Внушить надежду

Даниэль Дюраль

Внушить надежду

Внушить надежду

Часть I до света.

Каждое дерево когда-то было семенем.

Каждая надежда – тишиной перед первым шагом

В начале этой осени я купил сыну велосипед, он был настолько рад. Никогда не забуду его улыбку, ту прекрасную не сползающую с его лица. Он катался в парке, по дорогам, под мостами - везде, даже дома у тетушки Мафы. После этого мы с Вием отправились домой, тетка сказала мальчишке учится хорошо, тот же в свою очередь не особо ее слушал.

Вий проскальзывал мимо низко растущих деревьев слегка наклонялся и срывал красивые пожелтевшие осенние листья. По дороге я встретил доктора Хальтера. Прошло уже столько лет после этой трагедии, но доктор Хальтер еще держится бодрячком.

- Вий, скорость сбавь! Кричал я ему, но тот не слушал. Он вообще у меня непослушный, мне пришлось бежать за ним.

Я купил ему этот чертов велосипед почти за половину от моей зарплаты, а он решил не слушать меня.

- Стой! Стой!

Вий повернул и тут же послышался грохот. Я подбавил темп, наверное, никогда так быстро не бежал. На дороге стояла машина такси, а из не вышел полноватый мужчина с густыми усами и разводил руками, а потом помог встать сыну.

— Это ваш сын? Говорил мужичок.

- Да, он вам ничего не помял?

- Нет, но он сам чуть не убился, следите за ним!

- Извините пожалуйста нас, не уследил.

Таксист сел в машину хлопнул дверью и быстро умчал. Вий же прятал от меня свою рану на ноге. Прижгу твою рану, когда домой придем, говорил я ему.

Мы возвращаемся под вечер. Вий идёт впереди, пинает камешки, останавливается у каждой лужи. Я несу сумку и улыбаюсь - день удался.

- Пап, а почему у людей только две ноги? Спрашивает он, не оборачиваясь.

- А сколько ты хочешь?

- Три. Или четыре. Как у стула. Стул же устойчивый.

- Стул не ходит, - говорю я, а если бы у тебя было четыре ноги, ты бы путался в них и падал. Да и штаны пришлось бы на четыре штанины шить.

- Ого! Он поворачивается, глаза горят.

- А можно?

- Можно, - серьёзно киваю, но сначала найди магазин, где такие продают.

Вий смеётся. Звонко, по-детски. Я давно не слышал этого смеха.

- Пап, а что вкуснее: солнце или луна?

- Я пробовал и то, и другое, — отвечаю я. — Луна как холодный сыр, а солнце — как пережаренный блин.

- Ты шутишь!

- Ничуть. В детстве я залез на самую высокую берёзу, откуда до луны рукой подать. Откусил кусочек. Не понравилось.

Он заливается хохотом, запрокидывает голову.

- А рыбы, пап, почему они не разговаривают?

- Потому что они дипломаты.

- Кто? Он сделал такую физиономию лица, самому смешно стало.

- Дипломаты. Боятся сказать лишнего. Представь: плавает рыба, а её спрашивают: «Как вода?» А она ответит: «Мокрая» - и сразу война.

Вий останавливается, смотрит на меня с восторгом.

- А если бы рыба сказала «сухая»?

- Тогда вообще катастрофа. Пришлось бы вызывать полицию.

- У рыб есть полиция?

- Конечно. Щуки. Они ходят в форме.

Он опять смеётся. Мы подходим к дому. Я открываю калитку, пропускаю его вперёд.

- Пап, говорит Вий, присаживаясь на ступеньки крыльца. - А что такое обещание? Это когда слова связывают???

- Обещание, это как верёвка, я сажусь рядом. Ты её завязываешь и сам решаешь, когда развязать. Но если развяжешь без спроса, верёвка обидится.

- Верёвки не обижаются.

- Верёвки - нет. А люди - да.

