Внушить надежду

- А мой папа подходящий?

Я чуть не поперхнулся чаем. Майя рассмеялась.

- Твой папа очень хороший. Но мы только коллеги.

- Пока, сказал Вий многозначительно и убежал проверять, как там лазанья.

Робот подал ужин в шесть вечера. Лазанья, салат из свежих овощей, хлеб, который я испёк сам (Вий помогал месить тесто). Майя с удивлением посмотрела на хлебную корзину.

- Ты печёшь?

- Иногда. Это рецепт моей мамы. Робот помогает, но тесто я делаю руками.

Вий уже сидел за столом, нетерпеливо постукивая вилкой по скатерти. Я налил себе и Майе красного вина, Вию – яблочного сока.

- Можно я скажу тост? – попросил Вий.

- Давай.

-За то, чтобы у нас всегда были гости! И чтобы папа больше не грустил по вечерам.

Майя подняла бокал. Я тоже.

- Хороший тост, – сказала она.

Лазанья удалась. Вий уплёл свою порцию за пять минут и попросил добавки. Робот подал вторую. Майя ела медленно, с видимым удовольствием.

- Ты программируешь робота сам? – спросила она.

- Да. Научился, когда родился Вий. Нужно было готовить, стирать, убирать, а времени не хватало.

- А сейчас?

- Сейчас он почти член семьи.

- Я хочу такого же, – вздохнула Майя.

- Подарю на Новый год.

Она засмеялась. Вий тоже, хотя не понял шутки.

После ужина Вий ушёл играть в свою комнату. Мы с Майей остались на кухне. Я заварил свежий чай, она смотрела в окно, где уже темнело.

- Ты любил свою жену? – спросила она тихо.

- Очень.

- Тяжело было остаться одному с ребёнком?

- Первые годы - да. Я не знал, как менять подгузники, как укачивать, когда он плакал по ночам. Клэр всё делала. Она была волшебницей.

- Волшебницей?

- Да. Она умела превращать обычный день в праздник. Обычный бутерброд с сыром в сказку. Я до сих пор не понимаю, как. Майя молчала. Я рассказывал дальше.

- Она узнала о болезни, когда Вию было полтора года. Сказала мне: «Я успею его научить говорить». И успела. Его первое слово было «мама». Она заплакала от счастья.

- Ты её навещаешь?

Я понял, что она спрашивает о могиле.

- Да. Каждую неделю. Беру Вия, цветы. Он собирает камешки возле надгробия. Говорит, что мама любила блестящие.

- А ты?

- Я просто стою. Молчу. Думаю.

- О чём?

- О том, что она была права. Жизнь короткая. Не надо тратить время на глупости.

Майя положила свою руку на мою. Я почувствовал тепло её пальцев - шершавых, с коротко стриженными ногтями, без колец.

- Она бы хотела, чтобы ты был счастлив.

- Я знаю.

Мы сидели так минуту. Потом она убрала руку, встала.

- Мне пора. Лео ждёт.

Я проводил её до прихожей. Вий выскочил попрощаться.

- Приходите ещё! – крикнул он. – Мы будем печь печенье!

- Обязательно, – пообещала Майя.

Мы вышли на крыльцо. Вечер был тёплым, звёзд почти не видно город засвечивал.

- Спасибо за сегодня, сказала Майя. - Я давно так не гуляла.

- Тебе спасибо. Вий редко кого-то приглашает.

- Он замечательный.

- Да, это точно.

Она сделала шаг к калитке, потом повернулась.

- Блэк. Я хочу, чтобы ты знал. Ты не обязан быть один. Ты заслуживаешь счастья. Я не нашёлся, что ответить. Только кивнул.

Она ушла. Я смотрел, как её фигура тает в сумерках, пока она не скрылась за поворотом.

В доме было тихо. Робот мыл посуду, Вий уже спал. Я поднялся в свою комнату, сел на кровать. На тумбочке стояла фотография - Клэр с Вием на руках, он смеётся, она смотрит в камеру. Такая живая.

- Я не перестал тебя любить, прошептал я. Просто я хочу жить дальше.

