Бывшие. Я выбрала тебя, не спросив

Я делаю шаг вперёд, впервые сама сокращаю расстояние.

— Никогда! Слышишь, — повторяю тише, — Ни с ним. Ни с кем-либо еще.

Голос срывается, но я продолжаю:

— Я даже не пыталась его найти. Ни разу.

Он молчит. И я понимаю, что говорю больше, чем хотела, но остановиться уже не могу.

— Ты думаешь, я жила все эти годы ради этого?

Он чуть прищуривается. И вот теперь в его взгляде появляется что-то другое. Это не сравнимо ни с яростью, ни с ревностью. Что-то намного тяжелее. А я смотрю прямо ему в глаза, и слышу своё дыхание. Слишком громкое, рваное и неровное.

— Тогда объясни, — говорит он тихо, — почему ты сейчас выглядела так, будто у тебя снова есть что терять?

Я закрываю глаза на секунду, потому что ответ есть.

И он страшный.

Открываю их снова, а перед ними тьма, мутный образ Германа. Мне так дурно, что готова рухнуть перед ним от бессилия. И всё же выдавливая из себя:

— Ты ошибаешься.

Слова звучат слабее, чем хотелось бы.

Он смотрит ещё несколько секунд. Потом выпрямляется и отходит, будто этого достаточно. Как будто он уже всё понял и сделал выводы. И в этом движении он снова становится тем, кого я знаю: собранным и холодным. Как будто всё, что было секунду назад — просто ошибка.

— Завтра же прекращаешь весь этот балаган, — говорит он уже ровно, — Без обсуждений.

Я делаю вдох. Сердце бьётся слишком быстро. Понимаю, что уже боюсь. По-настоящему. Так, как боялась раньше.

До того, как всё стало тихо, спокойно, удобно. И всё равно говорю:

— Нет.

Слово вырывается само.

Он неожиданно замирает, и медленно поворачивается.

— Что?

Я сжимаю пальцы, так сильно, что чувствую, как ноготки впились в мягкую ткань ладошек. Чтобы удержаться, потому что впервые перечу ему.

— Я буду в клинике столько, сколько нужно ребёнку.

Тишина вдруг становится ощутимой. Короткая, но такая напряженная, что чувствую каждой клеткой, как в ней что-то ломается окончательно.

Он смотрит на меня иначе.

Совсем иначе.

Как будто видит впервые.

И я понимаю: я только что перестала быть для него удобной.

Он ничего не говорит, только чуть покачивает головой. Едва заметно, что кровь стынет в жилах. Потому что это не согласие. Он просто принял это к сведению.

Он запомнил.

Я стою, не двигаясь. Слышу своё дыхание, которое шумит слишком громко. Знаю, что страшно не то, что он злится.

Страшно то, насколько близко он подошёл к правде.

Только, пока еще не осознаю, что ждёт меня дальше.

Глава16. Следы

Дверь захлопывается за ним так, что звук глухо отдаётся где-то внутри, под рёбрами. Я не сразу понимаю, что он ушёл. Стою посреди комнаты, не двигаясь, как будто если сделаю хоть шаг, то всё вернётся. И то, что только что произошло, возымеет продолжение.

Тишина медленно заполняет пространство. Уже другая. Не та натянутая, в которой каждое слово, как по лезвию. А пустая и тяжёлая. В ней больше нет его шагов, его дыхания, его взгляда. Только от этого не легче. Тело будто не моё. Плечи ноют. Запястье пульсирует тупой болью. Я опускаю взгляд и вижу, как кожа начала темнеть. Следы проступают быстро, грубо, будто тело не успело забыть, как это бывает.

«Завтра придётся надеть что-то с длинным рукавом», — автоматическая мысль проскальзывает невзначай. Правильная, удобная, но это лишь чтобы отвлечь себя от болезненного воспоминания. Которое преследует меня без устали.