Он кивает, поднимает сухой листок, крутит его.

- Пап, а звёзды — это дыры в небе?

- С чего ты взял?

- Если посмотреть на одеяло с лампой внутри, то свет проходит сквозь дырочки. Так и звёзды — это свет с той стороны.

Я на секунду теряю дар речи.

- Может быть, тихо говорю я. Может быть, там, за небом, кто-то накрылся одеялом, а звёзды — это его фонарик.

- А вдруг он нас видит?

- Пусть смотрит. Мы ничего не прячем.

Вий встаёт, отряхивает штаны.

- Пап, а можно я лягу сегодня попозже? Хочу посмотреть, как звёзды двигаются.

- Можно, говорю я.

- Но завтра в школу.

- В школу не хочу.

- А кто будет задавать глупые вопросы учителям?

- Учителя не умеют на них отвечать, как ты.

Я чувствую, как что-то тёплое разливается в груди. Что-то такое что цепляет душу и распирает ее изнутри, в последний раз я чувствовал это когда Клэр прыгала мне на шею. Это было до свадьбы летом 2076 года. Отчетливо помню ее улыбку, ее грацию ее пение, когда она находилась рядом со мной. Она всегда мечтала улететь со мной и с Вием на Багамы, и я даже начал откладывать деньги, но увы этому не бывать.

- Спасибо, пап, — говорит он и бежит в дом. Я сижу на крыльце и улыбаюсь. У нас был хороший разговор. И завтра он снова спросит что-нибудь смешное. А я снова отвечу.

Настало утро, и я совсем забыл прижечь рану сыну, ну да ладно ничего с ним не случится.

Я захожу в офис ровно в 9.00 утра, как всегда, за три минуты до утренней синхронизации. Вестибюль встречает меня полумраком и запахом ионизированного воздуха – здесь работают мощные системы очистки, потому что стеклянные стены не открываются, а кондиционеры гонят одну и ту же стерильную смесь. Стены вестибюля живые: на них медленно текут сине-зелёные волны, датчики сканируют температуру тела, пульс, даже уровень стресса по микроколебаниям зрачков. Это называется «система заботы о сотрудниках», но на самом деле она просто следит, чтобы никто не пришёл на работу пьяным или в депрессии. Если твой уровень кортизола зашкаливает, турникет не откроется - отправят домой, в принудительный отпуск. Со мной такого не было ни разу. Я слишком хорошо умею притворяться спокойным. Сканер у турникета лениво пикает, считывая сетчатку моих глаз. Голос из динамика - синтетический, но с интонациями заботливой секретарши – произносит: «Доброе утро, Блэк. Сегодня 14 октября. Ваше расписание сдвинуто на пятнадцать минут. «Приятной работы». Я киваю, хотя вокруг ни души. Потому что внутри этих стен всё равно кто-то смотрит - камеры в каждом углу, датчики движения, тепловизоры под потолком. Я привык.

Мы все привыкли. Когда технологиям платят за то, чтобы они нас охраняли, они заодно следят за каждым чихом. Это называется «баланс безопасности и конфиденциальности». На деле баланс давно сместился в сторону первой. Мой кабинет находится на седьмом этаже, седьмой отсек в ряду «Бета». Семь - моё число. Я не суеверный, просто так сложилось: когда меня принимали на работу, свободной оказалась только эта ниша. Пять лет я сижу в этом кресле, пять лет смотрю в одни и те же голографические экраны. Иногда мне кажется, что это что-то значит. Чаще - что не значит ничего.

За дверью пахнет озоном и перегретым пластиком. На моем столе терминал, два голографических экрана, папка с распечатками на настоящей бумаге. Я единственный в отделе, кто пользуется бумагой, меня за это дразнят. «Блэк, ты как из двадцатого века», говорит моя соседка Майя (у неё ниша под номером шесть, через перегородку). А я отвечаю: «Бумага не глючит, бумага не разряжается, бумагу не взломают». Она смеётся. Но я знаю, что в чём-то прав. Когда весь мир уйдёт в цифру, останутся те, кто хранит информацию на физических носителях. Я буду среди них. Или, скорее всего, меня уволят раньше.

