История Ирэн 1. Отрицание

«А Пелагея-то не так проста, — подумала Ирина, — и грамоте обучена».

***

На следующее утро Ирина стала собираться в деревню. Деревень оказалось две: одна — Кротовка, и вторая — Отрада.

Кротовка была побольше, там было шестьдесят девять дворов, а вот Отрада оказалась совсем маленькой — всего на двадцать дворов.

Рано утром приехал староста из Отрады, привёз творог, яйца и молоко. Ирина и в прежней жизни вставала рано, а здесь пока дом не отмыт, ей и совсем не спалось. Поэтому старосту встретила… барыня.

В отличие от Порфирия, этот был постарше, помельче, и Ирине показалось, что честнее. Назвался Емелей. Ирина еле сдержалась, чтобы не пошутить на тему, а где его печка, ну или щука.

Пелагея снова всем своим видом показывала, как она недовольна, что мало привозят.

Староста не стал оправдываться, только сказал:

— Осталось у нас всего четыре коровы, остальных пришлось под нож, урожая-то почти не было, кормить нечем.

— А что с урожаем? — Ирина ничего не понимала в сельском хозяйстве, но рассчитывала, что её знания как-то могут пригодиться.

— Засуха была, барыня, и вспахать совсем не получилось, соха землю не пробивала.

— Соха, это такая деревянная рогатина? — Ирина подумала, что баронессе позволительно не знать, как выглядит соха.

Оказалось, что да, и Ирина поняла, что вот оно! Она точно знала, какое изобретение в её прежней реальности сдвинуло сельское хозяйство. Это был стальной плуг. С появлением плуга землю стали нормально пахать, и урожайность резко возросла.

Но каждая идея приносила только больше вопросов. А сталь здесь вообще льют?

В итоге Ирина напросилась со старостой в Отраду.

Деревня располагалась гораздо ближе, чем Кротовка, и Ирина подумала, что обратно прогуляется пешочком. Всего-то три версты, около трёх километров, как Ирина перевела вёрсты в привычную систему. Заодно тельце потренировать, а то вяленькое какое-то.

***

Деревня Ирине понравилась. Домики были небольшие, но аккуратные. У старосты дом был побольше, и Ирина увидела, что две коровы из четырёх принадлежат ему.

Когда они вместе обошли деревню, Ирина поняла, что не так всё плохо, как старосты утверждали. Надо бы, конечно, ещё взглянуть на Кротовку, но здесь во всех домах было тепло, больных не замечено.

После прогулки пошли в дом к старосте. Сухонькая вёрткая жена старосты накрыла на стол, и Ирина с удовольствием поела каши с мясом, да ещё и квашеной капустки. Настало время поговорить.

— А что, Емеля, есть в деревне женщины, которые могут завтра с тобой в барский дом поехать? Мне надо, чтобы дом отмыли, перестирали всё.

— Есть конечно, а сколько надо?

— Вези всех, кто есть, на месте разберёмся, — ответила Ирина, а про себя подумала: «Можно подумать, я знаю, сколько надо! Там, может, и трое справятся, а может, и десятерым работы хватит».

Дальше разговор пошёл про нужды деревни.

— Ты говорил, что коров режете, потому как корма нет. А сколько надо купить корма, чтобы коровы выжили? — Ирина надеялась, что Емеля скажет правду.

— Зерна нужно пудов десять, будем мешать с сеном и тогда до весны дотянем, — староста ответил, недоверчиво посмотрел на Ирину и добавил: — Такое количество может и в половину империала встать…

«Ничего себе у них расценки», — подумала Ирина, но вслух строго сказала:

— Деньги я дам, но чтоб все коровы выжили! Завтра приедешь, привезёшь женщин и получишь деньги на закупку зерна.

Староста порывался Ирину довезти, но она отказалась. Было ещё светло и не сильно морозно. Солнце, правда, уже скрылось за тучами, но пока ехали, дорога показалась ей наезженной, идти будет легко.

***

По ощущениям, Ирина прошла половину, может, чуть больше, когда поняла, что ноги замёрзли невыносимо. Местная барская обувь явно не была предназначена для пеших зимних прогулок. Да ещё начал идти снег, поднялся ветер и, как назло, задувал прямо в лицо.

Ирина прошла ещё немного, но нетренированное тело баронессы Виленской оказалось слабым, и вскоре она осела в снег прямо на дорогу, понимая, что больше идти не может.