Провожу пальцами по запястью, совсем осторожно, почти не касаясь. И от этого лёгкого движения по коже пробегает знакомая дрожь. Внутри что-то сжимается, не то, чтобы от боли. Просто тело реагирует, потому что помнит, узнаёт.

Я уже так же стояла.

Так же не дышала.

Так же ждала, что сейчас всё закончится.

И тогда тоже было страшно… а потом, со временем, стало тише. Год за годом. Он перестал срываться. Почти.

Стал аккуратнее. Холоднее. Предсказуемее.

И я привыкла.

К этому «почти спокойно».

К жизни, где можно не ждать удара каждую секунду.

Я резко убираю руку. Пытаюсь отогнать дурные воспоминания. Всё в прошлом. Но внутренний голос со мной не согласен. Он напоминает, что это всегда было здесь, между нами. Просто я научилась не смотреть.

Делаю вдох, он выходит коротким, обрывается на середине. Приходится заставить себя вдохнуть ещё раз — глубже, медленнее. Воздух идёт тяжело, как будто грудную клетку стянули изнутри. Закрываю глаза и на секунду теряюсь.

Где я?

Сколько времени прошло?

Как будто меня резко выбросило из одной реальности в другую, и я ещё не успела вернуться.

Открываю глаза.

Номер. Свет. Тишина.

Всё на месте.

Только внутри — нет.

Я медленно опускаюсь на край кровати. Пальцы всё ещё подрагивают, когда тянусь к застёжке пиджака. Снимаю его, бросаю рядом, потом блузку. Ткань цепляется за кожу, за запястье, и я едва слышно выдыхаю сквозь зубы. Пытаюсь усидеть на месте, не получается. Внутри всё дрожит, и тело не находит себе места. Я встаю, делаю пару шагов, затем останавливаюсь. Снова опускаюсь на край кровати, но тут же поднимаюсь, словно сама себе мешаю. Не могу оставаться на месте.

Наконец заставляю себя идти в ванную, просто чтобы не стоять посреди комнаты.

В ванной свет режет глаза. Слишком ярко. Я включаю воду и подставляю руки под холодную струю. Несколько секунд просто стою так, не двигаясь, позволяя холоду стянуть кожу, вернуть ощущение собственного тела. Потом медленно поднимаю взгляд и встречаю своё отражение.

На секунду, всего лишь на какой-то короткий миг — сбой. Не сразу узнаю себя. В отражении вижу чужое лицо. Такое спокойное, будто ничего не произошло. Я моргаю, и картинка возвращается.

Да.

Это я.

Просто… уже собранная.

Как всегда.

Чтобы держать лицо. Не выдавать бурю внутри себя. Не выказывать эмоции.

Я выключаю воду, вытираю руки, провожу ладонями по лицу.

— Соберись, — тихо повторяю себе, как мантру.

Голос звучит глухо, будто чужой. Но женщина, вымуштрованная годами жить под чужим контролем, уже натягивает привычную маску — спокойную, ровную, непроницаемую.

Я возвращаюсь в комнату, на ходу надеваю халат и останавливаюсь у окна.

Город живёт своей жизнью. Свет фар тянется по мокрому асфальту, люди спешат, кто-то смеётся, кто-то говорит по телефону.

Обычный вечер.

Убеждаю себя, что ничего не произошло.

Ни здесь.

Ни со мной.

Как будто ничего не рушится.

Как будто внутри у меня сейчас не пустота, которая начинает медленно заполняться чем-то другим.

Чем-то, что я не хочу признавать.

Я стою так какое-то время, не считая минут. Пытаюсь выровнять дыхание, плечи, спину, лицо. Потому что… он может вернуться. И тогда нельзя будет выглядеть так, как я сейчас себя чувствую.

Когда дверь открывается, я вздрагиваю слишком резко. Сердце на секунду срывается.

Но это не он.

— Мам? — голос Лёши звучит осторожно.