Я сажусь в кресло, и оно тут же подстраивается под мою спину, под мои ноги, под угол наклона головы. Это кресло стоит бешеных денег, но корпорация закупила их для всех инженеров, чтобы повысить продуктивность. Кресло помнит меня. Оно скрипит, когда я откидываюсь назад – ровно через три секунды после того, как я касаюсь подлокотников. До боли знакомый скрип, как у старой двери в доме моего детства. Того дома, где деревья были настоящими, а не синтетическими, и воздух пах землёй, а не озоном. Хорошо.

Сегодня у меня есть одна идея. Я вынашивал её три месяца. Записывал по ночам в бумажный блокнот, перепроверял расчёты на домашнем терминале, спорил сам с собой за утренним кофе. Дело вот в чём: наши нейросенсоры, которые мы устанавливаем на промышленные линии, дают сбой на высоких частотах. Это известная проблема, о которой все знают, но никто не хочет решать, потому что стандартное решение – добавить фильтр, что снижает скорость обработки сигнала на семь процентов. Семь процентов это много. Заказчики жалуются, технари на местах ругаются, а наш отдел разработки разводит руками: закон физики, ничего не поделаешь. А я придумал, как заменить этот фильтр на резонансную петлю. Суть простая: вместо того чтобы резать частоты, мы их перенаправляем в замкнутый контур, где они гасят сами себя. Это, как если бы вы вместо того, чтобы глушить шум в наушниках, создавали бы точную копию шума с обратной фазой. Не отсечение, а подавление. Скорость падает только на полтора процента. Для промышленности это прорыв. Не революция, но шаг вперёд. И я хочу, чтобы этот шаг сделали мы, а не конкуренты из Сан-Франциско или Шанхая. 18:43 Чтобы предложить это начальству, нужно пройти через три уровня одобрения.

Первый - мой непосредственный руководитель, Сара Чен.

Второй - аналитический отдел, где сидят люди с математическими моделями и нулевым чувством юмора.

Третий - совет директоров, который уже два года подряд отклоняет все технологические инициативы, потому что «нестабильная экономическая ситуация». На самом деле экономика стабильна, просто директора боятся рисковать. Они любят, когда всё работает как часы, даже если часы эти отстают на двадцать лет.

Я открываю файл «Идея_Блэк_14_05» и начинаю редактировать тринадцатую версию. Тринадцатую. Сколько можно переписывать одно и то же? Но я знаю: если хочешь, чтобы твою идею приняли, она должна быть не просто хорошей, а безупречной. И даже безупречную могут отклонить из-за запятой не в том месте.

В 9.15 в мою нишу заглядывает Майя. Она тащит стакан с протеиновым коктейлем (розовый, с запахом клубники, хотя настоящей клубники она не ела никогда) и смотрит в пол – верный признак того, что она пришла не просто поболтать.

- Блэк, говорит она.

- Твой позавчерашний отчёт по модулю семь. Там ошибка в третьей вкладке. Я чувствую, как холодный ручеёк пробегает по спине. Я перепроверял тот отчёт четыре раза. Четыре!

- Какая ошибка? Спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

- Ты указал коэффициент 0.78, а надо 0.79. Аналитики заметили, вернули на доработку. Сказали, если не исправишь до обеда, они заблокируют доступ к базе. Я молчу. 0.78 или 0.79 - разница в пределах погрешности измерений. На реальном производстве её никто не заметит. Но система не терпит погрешностей.

Система любит, когда всё чётко, однозначно, записано в протокол. Система создана людьми, которые никогда не работали руками. Они знают только цифры. И они готовы убить за каждую десятую долю процента.

- Спасибо, говорю я. Поправлю.