Она ещё подумала: «Надо же, как глупо, умереть в своём мире, возродиться в этом и через пару дней замёрзнуть в одной версте от дома…»

Глаза закрывались, Ирина тщетно боролась с собой, чтобы не заснуть. Ветер усиливался, и ей казалось, что звуки вьюги напоминают звон колокольчика…

Глава 5

— Да что же вы так, барышня, разве ж в наши зимы можно пешком-то ходить, да ещё и не в валенках!

Ирина постепенно приходила в себя. Когда звон колокольчика стал ближе, она даже подумала, что это и есть галлюцинации, благодаря которым замерзающий человек не испытывает мучений. Но вскоре, когда её начали тормошить, и ей удалось открыть глаза, увидела над собой добродушное круглое лицо.

Мужчина легко, словно пушинку, поднял её и перенёс в возок.

— Куда вы шли, барышня?

Ирина тщетно пыталась ответить, но замёрзшие губы не слушались.

Мужчина сам начал размышлять:

— Уж не к Лопатиным ли?

Она кивнула.

Мужчина вгляделся ей в лицо.

— Уж не дочка ли Леонида Александровича?

Ирина снова кивнула, и на этот раз ей удалось выговорить:

— С-спасибо.

— Ладно уж, поехали, до вас-то ближе, а то как бы не обморозилась.

Пока ехали, Ирина рассмотрела мужчину. Высокий, мощный, немного грузный, но не толстый. Лицо добродушное, видимо, благодаря круглой форме и большим пышным усам с бакенбардами. Шапку мужчина внутри возка снял и оказалось, что он лысоват. По возрасту Ирина дала бы ему лет сорок пять.

— Помещик Картузов Иван Иванович, — представился мужчина.

«Картузов», — Ирина вспомнила, откуда слышала эту фамилию. Пелагея говорила, он чай подарил.

— Ирэн Виленская, — почему-то представилась она фамилией мужа.

— А ты, дочка, с мужем приехала или одна? — отвлекая её разговором, помещик Картузов ловко снял с Ирины промокшие сапоги, и она почувствовала, как замёрзшие ноги заломили, начав отогреваться.

— Потерпи, дочка, сейчас доедем. Это хорошо, что я мимо вашей деревни поехал, мне там деревщик ваш одну штуку обещал сделать, да запил, подлец.

Мужчина продолжал говорить, а сам, надев толстые варежки, растирал Ирине стопы. Делал он это как доктор, безо всякого подтекста, да и вид у Ирины был довольно жалкий. Она молчала, терпела боль и думала, что чувствует себя отвратительно. Только бы не заболеть, здесь наверняка ещё никаких антибиотиков не придумали.

Ей было так жаль себя, что она подумала:

«Что ж такое?! Я, самостоятельная, деловая — и так переоценила свои возможности. Всё-таки сложно привыкнуть к тому, что у тебя другие ресурсы: тело чужое, ты его не знаешь, и это твоя слабость. Но как же трудно осознать и принять, что ты больше не Ирина Лопатина — удачливая и молодая предпринимательница. Ведь что такое — тридцать два в двадцать первом веке? Самый прекрасный возраст! Уже есть и опыт, и красота, и деньги, если ты не полная дура. А Ирина дурой не была.

Здесь же ты Ирэн Виленская-Лопатина, никому не нужная нищая баронесса. Немного рыхлая, по местным меркам не очень молодая. Тебе двадцать шесть, а замуж выдали ещё в шестнадцать, да с ворохом нерешённых проблем».

Подъехав к дому Лопатиных, помещик Картузов снова подхватил Ирину на руки и внёс в дом.

Сразу послышалось оханье Пелагеи, прибежали мальчишки, и даже пришаркал дед Афанасий, который с появлением Ирэн вместо тулупа — всё-таки в доме было достаточно прохладно — стал надевать камзол, который, надо сказать, выглядел не лучше тулупа, потому как был достаточно старым.

У Пелагеи стояла горячая вода, поэтому Ирину быстро отправили в ванную отогреваться. Воды хватило только на то, чтобы пропарить ноги. К счастью, Ирина себе ничего не отморозила.

Когда она переоделась в сухое и вышла в кухню, там за столом сидел Иван Иванович, которого Пелагея поила чаем, и они продолжали разговор, начатый до прихода Ирины.

— Вот так теперь мы и живём, Иван Иванович, — закончила фразу Пелагея.

— И что, совсем не выходит? — спросил Картузов.