Я оборачиваюсь слишком быстро, почти сразу.

— Ты уже вернулся…

Он стоит в дверях, внимательно смотрит на меня. Рядом Тамара Ивановна, снимает пальто, спокойно, как всегда.

— Мы были у дедушки, — говорит она мягко, — Сегодня он лучше, чем вчера, как говорят врачи.

— Хорошо, — отвечаю я.

Слова даются на автомате, быстро, без раздумий. И сама это замечаю.

«Спокойно! — сразу же одёргиваю себя мысленно, — Нужно спокойно!»

Боюсь спугнуть сына, он, итак, слишком сдержанный, слишком… особенный.

Тамара Ивановна задерживает на мне взгляд на секунду дольше обычного, как будто что-то хочет спросить. Открывает рот, только не решаясь резко натягивает вежливую улыбку на полувздохе. Потом мягко касается Лёши за плечо.

— Я пойду разберу вещи и заварю чай, — говорит она негромко, скрывая неловкость в движениях, — Если что, я рядом.

И выходит так же тихо, как всегда, не мешая, не задавая лишних вопросов. Она будто почувствовала, но как обычно тактично промолчала.

Я подхожу к Лёше, провожу рукой по его волосам. Он не отводит глаз, будто пытается поймать во мне правду.

— У тебя всё нормально? — спрашивает он тихо.

Я замираю на секунду, и тут же улыбаюсь.

— Конечно.

Он молчит ещё пару секунд, и от этого молчания становится тяжелее, чем от вопросов. Затем проходит в комнату, садится на диван, тянет за рукав свитер.

— Там в больнице есть девочка, — говорит он вдруг, будто между делом.

Я не сразу реагирую. Слова доходят с задержкой.

— Девочка?

— Да.

Он пожимает плечами.

— Она в палате, где много аппаратов.

Внутри что-то тихо откликается. Я сажусь напротив.

— В реанимации?

Он кивает.

— Она почти не говорит, но слушает.

Я смотрю на него, неосознанно сжимаю пальцы.

— И ты с ней разговаривал?

— Немного.

Он смотрит куда-то в сторону, как будто вспоминает.

— Она сначала не смотрела. А потом… посмотрела.

Я чувствую, как в груди становится тесно. Не из-за слов. Из-за того, как он это говорит.

— И что ты ей сказал?

— Ничего особенного.

Пожимает плечами сын, с таким серьёзным видом, что невольно рассматриваю его с лёгким недоумением, как же быстро мой малыш повзрослел. Внутри меня что-то болезненно сдвигается. До жути хочется прижать его к груди, спрятать от всех невзгод… не красть его детство… он слишком рано стал взрослым. В каждом его взгляде, в каждом жесте, чувствуется, что в нём есть что-то… не по возрасту. Слишком тихое. Слишком осторожное…

Будто в нём осталось что-то от того дня, о котором он никогда не говорит… он увидел то, чего не должен был видеть ребёнок.

Не замечаю, как ухожу глубоко в раздумья, а сын, чуть помедлив добавляет совсем тихо:

— Просто сидел рядом. Ей так спокойнее было.

Я опускаю взгляд. Смотрю на его руки, потом на свои. Пальцы всё ещё помнят чужое давление. На автомате пытаюсь спрятать их, чтобы скрыть от сына эту бессознательную дрожь в теле.

— Ей не было страшно, когда ты был рядом? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Нет. Кажется, даже наоборот, она тогда дышала спокойнее.

Я закрываю глаза на секунду. Всего на секунду, потому что понимаю, о ком он говорит. Открываю глаза и тут же отвожу их — не выдерживаю. Ему это не кажется чем-то значительным.

А для меня…

Это ещё один узел.

И от этого в груди становится тесно. Не из-за девочки. Из-за того, что мой сын сейчас там, где слишком много боли.

Я делаю вдох, и говорю на выдохе:

— Ты молодец.