Майя кивает и уходит в свою нишу, волоча за собой запах клубники и пластика. Я смотрю на стены. Зелёные волны сменились жёлтыми – это значит, что уровень стресса в отделе повышен. Может, из-за меня. Может, из-за кого-то ещё. Система заботы о сотрудниках зафиксировала скачок и теперь, наверное, готовит циркуляр для начальства: «рекомендуется провести тимбилдинг». Тимбилдинг – это когда нас вывозят за город, заставляют играть в дурацкие игры и делать вид, что мы одна семья. Я ненавижу тимбилдинг. Но я улыбаюсь на них, потому что иначе поставят отметку в личном деле: «недостаточно командный игрок».

Я включаю экран, настраиваю камеру. На том конце провода инженер по фамилии Вонг, грузный мужчина с вечно красным лицом и недовольным прищуром. Он работает на старом оборудовании, которое было установлено ещё до моего рождения, и ненавидит любые изменения.

- Блэк, говорит Вонг.

- Ваши сенсоры горят на испытаниях.

- В каком смысле горят? Переспрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

- В прямом. Дым, искры, пожарные. Мы подали напряжение 380, а они рассчитаны на 220. Почему?

Я быстро открываю схему на втором экране. Там чёрным по белому написано «максимальное напряжение - 220 вольт». Но в техзадании, которое Вонг прислал неделю назад, было указано «380». Кто ошибся? Я лезу в переписку. Смотрю письма, вложения, метаданные. Ответа нет. Вонг утверждает, что отправлял уточнение, но в моей папке его нет. Система верит тому, что записано. А записано - 220.

- Вонг, говорю я, чувствуя, как начинаю злиться.

- Давайте сделаем так. Я сейчас посчитаю, на сколько можно поднять напряжение без риска разрушения сенсоров. А вы пока снимите показания с датчиков температуры на каждом узле.

- Мы не лаборатория, бурчит он.

- Мы завод. Мы не можем остановить производство ради ваших экспериментов.

Я сжимаю челюсть. Я понимаю его. Но я не волшебник чтобы творить такое.

- Хорошо, говорю я.

- Тогда пришлите мне лог ошибок за последние три дня. Я проанализирую удалённо.

- У нас нет логов, – отвечает Вонг.

- Мы записываем всё на бумагу. По старинке.

Я закрываю глаза. Бумага. Он использует бумагу. Как и я. И теперь именно из-за этой бумаги мы не можем решить проблему, потому что его записи не синхронизированы с моими данными в компьютере.

- Вонг, говорю я после достаточно долгой паузы.

- Сфотографируйте свои записи и отправьте мне. Я переведу их в цифру сам. Он вздыхает, кивает и отключается.

Я остаюсь один в пустой голографической комнате. Смотрю на свои руки. Они дрожат, то ли от злости, то ли от усталости.

Обед в 12.30. В столовой на первом этаже подают искусственную гречку с искусственным мясом. Вкус похож на настоящий, но послевкусие пластиковое, как будто ты жуёшь упаковку от йогурта. Я беру поднос, сажусь за столик у окна. На улице летают дроны доставки, снуют по трассе автопилотные фургоны, люди в защитных костюмах протирают стёкла небоскрёбов. Я вспоминаю, как в детстве мы с отцом жарили шашлыки на заднем дворе. Дым, угли, мясо с кровью, запах настоящего огня. Сейчас такое не едят. Сейчас всё переработанное, стерильное, безопасное. Мы продлили жизнь, но потеряли вкус.

Майя садится напротив, не спрашивая разрешения. Молчит. Я молчу тоже. Нам не о чем говорить - мы коллеги, а не друзья. В этом офисе никто ни с кем не дружит. Дружба – это излишняя эмоциональная привязанность, которая снижает продуктивность. Так сказано в корпоративном кодексе. Не буквально, конечно, но между строк читается.

- Блэк, говорит Майя, ковыряя пластиковой вилкой свою гречку.

