

Княгиня нахмурилась. Она ничего не поняла, зато всё сразу понял Иван Львович. Он в сердцах бросил на стол портсигар и быстро вышел с террасы, пересёк двор и подошёл к каретному сараю. Дверь в сарай была приоткрыта.

– Поручик, вы там? – строго спросил князь, остановившись перед воротами.

В сарае скрипнули рессоры коляски, что-то прошелестело и в щель осторожно высунулась голова гусара, служившего у барина гувернёром среднего сына князя Миши. Гусар поводил глазами и, убедившись, что рядом никого кроме барина нет, приоткрыл створку ворот.

– Чёрт вас подери, поручик, – не удержался князь. – Вы снова…

На поручике кроме грязноватых подштанников другой одежды не было. На ногах дрягались чудом державшиеся старые галоши, одетые на босу ногу. Вид гусара был довольно-таки печален.

– Во что играли? – сложив руки сзади и приподнявшись на носках, что говорило о его высшей степени недовольства, спросил барин.

– Вист, Иван Львович, – ответил поручик.

– Хорош, нечего сказать.

Князь резко повернулся и сердито зашагал в дом. Поручик исчез в сарае. Родимов вот уже третий год обучал Михаила верховой езде, французской борьбе и, что примечательно, карточной игре. Последнее было их великой тайной. Поручик когда-то сильно проигрался. Спустил всё. Вплоть до имения и последней лошади. Только благодаря Ивану Львовичу он остался жив, а не застрелился у себя в казарме. Князь пожалел неудачника, приходившегося ему каким-то дальним родственником, и пристроил его гувернёром к своему сыну. По вечерам поручик зачастую развлекался в играх с барчуком, с досадой вспоминая прошлые утехи. При всём этом Родимов клятвенно обещал князю карт в руки не брать и не стреляться. Однако нечистый с завидной периодичностью всё же толкал его под ребро, и тогда отставной кавалерист начисто забывал все свои обещания и устраивал в чулане небольшую игру с юным княжеским отпрыском. Одного не учёл гусар. Сей отпрыск оказался сообразительным и ловким парнишкой. Он без труда усвоил все приёмы шулеров, подтянул к этому делу математику и через пару месяцев легко обыгрывал своего учителя. На интерес не играли, а ставить на кон было нечего. Ставили то, что попадало под руку. В сегодняшней игре Миша выиграл у гусара всё его небольшое имущество, включая дырявые, вонючие носки и последнюю пару белья. Погрузив в подвернувшийся под руку мешок выигрыш, Миша оттащил его в конюшню и там спрятал его.

– Я надеялся, молодой человек, что вы уже вышли из детского возраста, но увы, я вынужден сделать вывод, что это далеко не так.

Миша стоял перед отцом в гостиной с таким видом, что слова отца к нему отношения и вовсе не имеют. Он смело смотрел в глаза князю, и весёлая ухмылка блуждала по его лицу. Иван Львович, человек суровый, но справедливый всегда терялся в таких разговорах с сыном. Вот и сейчас он замолчал, чувствуя, что превосходство владеть ситуацией сейчас явно не у него. Миша порою поражал князя контрастностью своего поведения. Ему недавно исполнилось четырнадцать лет, и отец здраво полагал, что в таком возрасте юноши уже должны быть серьёзными и ответственными, но, похоже, к Мише такой стереотип не подходил от слова совсем. То он целыми днями играл с младшей сестрёнкой и в этом случае непонятно было, кто кого младше и глупее, то снимал с полки в библиотеке книги по философии, истории и математике и неделями ходил задумчивый, словно профессор из университета. При этом в разговорах с отцом зачастую ставил его в тупик своими совсем не детскими рассуждениями. Иван Львович успокаивал себя, думая, что это возрастное и скоро должно пройти, но его предсказаниям, по всей видимости, не суждено было сбыться. Миша упорно не менялся, следуя одному ему понятному убеждению.

– Я не понимаю, тебя, папа, что плохого в том, что я наказал этого гусара? – как ни в чём небывало, спросил Миша. – Возомнил себя эдаким профессором преферанса, а сам дилетант, дилетантом. Я лишь показал ему на ярком примере что такое настоящая игра, в которой не только на везение нужно уповать, а ещё и на точный расчёт, наблюдательность, ну и немного на ловкость рук. Посидит немного без штанов. Это ему полезно.

– Миша, я прошу тебя, верни Родимову вещи, – уже не так строго сказал князь. – Он взрослый человек и оставаться в одних подштанниках, прости меня, просто неприлично. Зина всё видела. Какой ты подаёшь ей пример?

– Ах вот кто это подсматривал за нами, – засмеялся Миша. – А я думал, кошки шебаршат. Ну, Зиночка, научил на свою голову…

– Научил? – брови князя снова сошлись на переносице. – Чему же, позволь узнать, ты её научил?!

– Понимаешь, папа, мы играли в индейцев, и я учил её следить за бледнолицыми. Ну, игра такая. Вот она и воспользовалась. Применила на практике.

Дверь в гостиную открылась и на пороге застыла горничная.

– Иван Львович, барыня просила передать, что ужин подан.

– Иди, одень гусара. И на ужин не опоздай. – вставая с кресла, проговорил Иван Львович.

Миша выбежал из дома и чуть не сбил с ног поднимавшегося по высоким ступеням иерея Дмитрия.

– Куда так спешишь, отрок? – улыбнулся иерей.

Он был в годах, но ещё крепок телом. Испещрённое морщинами лицо прикрывала аккуратная борода, длинные седые волосы развивались невесть откуда поднявшимся ветром. Голубые глаза старика добродушно окинули взъерошенного Мишу.

– Поручика из плена выручать. Времени в обрез. Извините, отец иерей, – протараторил Миша.

– Из плена? – удивлённо вскинул брови старик. – Постой, постой. А кто его туда посадил?

Миша недовольно нахмурился. Он знал, что иерей просто так от него не отстанет. Обязательно до сути доберётся. Тут уже ничего не скроешь. Миша это знал по своему печальному опыту.

– Вот въедливый старик, – Миша в нетерпении оглянулся на сарай. – Всё ему знать надо.

– Я у него одежду в карты выиграл, – терпеливо пояснил Миша. – Он там, в сарае сидит. Папа узнал и велел вернуть ему всё.