Он пожимает плечами, как будто это ничего не значит.

— Мам… — смотрит на меня Лёша, — ты завтра пойдёшь туда?

Я поднимаю на него взгляд. На секунду хочется сказать «не знаю». Просто не идти. Не возвращаться туда, где всё снова начинает ломаться. Но это длится долю секунды.

— Да, — отвечаю я, ровно, спокойно, не выражая своего смятения, — Пойду.

Он одобрительно кивает, как будто понимает моё состояние.

— Иди отдыхать, — добавляю я мягче.

Он встаёт и уходит в свою комнату. Дверь закрывается тихо. Я остаюсь одна, снова.

Аккуратно провожу ладонью по волосам, задерживаю дыхание. И вдруг понимаю одну простую вещь.

Я не боюсь идти в клинику.

Я боюсь того, что снова там встречу его.

От этой мысли, снова дрожь окатывает с головы до ног. Прячу лицо в ладонях. Всего на секунду. Потом решительно встаю и выпрямляюсь.

Завтра будет день. И я должна быть готова ко всему. Что бы ни случилось, я не перестану бороться за жизнь девочки. Рядом с ней, я чувствую себя иначе.

Потому что там, где раньше была пустота…

Теперь что-то есть.

Но это пугает гораздо сильнее.

Глава 17. Нестабильность

Я опять почти не спала. В какой-то момент ночь просто закончилась — без границы, без ощущения, что удалось отдохнуть. Я помню, как лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Возвращался ли Герман — не знаю. Или не слышала. Или не хотела слышать.

Это сильно выматывает меня.

Когда я вышла из спальни, его уже не было. Только запах кофе в гостиной и идеально убранная поверхность стола, как будто в номере никто и не живёт.

Я и сама не задержалась в номере дольше, чем нужно. Собралась быстро, почти механически, не позволяя себе останавливаться на деталях. Только один раз всё же задержала взгляд на рукавах блузки — плотная ткань, закрывающая запястья до косточки. Провела пальцами по манжете, будто проверяя, не выдаст ли она меня.

Всё в порядке. Всё в норме. И направилась в клинику с твёрдым намерением зайти сегодня к отцу. Не как врач, как дочь.

По утрам в клинике тихо, как обычно. Может пересменка, а может просто момент, когда организм, уже уставший требует отдыха в тишине. В клинике не пусто, просто всё звучит приглушённо, шаги мягче, голоса ниже. Даже свет, кажется, холоднее, чем есть на самом деле.

Я иду по коридору, не ускоряя шаг, но и не задерживаясь. Слишком спокойная снаружи, и слишком собранная внутри.

У двери отделения я на секунду останавливаюсь. Делаю вдох, ровный, осторожный. И только потом вхожу.

Всё знакомо. Запах антисептика. Тихий писк аппаратов. Дежурная медсестра, которая поднимает на меня взгляд и кивает.

— Доброе утро, Ада Сергеевна.

— Доброе, — нейтрально вылетает ответ, и иду дальше по коридору.

Почти сразу вижу доктора Васильева. Он стоит у поста, разговаривает с кем-то из персонала. Увидев меня, прерывается.

— Вы рано, — говорит он, подходя ближе.

— Хотела посмотреть его до обхода, — почти не лгу я, намереваясь поговорить с отцом хотя бы сегодня, в душе уже кошки скребут.

Мне больно.

Мне страшно.

Но, я устало от этого подвешенного состояния, когда всё перекладываешь на «как-нибудь устаканится».

Он на секунду задерживает взгляд на моём лице. Нерешительно отводит взгляд, а затем возвращает будто колеблясь.

— Ночь была спокойная, — начинает он и запинается, — но…

Это «но» я слышу сразу. Внутри что-то напрягается.

— Что?

Он делает паузу, как будто подбирает слова.

— Под утро началась нестабильность. Давление скачет. Реакция на терапию… странная.