Я лёг, закрыл глаза. В голове всё ещё была Майя, её улыбка, её голос, её пальцы на моей руке. Может быть, это начало. Может быть, нет. Но сегодня я чувствовал себя живым - впервые за много лет.

На другой стороне города Майя шла по освещённой улице, сунув руки в карманы. Она думала о Блэке. О том, как он рассказывал про Клэр. О том, как Вий сказал: «Мой папа подходящий». Она улыбнулась.

- Может быть, сказала она себе. Может быть.

Ночь укрыла город. Где-то в одном доме спал мальчик, который рисовал трёхногих людей. Где-то в другом – женщина, которая не знала, стоит ли верить в новое чувство. А между ними, на тёмных улицах, ветер нёс запах весны.

И это было только начало, думал я.

Мы выехали в семь утра. Солнце только поднималось над крышами домов, и тени от деревьев ложились длинными полосами на мокрый после ночного дождя асфальт. Вий сидел на заднем сиденье, пристегнутый, с рюкзаком на коленях. В рюкзаке - рисунки, сменная футболка и камень, который он нашёл в прошлый раз у бабушкиного дома. Он сказал, что камень скучает по своему месту.

Я не спорил. Дорога до Орегон-Сити занимала около четырёх часов, если без пробок. Я включил автопилот и откинулся в кресле. За окном потянулись пригороды, потом поля, потом леса. Вий молчал, смотрел на проплывающие сосны. Я смотрел на дорогу. Мама звонила вчера вечером.

Голос был тихий, какой-то прозрачный, как вода после фильтра. Она спросила, приедем ли мы. Не сказала «приезжайте», не сказала «жду». Спросила - будто проверяла, не забыли ли мы. Я ответил, что приедем. Она помолчала, потом сказала: «Хорошо. Я испекла пирог». Пирог она пекла всегда, даже когда сил не было. Я представлял, как она стоит у плиты, опираясь на стену, смотрит на тесто, которое не хочет подниматься. Пирог – это её последний разговор с нами.

Мы въехали в Орегон-Сити около одиннадцати. Городок маленький, с одной главной улицей, магазином хозяйственных товаров и церковью с облупившейся краской. Дома здесь старые, многие из тех, что строили ещё в прошлом веке.

Мамин дом - серый, с верандой, где висят горшки с геранью, которую она поливает даже зимой. Я припарковался у тротуара, выключил двигатель. Вий вылез первым, потянулся, посмотрел на небо.

- Тут пахнет по-другому, сказал он.

- Как в другом мире.

— Это просто деревья, ответил я. В городе их нет.

Мы подошли к крыльцу. Ступеньки скрипели. Я постучал, но дверь была открыта. Мама всегда оставляла её незапертой - ждала. Мы вошли. В доме пахло ванилью и лекарствами. Эти два запаха смешивались в странный коктейль, который я помнил с детства: сначала пироги, потом, когда отец заболел, таблетки. Теперь таблетки выигрывали.

- Бабушка! Крикнул Вий и побежал в гостиную.

Я пошёл за ним. Мама сидела в кресле у окна, укрытая пледом, который она связала сама лет двадцать назад. Плед выцвел, но она отказывалась его менять. В руках она держала чашку, из которой давно уже ничего не пила, просто держала, чтобы чем-то занять пальцы. Мама похудела. Лицо её стало острым, скулы выступали, под глазами залегли тени, которые не скрывала даже лампа с мягким светом. Волосы, когда-то густые и тёмные, теперь редкие, седые, собраны в пучок.

Она улыбнулась, но улыбка была как старая фотография - похожая на настоящую, но уже не живая.

- Приехали, сказала она тихо. Хорошо.

Вий обнял её, она погладила его по голове. Я видел, как её рука дрожит. Я сел на стул напротив, взял её свободную руку. Ладонь была холодной, кожа тонкой, как папиросная бумага.

- Как ты, мама?

- Живу, ответила она.

- Пирог на столе. Режьте, не ждите меня.