- А что ты будешь делать, если твоё предложение отклонят?

Я не ожидал этого вопроса. Майя никогда не интересовалась моими идеями. Мы работаем в соседних нишах уже три года, и единственные темы, которые мы обсуждали, это отчёты и технические задания.

- Не знаю, отвечаю честно.

- Многие предлагали, она поднимает глаза.

- Раньше. Их всех отклоняли. Потому что система не любит изменений.

- Система не любит ошибок, поправляю я.

— Это одно и то же. Я смотрю в окно. Дрон доставки зависает прямо напротив стекла, будто разглядывает меня. В его камере горит красный огонёк. Кто-то смотрит на меня с той стороны. Может, оператор службы безопасности. Может, просто запись. Я отворачиваюсь.

- Я всё равно попробую, говорю я.

- Если не попробую, то никогда себе не прощу.

Майя пожимает плечами и уходит. Её гречка остаётся почти нетронутой. После обеда я дорабатываю предложение. Добавляю графики, сноски, ссылки на три независимых источника. Я хочу, чтобы оно было безупречным. Я знаю, что даже безупречное могут отклонить. Но я не могу сдаться. В конце концов, это не просто работа. Это моя идея. Часть меня. я получаю сообщение от аналитического отдела. Они одобрили мой исправленный отчёт (0.79, всё в порядке) и предупреждают, что через час у меня будет аудит производительности. Аудит – это когда специальная программа анализирует все мои действия за последнюю неделю: сколько времени я трачу на каждую задачу, как часто отвлекаюсь, насколько эффективно использую рабочие ресурсы. По результатам аудита выставляется рейтинг. Если рейтинг падает ниже определённого уровня, меня могут перевести на полставки или вовсе уволить. Высокий рейтинг даёт бонусы и премии. Я всегда держусь в верхней трети, но каждый раз нервничаю. Я открываю свой рабочий журнал, ту самую бумажную папку, которую все считают моим чудачеством. На самом деле я веду её как резервную копию. Если систему взломают или данные сотрутся, у меня останется бумага. Но аудит проверяет только цифровые следы. Бумага не в счёт. Я могу сидеть и перебирать свои записи час, и программа решит, что я бездельничаю. Поэтому я приучил себя дублировать каждое действие в цифре. Это неудобно, но безопасно.

В 15:00 я заканчиваю своё предложение. Сохраняю финальную версию. Посылаю запрос на встречу с Сарой Чен, моим руководителем. Ответ приходит через две минуты: «Заходи через пять». Я встаю из кресла, поправляю воротник рубашки, она уже мятая, но в этом офисе никто не обращает внимания на одежду, если ты не идёшь к директорам. Иду по коридору седьмого этажа. Стены здесь серые, без всяких волн - эстетика минимализма, которая на самом деле экономия. Лампы светят ярко, без мерцания. Пол покрыт мягким ковролином, заглушающим шаги. Кабинет Сары Чен находится в конце коридора, за дверью с табличкой «Руководитель отдела разработки, уровень доступа 4».

Я стучу. Голос изнутри: «Войдите». Сара Чен сидит за огромным столом, на котором нет ничего, кроме терминала. Ей около пятидесяти, она носит строгие костюмы и очки из настоящего стекла (редкость в наше время). Говорят, она начинала простым инженером, как я, и прошла все ступени. Поэтому я надеюсь, что она поймёт мою идею.

- Садитесь, Блэк, говорит она, не глядя на меня. Её глаза прикованы к голографическому экрану, который висит в воздухе перед ней.

- Я посмотрела ваше предложение.

Я сажусь на стул. Стул жёсткий, неудобный - специально, чтобы посетители не засиживались.

- И что вы думаете? Спрашиваю я.

– Это интересно, она наконец поднимает глаза.

- Но есть проблема. Я замираю.

- Вы учли тепловыделение на резонансной частоте? Петля может перегреться.