Я почти перестаю его слышать и уже тороплюсь к палате отца.

— Странная — это как?

— Сначала отвечал хорошо. Потом откат.

Я киваю, это логично, так бывает, в порядке нормы.

Хотя иногда…

Слишком логично, чтобы быть случайностью.

Открываю дверь в палату и вижу. Отец лежит так же, как вчера. Но это только на первый взгляд. Подхожу ближе, смотрю на мониторы, на дыхание, на лицо.

И понимаю — нет.

Не так же.

Там, где вчера было напряжение — сейчас пустота. Как будто организм устал бороться.

Я беру его руку, она холоднее, чем должна быть.

— Пап… — говорю тихо, почти автоматически.

Он не отвечает, но я и не жду ответа. Я смотрю на показатели, которые будто и ровные, и слишком нестабильные одновременно.

Парадокс.

— Что вы меняли ночью? — спрашиваю, не оборачиваясь.

Тревога начинает бить в колокола, но я сдерживаю дрожь в голосе.

Васильев подходит ближе.

— Ничего принципиального. Поддерживающая терапия, как вы и рекомендовали.

Я задумчиво киваю. Значит, дело не в этом.

Отпускаю его руку, и снова смотрю на мониторы, но будто сквозь них. В голове рассеивается сумбур и чувствую концентрацию на проблеме. Стараюсь смотреть шире.

Сейчас нельзя паниковать, как дочь. Необходимо хладнокровие врача.

— Это не просто откат, — говорю тихо.

— Думаете? — осторожно уточняет Васильев.

Я не отвечаю сразу, всё еще смотрю на экран, затем перевожу взгляд на отца, и снова на экран.

— Он не реагирует так, как должен, — замолкаю на секунду, в голове мелькают мысли, которые не могу уловить, — Мы что-то упускаем.

Васильев молчит. И это молчание лишь подтверждает его согласие. Я чувствую, как внутри включается то самое состояние.

Собранность.

Концентрация.

Без эмоций.

Почти.

— Мне нужны его анализы за последние сутки, — говорю я уже чётче, — Все. И динамика по показателям.

— Сейчас принесу.

Он выходит, а я остаюсь одна. Смотрю на отца, и не могу оторвать от него взгляда.

— Ты всегда был упрямым, — тихо говорю я, голос почти не звучит.

Даже если он не в сознании, всё равно слышит, я просто уверена.

— Значит, сейчас тоже не сдашься!

Решительно выпрямляюсь и поворачиваюсь к двери.

Пора приступать к работе!

И только делаю шаг, как чувствую. Это не звук, не движение, просто ощущение. Как напряжение в воздухе перед грозой.

Я поднимаю взгляд, и вижу его.

Кирилл стоит в проёме двери. Не рядом, но так близко, что становится ясно, он здесь не случайно. Не просто прошёл мимо. Стоял, слышал, и, возможно, видел больше, чем должен был.

Он не делает шаг навстречу. Не отводит взгляда, только смотрит. И в этом взгляде нет привычной насмешки. Ни холодного расчёта. Ничего из того, за что я его сейчас ненавижу. Только напряжение, глубокое, слишком настоящее.

— Как он? — говорит он наконец.

Голос ровный, но в нём нет пустоты. Ощущаются нотки беспокойства, что я на секунду теряюсь, потому что это не вопрос из вежливости. Я это вижу отчетливо по его глазам.

— Нестабильно, — отвечаю коротко.

Он отводит взгляд от отца и глубоко вздыхает, совсем чуть-чуть, почти незаметно. Как будто этого ответа ему достаточно, чтобы снять беспокойства. И только потом его взгляд снова меняется, будто собирается. Становится тем самым, жёстким, закрытым. Будто то, что было секунду назад, он успел отодвинуть в сторону, просто спрятал.

— Понятно, — тихо говорит он.

Время на секунду сбивается.