Вий уже убежал на кухню. Я слышал, как он открывает шкафы, ищет тарелки. Мама смотрела ему вслед, и в её глазах было что-то - не тоска, не радость. Примирение.

- Он вырос, сказала она.

- Совсем большой.

- Ему девять.

- Девять. А мне семьдесят. Семьдесят четыре, поправилась она.

- Я путаю.

Она часто путала. Цифры, имена, дни недели. Это все из-за развивающейся болезни. Иногда она звала меня именем отца. Я не поправлял - пусть думает, что отец рядом.

Вий вернулся с тарелкой, на которой лежал кусок пирога. Яблочный, с корицей, как в детстве. Кусок был неровный видно, что мама резала дрожащей рукой.

- Бабушка, ты же обещала научить меня печь! Сказал Вий, усаживаясь на пол рядом с её креслом.

- В следующий раз, ответила она.

- Обязательно.

Но мы оба знали, что следующего раза может не быть. Я смотрел на стены. На них висели фотографии в деревянных рамках. Чёрно-белые: мама молодая, с длинной косой, стоит у забора, улыбается. Папа в форме, с медалями, которые он никогда не носил, но на фото надел специально. Я в школе, с огромным портфелем, в очках, которые потом разбил. Клэр с Вием на руках — это фото я принёс сам несколько лет назад, и мама повесила его на самое почётное место. Время здесь остановилось.

Снаружи мир бежал вперёд, новые технологии, инфографы, города-человейники. А внутри этих стен всё было как пятьдесят лет назад: скрипучие половицы, запах ванили, тиканье часов на стене. Часы были механическими, с маятником. Мама заводила их каждое воскресенье.

- Как ты себя чувствуешь? Спросил я.

- Хорошо, она отвела глаза.

- Доктор сказал, что всё нормально.

Я знал, что она врёт. Доктор звонил мне на прошлой неделе и сказал, что мозг все слабеет, что лекарства уже не помогают, что нужно готовиться. Мама не хотела, чтобы я знал. Она всегда прятала боль, сначала от отца, потом от меня, теперь от Вия.

- Бабушка, а почему у тебя на стене веретено? Спросил Вий, указывая на странный предмет в углу.

— Это прялка, ответила она.

Моя бабушка пряла шерсть. Делала нитки. Потом вязала носки.

- А ты умеешь?

- Умела. Руки уже не те.

Она подняла ладони. Пальцы искривлены, суставы узловатые. Я вспомнил, как в детстве она вязала мне свитера - толстые, неудобные, с высоким воротом, которые я ненавидел. А теперь отдал бы всё, чтобы получить ещё один такой свитер.

Вий встал, подошёл к этажерке, где стояли книги. Старые, в твёрдых переплётах, с выцветшими корешками. Он вытащил одну, открыл, посыпалась пыль.

- Тут написано «Джейн Эйр», прочитал он.

- А что это?

- Роман, сказала мама.

- О любви. Я читала его, когда была молодой.

- А сейчас?

- Сейчас не вижу буквы. Мелкие.

Я знал, что дело не в буквах. Она просто устала читать. Устала жить. Но держалась ради нас - ради этих редких суббот, когда мы приезжали из своего города в её маленький мир. Время тянулось медленно. Мы пили чай из старых чашек с трещинами, ели пирог, разговаривали о пустяках, о погоде, о коте соседей, который повадился ходить к ней на веранду. Мама говорила, и голос её то крепнул, то угасал, как радиоволна за городом. После обеда Вий попросил показать ему старые фотографии.

Мама достала альбом - толстый, в кожаном переплёте, с золотым тиснением. Она листала страницы, называла имена тех, кого уже не было.

«Это дядя Джо, он умер от рака», «Это кузина Мэй, её сбила машина», «Это твой дедушка, он ушёл во сне».

Вий слушал, смотрел на лица, и я не знал, понимает ли он, что бабушка говорит о себе то же самое, только не вслух.