- Да, быстро отвечаю я.

- На странице двенадцать, раздел 4.3. Я провёл моделирование. При максимальной нагрузке температура поднимается на 12 градусов, что в пределах допустимого. Сара листает мой файл. Её палец двигается в воздухе, сдвигая голографические страницы. Я смотрю на её лицо, пытаясь угадать реакцию. Ничего. Каменное спокойствие.

- Хорошо, говорит она.

- Я пропущу ваше предложение в аналитический отдел. Но ничего не обещаю. Аналитики любят разбирать такие вещи на части.

- Я понимаю, киваю в знак этого.

- И ещё, Блэк. Если они отклонят, не принимайте на свой счёт. Это просто цифры. Она снова утыкается в экран.

Аудиенция окончена. Выхожу из её кабинета на ватных ногах. Шанс есть. Маленький, как щепотка соли на ладони. Но есть. В 17:00 я возвращаюсь в свою нишу. На столе новое сообщение от Вонга: он прислал фотографии своих бумажных записей. Разбираю их, ввожу данные в терминал. Ошибка была на его стороне, он перепутал напряжение на старом оборудовании. Пишу ему ответ: «Рекомендую заменить блок питания, тогда сенсоры не сгорят». Он не отвечает. Обиделся. «На обиженных воду возят» отправляю я ему следующим сообщением. В 17:30 я выключаю терминал.

Кресло возвращается в исходное положение, издавая знакомый скрип. Собираю свои бумаги в портфель – старый кожаный, ещё моего отца. Он носил его на работу, когда работал механиком в гараже, где чинили настоящие автомобили. Теперь гараж снесли, построили офисный центр, а портфель достался мне. На выходе сканер снова желает мне «хорошего вечера». Жёлтые волны на стенах сменились синими, то ли уровень стресса упал, то ли просто вечернее освещение. Я не знаю. Иду к лифту, спускаюсь на первый этаж, прохожу через турникет. Снаружи воздух пахнет выхлопными газами и дождём.

18:20 Я иду к остановке. Думаю о Вие. Ему скоро девять лет. Он сегодня, наверное, получил двойку по математике или наоборот пятёрку по рисованию. Он всегда рисует что-то странное - небо с дырами, трёхногих людей, рыбок в форме колец. Я улыбаюсь, вспоминая, как он спросил меня прошлой ночью: «Пап, а если бы у людей было три ноги, они бы быстрее бегали?». Я ответил что-то смешное, мы оба смеялись. Потом я уложил его спать, поцеловал в лоб и вернулся к своим расчётам. Сажусь в автобус. Он едет на автопилоте, без водителя.

Я смотрю в окно. Мимо проплывают высотки, рекламные экраны, лица людей, которых я не знаю. Город живёт своей жизнью, быстрой, шумной, равнодушной. А я сижу в автобусе и думаю о том, что сегодня я сделал всё, что мог. Я предложил кое-что своё. Может быть, это изменит мою жизнь. Может быть, нет. Автобус останавливается. Я выхожу на своей остановке – это окраина, здесь нет небоскрёбов, только трёхэтажные дома старой застройки. Тишина. Деревья - настоящие, живые. Я вдыхаю воздух, пахнущий листвой. Хорошо. Я иду по тропинке между домами. Где-то лает собака. Где-то играет музыка из открытого окна. Обычный вечер. Обычная жизнь. И в этой обычности есть своё счастье. Тихое, незаметное, но настоящее. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж. Открываю дверь своим ключом, никаких биометрий, потому что я не хочу, чтобы корпорация знала, в какое время я прихожу домой. В коридоре пахнет жареной картошкой – это робот-помощник, которого я запрограммировал на приготовление ужина, работает на кухне. Он не умеет разговаривать, только издаёт короткие звуковые сигналы. Но картошку жарит отлично. Из комнаты доносится звук телевизора, там, наверное, Вий смотрит новые серии «Счастливой долины». Этот мультик и я смотрел, еще тогда записывая серии на камеру, чтобы потом, когда станет скучно пересматривать. Еще помню когда-то с дядей Беном садились вместе смотрели этот мультик, а потом играли на приставке в футбол до самого утра, а позже моя мама выгоняла его старой растрепанной метлой.