Слишком много всего сразу: тот поцелуй, затем его взгляд за столом, напряженный голос…

И то, как он сейчас смотрит. Без улыбки, без попытки скрыть.

Слишком откровенно.

Я задерживаю дыхание, лишь на миг и сразу выравниваю. Отвожу взгляд первой. Потому что сейчас — не время. Только тело уже не слушает.

Вынуждаю себя пройти мимо него, мне нужно работать. Собрать все мысли во едино и подумать, что делать дальше.

Но я всё равно чувствую его взгляд.

Между лопаток.

Слишком остро.

Глава 18. Последний вариант

Я выхожу из палаты отца и не сразу понимаю, куда иду. Ноги сами несут меня по коридору. Мимо поста. Мимо людей. Мимо голосов, которые звучат как сквозь воду. Пока не останавливаюсь у стеклянной двери.

Детская реанимация.

Поражаюсь своей выдержке, что смогла дойти хоть и на автомате до нужного пункта назначения. Перевожу дыхание и толкаю дверь.

Здесь тише, чем в самом детском крыле. Возможно, от этого на сердце становится тяжелее. Аппараты звучат мягче, но от этого только страшнее. Маленькие кровати. На них сложно смотреть без слёз.

Вхожу в палату девочки и нахожу её взглядом. Та же тонкая фигурка среди проводов и датчиков. И всё также, молча лежит либо спит.

Я подхожу ближе, и в груди становится тесно, почти физически. Она дышит, но это дыхание не её.

Аппарата.

— Ада Сергеевна, — негромко окликают меня.

Я оборачиваюсь.

Заведующий отделением уже идёт ко мне. Рядом, ещё один врач, которого я видела на консилиуме.

— Мы ждали вас, — говорит он.

— Что по динамике? — спрашиваю сразу, едва они подходят.

Виктор Михайлович на секунду опускает взгляд на карту.

— Состояние тяжёлое. Без ухудшения… но и без улучшения.

Это плохой ответ. Самый плохой, в данной ситуации. И я тут же смотрю на мониторы.

— Оборудование привезли? — спрашиваю, сдерживая тревогу внутри себя.

— Да. Всё, о чём вы говорили, уже установили.

Я задумчиво киваю. Значит, вопрос не в этом.

— Тогда в чём проблема?

Врачи выдерживают паузу, еще больше угнетая своим молчанием. И этого хватает, чтобы я всё поняла ещё до ответа.

Заведующий медленно выдыхает.

— В операции.

Я перевожу взгляд на него.

— Конкретнее.

Тяжёлый вздох и он разводит руки.

— Техника есть. Условия есть. Но… специалиста такого уровня здесь нет.

— В столице? — спрашиваю я, невольно сжимая пальцы.

— Есть.

Я уже понимаю, что будет дальше, и всё равно спрашиваю:

— Тогда переводите.

Он качает головой:

— Она не доедет.

Голос тихий, но разочарование в нём слышится слишком отчётливо, как приговор. Внутри что-то холодеет.

— Хорошо. Тогда вызывайте.

— Очередь. Квоты закрыты.

— Тогда подключайте административный ресурс, — говорю резче, чем собиралась, — Я сейчас же позвоню Герману Павловичу.

Оба врача переглядываются, и этого достаточно, чтобы внутри всё сжалось.

— Мы уже связывались, — осторожно говорит заведующий. — Буквально… минут десять назад.

Я замираю.

— И?

— Это не тот уровень решения. Без квот такие вещи не проходят. Даже при его возможностях.

Виктор Михайлович чуть мнётся, замолкает на секунду, и безнадёжно выдыхает:

— Нам прямо сказали, только в рамках системы.

Я смотрю на него, и впервые за весь разговор чувствую, как почва уходит из-под ног. Потому что если даже он…

Значит, вариантов действительно нет.

Виктор Михайлович стоит, как прибитый, а врач рядом, что молчал всё это время включается в разговор:

— Мы пытались. И даже, если найдётся лазейка, чтобы подключить административный ресурс… это не быстрый процесс.