Я вышел на веранду. Стеклянная дверь скрипнула. Вечернее солнце золотило горшки с геранью, и в этой тишине городок казался вымершим. Ни машин, ни голосов, только птицы. Я подумал о том, что мама осталась здесь одна, потому что не хотела переезжать в город. Говорила, что город её убьёт. Теперь её убивало одиночество, но она не жаловалась. Когда мы собрались уезжать, уже смеркалось.

Вий обнял бабушку долго, уткнувшись ей в плечо. Она гладила его по спине, шептала что-то - я не слышал, что. Потом поцеловала в макушку.

- Приезжайте ещё, сказала она, глядя на меня. Глаза её блестели.

- Обязательно, ответил я.

Я знал, что это неправда. В машине Вий молчал. Он смотрел в окно, на убегающие назад деревья, поля, редкие дома. Я молчал тоже. Только включил радио, тихо, чтобы заполнить тишину.

Мама осталась на крыльце, маленькая, укутанная в плед, и махала рукой, пока мы не скрылись за поворотом.

- Пап, сказал Вий через час. Бабушка умирает?

Вопрос повис в воздухе.

- Стареет, ответил я. Мы все стареем.

- Я не хочу, чтобы она умирала.

Я посмотрел на него в зеркало заднего вида. Глаза его были мокрыми.

- Она будет жить, пока мы её помним, сказал я.

Это было единственное, что я мог сказать. Мы въехали в город, когда уже стемнело. Огни небоскрёбов, рекламные экраны, дроны доставки — всё это показалось мне чужим после дня в Орегон-Сити. Домашний уют, запах пирога, тиканье часов остались там, в мире, который умирает вместе с мамой. Робот встретил нас у двери, помог раздеться. Вий сразу ушёл в свою комнату - не ужинал, не просил включить телевизор. Я не звал его.

Я сел в кресло, посмотрел на телефон. Стоило позвонить врачу, спросить, сколько ещё. Я не позвонил. Боялся услышать правду. За окном светилась реклама инфографа - «Новые возможности для ваших детей!» и я подумал о маме, которая не умела пользоваться даже планшетом, но научила меня читать по буквам, держа за руку. Её знания были медленными, тёплыми, живыми. Не теми, что загружаются за секунду. Я закрыл глаза и увидел её на крыльце - маленькую, седую, машущую рукой. А потом я заплакал. Впервые за много лет.

В субботу утром я разбудил Вия затемно. Солнце ещё не встало, туман стелился по земле, и воздух был таким свежим, что хотелось дышать глубже, чем обычно. Я загрузил рюкзаки в машину - палатка, спальники, еда на два дня, термос с кофе, аптечка. Робот сунул в карман влажные салфетки и запасные носки.

- Мы правда переночуем в лесу? Спросил Вий сонно, кутаясь в куртку.

- Правда.

Давно обещал. Он улыбнулся и забрался на заднее сиденье. Я завёл двигатель, выехал на шоссе, когда только начинало сереть. Город спал, рекламные щиты мигали впустую, дроны доставки висели на зарядных станциях. Я свернул на трассу, ведущую к горам.

- Пап, а мы увидим медведя?

- Вряд ли. Они сейчас далеко.

- А волка?

- Волки людей боятся.

- А я бы хотел увидеть лося, мечтательно протянул он.

- Большого, с рогами.

- Увидим, если повезёт.

Я знал одно место - высокогорное озеро, куда ездил ещё с отцом. Там было безлюдно, вода ледяная, а в лесу водились грибы и брусника. Мы не были там три года, с тех пор как Вий подхватил простуду после купания. Теперь он окреп, и я решил, что пора. Дорога заняла три часа. Мы проехали городок с одним светофором, потом потянулись поля, потом лес – сначала молодой, с тонкими берёзками, потом старый, с огромными соснами, в которых что-то шумело и ухало. Вий прилип к окну.

- Тут как в сказке, сказал он.

- Да.

- Бабушка рассказывала, что в таких лесах водятся лешие.

- Бабушка много чего рассказывала.

- А ты веришь? Я помолчал.

- Верю, что в лесу надо вести себя уважительно. Не мусорить, не шуметь, не ломать ветки. А как назвать того, кто за этим следит не важно.