— Это вы о ком? — поинтересовалась вошедшая Ирина и поспешила остановить Картузова, который попытался встать с её появлением. — Сидите, сидите, Иван Иванович, я тоже присяду.

— Да про батюшку вашего рассказываю, барыня. Совсем ведь человек себя губит, — Пелагея достала платок и промокнула глаза.

— Плохо дело, когда у человека нет интереса никакого, — проговорил Картузов, прихлёбывая чай из блюдца.

Ирине было интересно, чем занимается помещик, и она решила воспользоваться его фразой:

— А у вас какой интерес, чем вы занимаетесь, Иван Иванович?

— Да понятно, чем. Несколько деревень пашут, сеют, а вот мой сердечный интерес — это литейная мастерская.

У Ирины даже руки задрожали от радости. Надо же, какое совпадение, ведь только с утра думала о том, что нужна литейка — и вот, пожалуйста!

Вслух сказала:

— Надо же, как интересно — литейная мастерская! А что вы там льёте, по какой техн… Как это происходит, можно ли будет посмотреть?

И как любой человек, с которым начали говорить о его любимом деле, Картузов улыбнулся и добродушно ответил:

— Отчего нельзя, конечно можно! Вот завтра и приезжайте, может, батюшку вытащите. Когда-то ведь мы с ним дружны были, — на этих словах Картузов загрустил.

Потом он засобирался. Уже на выходе повернулся к Ирине и сказал:

— Ирэн Леонидовна, если что надо будет, сообщите, не стесняйтесь, — и ушёл.

— Хороший мужчина, — сказала Пелагея, когда за помещиком закрылась дверь. — Только чудной.

— Почему чудной? — удивилась Ирина. Ей как раз, наоборот, было очень комфортно общаться с Картузовым, который если и знал историю, произошедшую с дочкой Лопатина, то ни словом не дал понять об этом.

— Все деньги ведь на свою литейную мастерскую тратит, — укоризненно заметила Пелагея. — Вот поедете к нему завтра, увидите, везде у него руда, всё завалено. Я вот слышала, что супружница его иногда сильно ругается. А дети из столицы вообще редко приезжают.

Перед сном Ирина пошла к мальчикам. Она ещё не видела, где они всё время прячутся, и обрадовалась, когда поняла, что у мальчишек в комнате достаточно чисто.

«Наверное, Пелагея постаралась», — с благодарностью подумала Ирина.

Помещение было просторным и хорошо протопленным, у каждой стены стояло по кровати. В соседней комнате была устроена игровая и учебная. В одной половине стоял большой стол, которого явно хватало на двоих, в другой — раскиданы какие-то деревянные детали. На полках, приделанных к стене, лежал настоящий барабан и деревянные мечи или сабли.

Мальчики уже были в кроватях. Ирина подошла к каждому, поцеловала в лобик, отметив, что головки чистые, и подумала, что надо бы им книжку почитать или сказку рассказать. Но сегодня у неё уже сил не было, поэтому она пожелала братьям спокойной ночи и пошла к себе.

— Вот спасибо Пелагее! — комнаты Ирэн тоже были отмыты, бельё на кровати явно было чище, чем то, на котором Ирина спала в первую ночь.

Настроение сразу поднялось, да ещё согревала мысль, что завтра она увидит литейку, и тогда можно будет начать делать то, что принесёт доход. Может, и отец Ирэн с ней поедет, всё-таки — к старому другу.

***

Утром Ирина не смогла встать. Глаза не открывались, горло саднило нещадно. Голова раскалывалась от боли.

Она лежала, и от злости на ситуацию у неё текли слёзы. Всё-таки заболела!

«Вот же ты, Ирэн, тушка рыхлая, иммунитета никакого. Ой, как же плохо-то!» — думала она и злилась.

Вскоре прибежала Пелагея.

— Ой, батюшки, барыня, вы же вся горите, никак лихорадка. Ой, доктора бы надо!

Ирина попыталась встать, но Пелагея не дала.

— Лежите, лежите, сейчас я Афанасия снаряжу, поедет в город за доктором, — голос у Пелагеи был испуганный, видимо, лихорадки тут боялись.

Доктора привезли через три часа. Ирина к этому времени успела вспотеть после отвара, которым её напоила Пелагея. Вкуса она не чувствовала, но, похоже, это была малина.