Я усмехаюсь, глухо, неожиданно, потому что внутри поднимается злость на эту бюрократию и порой несостоятельность системы.

— А у нас есть время?

Он не отвечает.

И это тоже ответ.

Я смотрю на девочку, на её руки, на лицо. Сердце больно сжимается при осознании нашей беспомощности. Переминаюсь с ноги на ногу, рука непроизвольно поглаживает лоб вынуждая меня думать, искать выход. И в этот момент накрывает сразу.

Господи!

Что за напасть такая?!

Столько всего навалилось. И всё разом.

Отец — там, за стеной, будто уходит у меня из рук. Здесь — ребёнок, у которого почти нет времени.

И я между ними. С пустыми руками. Без единого рабочего выхода.

Отец.

Девочка.

Сроки, которых почти нет. И это давит так, что становится трудно дышать.

Я стою, не зная, за что ухватиться. На какой-то миг замираю, чувствуя, как в груди всё начинает сбиваться в один тяжёлый, бесполезный ком. Ещё немного, и меня просто накроет паника.

Начинаю цепляться за любую соломинку.

У отца в прошлом были не только деньги, но и связи.

— Частно? — тихо спрашиваю в надежде на спасение.

— Это возможно, — осторожно говорит второй врач, — Но…

— Но? — я даже перестаю моргать, вся во внимании.

— Это дорого. Очень. И такие решения быстро не принимаются. Особенно с привлечением специалистов такого уровня.

Я медленно киваю, чувствуя, как пальцы сами сжимаются сильнее, чем нужно. Слишком знакомая формулировка.

«Не сейчас».

«Не быстро».

«Не факт».

Отчаянный вздох вырывается из меня с ощущением полного провала. Я отвожу взгляд. И в этот момент слышу:

— Если только через инвесторов проекта…

Фраза звучит, как будто, между прочим, но попадает в самую цель.

Я замираю.

— Что?

Заведующий будто не сразу понимает, сказал ли лишнее.

— У них есть ресурсы. Контакты. Возможность привезти специалистов быстрее, чем через систему.

Я не спрашиваю, кого он имеет в виду. Мне это и не нужно. Я уже знаю. Достаточно хорошо знаю.

Я снова смотрю на девочку, снова на мониторы.

Взгляд опускается ниже, и я смотрю на свои руки. Пальцы сжимаются сами собой. Внутри поднимается что-то тяжёлое: сопротивление, злость, страх.

И ещё что-то.

Гораздо хуже.

Я делаю вдох. И медленный, долгий выдох.

— Сколько у нас времени? — спрашиваю тихо.

— Часы, — отвечает он после паузы. — Может, сутки. Но не больше.

Я закрываю глаза. Всего на секунду, но этого хватает. Когда открываю, внутри уже нет колебаний.

Только решение.

— Подготовьте всё, что можно без хирурга, — поворачиваюсь к врачам, и говорю спокойно, — Анализы, расчёты, всё, что потребуется для операции.

— Хорошо, — облегченно говорит Виктор Михайлович и протягивает мне папку, — Мы как раз рассматривали этот вариант и готовили отчёт.

— Я сама с ним поговорю, — решительно заявляю в этот момент и благодарно киваю за их оперативную работу, — Немедленно.

Разворачиваюсь, и иду к выходу. С папкой в руках и твёрдым намерением сделать всё возможное для спасения девочки. Шаги мои ровные, уверенные. Даже слышу, как каблуки чётко отбивают ритм, слишком звонко для мягкого ковра. Или это просто стук сердца эхом отдаётся в ушах.

Я не знаю.

Потому что сейчас, не это важно.

Не страх, не волнение, не тревога. А отчаянное желание не упустить единственный шанс для девочки-сиротки, за жизнь которой некому бороться кроме нас, врачей.