- Я дома, говорю я негромко.

- Папа! Кричит Вий, и я слышу топот маленьких ног. Он выбегает в коридор, бросается мне на шею. Я обнимаю его, чувствую тепло его тела, запах детского шампуня. И всё – все ошибки, все отчёты, все строгие взгляды начальников – исчезают. Остаётся только он. Мой сын. Мой мир.

- Ты принёс что-нибудь? Спрашивает он, заглядывая в мой портфель и в небольшой картонный пакет.

- Не сегодня, говорю я.

- Но зато я научился новому фокусу.

- Какому?

- Покажу после ужина!

Он счастливо улыбается и бежит на кухню, крича: «Робот, папа фокус принёс!». Робот молчит - он не обучен отвечать на такие реплики. Но я знаю, что он зафиксировал эту фразу в логе событий. Я иду на кухню. Робот стоит у плиты, его механические руки переворачивают котлеты. Стеклянная панель на его корпусе мигает зелёным - всё в порядке.

Я сажусь за стол. Робот ставит передо мной тарелку с картошкой и котлетой. Настоящей, из мяса. Мы небогаты, но на еду не экономим. Вий садится напротив. Робот подаёт ему стакан сока. В доме тихо, только гул его электромоторов.

- Как прошёл день? Спрашиваю я Вия, хотя знаю, что он сам начнёт рассказывать.

- Нормально, даже хорошо, отвечает он, жуя картошку.

- Миссис Дэвис сказала, что я слишком много фантазирую. А я нарисовал человека с тремя ногами и ботинками вместо ушей. Она поставила тройку.

- Покажешь рисунок? Он кивает, вытирает рот салфеткой и бежит в комнату. Возвращается с листом бумаги. Человек с тремя ногами и с такими же ботинками за место ушей как у меня, стоит на фоне неба, в котором вместо звёзд - дыры.

Я смотрю на рисунок и чувствую, как что-то ёкает внутри.

- Здорово, говорю я.

- Не слушай миссис Дэвис. Фантазия – это важно.

Вий улыбается. Доедает ужин. После ужина я показываю ему фокус – старый, ещё мой дед учил. С монеткой и стаканом. Вий в восторге. Он пробует повторить, но у него пока не получается.

- Научишься, говорю я.

- Нужно просто тренироваться.

- Как ты на работе? Вдруг спрашивает он.

- Ты тренируешься?

- Да, смеюсь я.

- Тренируюсь придумывать новые штуки.

- А когда я вырасту, я тоже буду придумывать?

- Обязательно. Ты будешь придумывать такое, что мне даже не снилось. Вий смотрит на меня серьёзно. Потом обнимает и убегает чистить зубы.

Я остаюсь на кухне один. Робот тихо моет посуду, шурша щётками. Я наливаю себе чай, настоящий, листовой, который покупаю у знакомого торговца на рынке. Сажусь у окна. Смотрю на звёзды. Настоящие, не голографические. Я вспоминаю свой офис, зелёные волны на стенах, голос сканера, безразличие аналитиков. И понимаю, что всё это не важно. Важно только то, что я могу вернуться сюда. В этот дом. К этому маленькому человеку с его трёхногими рисунками. Что я несу ответственность не перед системой, а перед ним. И, может быть, поэтому я буду пробовать снова. Даже если мою идею отклонят. Даже если меня уволят. Даже если мир сойдёт с ума от своих технологий. Потому что у меня есть Вий. И он ждёт, что я принесу ему фокус. Не только с монеткой, но и с верой в то, что честный труд и упорство всё-таки что-то значат.