Доктора она услышала ещё из коридора:

— Вы понимаете, что если вы меня просто притащили к нервической дамочке, то я всё равно с вас возьму полную плату? У меня там настоящие больные без помощи, — раздавался громкий бас.

Ирина уже представила себе этакого пожилого, в очках, толстого, грузного дядьку в белом халате. Но доктором оказался достаточно молодой, не старше тридцати, как показалось Ирине, человек. Ростом высокий, не худой, скорее, жилистый, с длинным худым лицом, на котором был выдающегося размера и длины нос. Одет мужчина был в двубортный камзол с коротким, до пояса, верхом, открывающим светлые брюки из какого-то тёплого материала. Сзади камзол был длинным, почти до колен.

«Надо же, местный Сирано*, да ещё и модник. Вот интересно, он руки-то помыл?» — сквозь пелену головной боли подумала Ирина.

*(Сирано де Бержерак — герой пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак». Имя Сирано стало нарицательным для обозначения человека с огромным носом).

Доктор был серьёзен, видимо, специально, чтобы казаться старше. Посмотрев на Ирину и оценив её замученный вид, заговорил неожиданно доброжелательно:

— Путеев Николай Ворсович, глава уездной больницы. Сейчас посмотрим, барышня, что с вами.

Вместе с доктором в комнату вошёл и отец Ирэн. Выглядел он всё таким же неаккуратным стариком, но был одет в камзол и брюки. На лице у него замерло выражение тревоги.

«И как он будет меня осматривать? Как они вообще раньше делали осмотры?» — вяло подумала Ирина.

Всё оказалось гораздо прозаичней. Доктор взял её за руку и нащупал пульс, после помог приподняться и занять сидячее положение, слегка наклонив Ирину вперёд, после чего прислонился ухом к её спине.

Наконец, Ирина услышала стандартное и до боли знакомое:

— Дышите, вдохните глубже, задержите воздух, выдыхайте, дышите обычно.

Ей было неприятно, что к её влажной от пота спине, пусть и через плотную сорочку, в которую её переодела Пелагея, прислоняется молодой мужчина.

«У них что, нет стетоскопа?» — предприниматель внутри Ирины «потёр руки».

Она, конечно, слабо себе представляла, как сделать эту трубочку. Но кто же в детстве не играл в Айболита и не пользовался детскими деревянными или пластмассовыми трубками-стетоскопами? Ирина вот играла, и подумала, что сделать деревянную трубочку, может быть, и несложно.

Наконец, доктор отпустил Ирину, и Пелагея помогла ей снова откинуться на подушки. А доктор улыбнулся, отчего лицо его вдруг стало почти юным, и сказал:

— Грудной болезни нет, я не услышал. А вот сильнейшая простуда есть, надо лечить. Я вам, сударыня, выдам порошки, будете разводить и пить три раза в день.

Ирина нашла в себе силы спросить:

— А что за порошки? — и удивилась, что голос хрипел как у курильщика со стажем.

— А вы, сударыня, в медицине разбираетесь? — снова сделал строгое лицо Николай Ворсович. — Ваше дело пить порошки и выздоравливать, — совсем уже постным голосом произнёс он.

Ирина подумала: «Ну погоди, двоечник, вот поправлюсь — я к тебе со стетоскопом приду, тогда посмотрим, кто из нас в медицине разбирается!»

Но вслух ничего не сказала. Решила, что кровопусканием не занимаются — и то хорошо!

— Если вы так переживаете, то это хина с серебром, очень эффективное средство от лихорадки, — перед тем как уйти, доктор всё-таки снизошёл до ответа.

— Главное, что не свинец, — прохрипела Ирина, заслужив странный взгляд от Путеева.

Доктор собрался, и перед тем как окончательно попрощаться, сказал, чтобы его просто так не вызывали, если только совсем худо будет. А по выздоровлении попросил приехал к нему в уездную больницу на осмотр.

Вместе с доктором из комнаты исчез и отец Ирэн.

«Так странно, — думала Ирина. — Вроде неравнодушен к судьбе дочери, или это Пелагее удалось его заставить поехать за доктором?» — с этими мыслями она и провалилась в тёмный тяжёлый сон.

Ей снова снилась Ирэн. Она находилась в той комнате, где Ирина впервые увидела её, когда той принесли письмо. Но в этот раз Ирэн сильно плакала и кричала на мужчину. Лица мужчины видно не было, он стоял вполоборота, но и профиль его сложно было рассмотреть. Высокий блондин, на нём была военная форма, ну или что-то очень похожее.

Лицо Ирэн некрасиво покраснело, но она не делала попыток успокоиться. В конце концов, видимо, мужчине надоело, он развернулся и вышел, а Ирэн схватила со стола стоявшую там красивую вазочку и бросила её вслед ушедшему мужчине.

Глава 6

Москов. Кремль

— Я их ненавижу! Старые ослы! — император еле сдерживал возмущение.

Александр III был человеком молодым. Родители не готовили его к трону, он был вторым сыном императора Романова и готовился к военной службе. Но его брат Николай, первенец императора и наследник престола, во время путешествия по заграницам заболел и скоропостижно скончался. Поэтому Александру пришлось резко менять образ жизни и переучиваться.

Гибель родителей в результате теракта стала для Александра трагедией не только как для сына, но и как для человека, которому пришлось взвалить на себя ответственность за огромную империю в двадцать шесть лет. Самому Александру пришлось срочно жениться, причём женился он на бывшей невесте брата, данцигской принцессе Деймаре, в Стоглавой получившей имя Мария.

Но несмотря на обстоятельства их женитьбы, в браке Александр был счастлив, жену свою и детей нежно любил, и она отвечала ему тем же. Марию не интересовала власть, но она была от природы ревнивой и постоянно ревновала мужа, хотя поводов ей он не давал, наоборот, старался лишний раз порадовать жену, советовался с ней и прислушивался к её мнению.

Внешностью император пошёл в мать, роста был среднего, лицо круглое и улыбчивое. Он был ровесником барона Виленского, тоже тридцать четыре года.

У человека, плохо знакомого с императором, могло возникнуть ощущение, что он довольно мягок на характер, но на самом деле император Александр был настоящим политиком — умным, проницательным и жёстким, когда это необходимо.

Только что закончилось заседание Государственного Совета Стоглавой империи. Барон Сергей Михайлович Виленский делал доклад на тему изменения государственной системы образования. Сейчас к техническому образованию допускались только дворяне, но барон верил, и император его поддерживал, что Стоглавая империя теряет много талантов и среди крестьянских детей.

Главный противник Виленского, князь Ставровский Константин Петрович, ухмыляясь в ответ на речь барона, саркастично высказался:

— Сейчас мы их научим, а потом они к нам свататься придут… Вы бы лучше, барон, в семье порядок навели, а потом на государство посягали.

— Это ведь он специально сказал, — продолжал говорить Александр, когда он и Сергей Виленский вышли из зала Совета и перешли на закрытую территорию Кремля, где находились личные покои императора и его семьи. — Специально, чтобы лишить тебя преимущества! Вот же паук, и половину Совета за яйца держит. Все сидят и вякнуть боятся, при отце он так себя не вёл.

— Твой отец, Алекс, во многом потакал Ставровскому. Вспомни, он тоже не поддерживал реформации, — барон старался говорить спокойно, но внутри тоже всё кипело. Хотелось вернуться и набить морду Ставровскому.

— Надо тебя женить, — вдруг сказал император, и Виленский удивлённо застыл, не понимая, что могло привести всегда разумного Александра к такому выводу.

— Мы подберём тебе невесту, за которой будет стоять фигура не меньшая, чем князь Ставровский, и «прижмём» паука. Пусть тогда попробует насмехаться! — Александр довольно улыбался, найдя, как ему казалось, шикарный выход. Он был другом Сергея Виленского ещё с детских лет, но в большей степени он был императором, и сейчас хотел, чтобы друг стал сильнее, потому как это усилит и его личную позицию.

— Алекс, я не готов…

— Погоди, не отказывайся. Походишь полгода в помолвке, привыкнешь к этой мысли, да и, может, девица тебе понравится.

— Но, Саша…

Император не хотел слушать никаких но, и барон получил список девиц и приказ до конца недели определиться с кандидатками.

***

Только на пятый день Ирина проснулась и поняла, что у неё ничего не болит. Она кряхтя выбралась из пропахшей потом кровати, накинула халат, валенки, которые появились у неё в комнате, после того как помещик Картузов принёс её всю мокрую домой, и побрела вниз. Ей хотелось вымыться, ну или, на крайний случай, просто умыться.

Спускаясь по лестнице, Ирина обратила внимание на то, что стало гораздо чище и даже светлее. Откуда-то снизу раздавался голос Пелагеи, которая командовала, как генерал на плацу:

— Вы трое — на чердак! Разобрать и вымыть. А ты давай иди баню заканчивай! Вот барыня выздоровеет, она с вами разберётся со всеми, ишь, лентяи!

Ирине даже весело стало, так уверенно от Пелагеи прозвучало, что «барыня со всеми разберётся». Пришлось соответствовать.

Как могла, она выпрямила спину, сделала «переговорное» лицо и степенно стала спускаться по ступеням. Вынырнувшие со стороны кузни три бабы с вёдрами даже отшатнулись и стали сгибаться в поклонах, когда увидели Ирину.

«То-то же, — подумала она. — Видимо, нельзя здесь быть добренькой, только «кнут и пряник» вместе работают, а доброту за слабость воспринимают».

Насколько Ирина помнила из истории и произведений того же Чехова*, люди сопротивлялись жестокости, а строгость ценили, доброту воспринимали как слабость, и часто это приводило к трагедии. Кто похитрее, начинали обманывать, и в результате разочарованный помещик был вынужден или применять наказание, или получал разорение, как в рассказе Чехова «Моя жизнь».

Ирине даже запомнилась такая фраза: «Пока наши отношения к народу будут носить характер обычной благотворительности, до тех пор мы будем только хитрить, вилять, обманывать себя, и больше ничего. Отношения наши должны быть деловые, основанные на расчёте, знании и справедливости». **

*(Имеется в виду Антон Павлович Чехов, русский писатель).

**(Ирина сильно сокращает фразу из рассказа А.П. Чехова «Жена»).

В этой реальности ещё существовало крепостное право, и Ирина пока не разобралась, что и как. Но в тех двух деревнях, которые принадлежали её отцу, жили крепостные помещика Лопатина. Одного Ирина не могла понять: как, имея две деревни на сто пятьдесят душ, можно было довести себя, семью и дом до состояния практически нищеты, с точки зрения аристократии? И с этим ей предстояло разобраться.

Пелагея, увидев её, опять заохала и засуетилась. Кроме Пелагеи, на кухне была ещё одна женщина помоложе, одетая чисто, с приятным, чуть полным лицом и румянцем на щеках. Волосы женщины были убраны под платок.

— Это наша кухарка теперь, Акулина, — представила новое лицо Пелагея.

— Ой, да скажешь, тётя Пелагея! Какая же я Акулина? Акулька я, барыня, — заулыбалась Акулина, и щёки её покраснели ещё больше, и на них появились ямочки.

На кухне вкусно пахло, и это подсказало Ирине, что с Акулиной Пелагея не ошиблась.

Пока Ирина болела, Пелагея с её предыдущего одобрения и выданных денег развернула бурную деятельность по ремонту и уборке дома. Наняла слуг, девок для работы горничными, кухарку, конюха, прачку, швею, дворовых мужиков. Мальчишкам справила новую одежду, да и одежду для слуг обновили. Оказывается, раньше в поместье Лопатиных у слуг в доме была «служебная» одежда, которая за ненадобностью валялась в кладовке, откуда Пелагея её и вытащила.

Когда после сытного и вкусного завтрака Пелагея отчитывалась Ирине, та поражалась, сколько же энергии в этой немолодой женщине.

«Да, непроста ты, Пелагея», — задумалась Ирина и вздрогнула, когда услышала, что та только что ей сказала про какие-то налоги.

— Какие налоги? За что? — спросила Ирина.

— Так вот бумагу привезли, пока вы болели, барыня, — ответила Пелагея и передала Ирине плотный лист, на котором было довольно много написано с какими-то завитушками.

Присмотревшись, Ирина разобрала, что язык русский, но слишком много букв в словах, словно специально добавленных, чтобы из них завитушки выкручивать. Но самое важное она поняла, как только увидела, и это была цифра в пятьдесят золотых монет, под которой стояла гербовая печать с изображением короны. Позже Ирина выяснила, что налог этот был подушный, за каждого принадлежащего крестьянина требовалось оплатить. Расчёт включал разные суммы за взрослых и детей, за семьи и за бездетных.

Пока у Ирины не было ни сил, ни желания с этим разбираться, но мысль, а не слишком ли большая сумма, ей в голову пришла.

— Пелагея, сколько у нас денег осталось из того кошеля?

— Много, барыня. Я и Емельке на зерно выдала, как вы сказали, на уборку и слуг немного потратила, доктору заплатили. Вот всё записано, — с этими словами Пелагея протянула Ирине тетрадку, в которой действительно были записаны все расходы.