Графиня на перевоспитание

Глава 13. Элементы хоррора в комедии положений

В этот момент в дверь, запинаясь о ковер и задыхаясь, влетел юноша лет шестнадцати. Светлые волосы, лихорадочно блестящие глаза, пальцы в чернилах, манера держать ноты как священные писания — типичный студент музыкального училища из двадцать первого века. Только без телефона и кофейного стаканчика.

Увидев меня за роялем, он остановился, словно наткнулся на самого Люцифера. Потом медленно сполз на колени, живым ковром растягиваясь у моих ног.

— Миледи… простите… я опоздал! Нет, я… — Он судорожно сглотнул, заикнулся, посмотрел на рояль, потом на меня, и, кажется, решил, что ему срочно нужно исповедаться и сменить профессию.

— Вставай, — сказала я, стараясь не рассмеяться. — Пришел — уже хорошо.

Он моргнул. Я моргнула в ответ. Служанка окончательно потеряла дар речи.

— А теперь иди, играй что-нибудь приличное, а то у меня в голове застрял этот вальс, и если он не выйдет сам, я его вышибу другим Бетховеном. Или чайником.

Юноша кивнул, метнулся к роялю как снаряд, и начал играть. Прекрасно, легко, профессионально. А я, подперев щеку рукой, наслаждалась не столько музыкой, сколько тем, что, похоже, моя новая (не)жизнь будет точно не скучной.

Я откинулась на спинку кресла, позволив себе роскошь: хотя бы пару минут просто слушать красивую музыку. Мальчишка играл ловко, с тем восторженным вдохновением, которое бывает у юных гениев и у безумцев на грани. К счастью, он, похоже, принадлежал к первым. Или к тем, кто еще не понял, что граница между этими двумя типажами тоньше, чем ткань моего турнюра.

Рояль звучал чисто, звонко, по-настоящему красиво. Музыка закручивалась вокруг, ложилась волнами на ковры, ласкала уши и даже немного укачивала, как море в день, когда оно решило быть добрым. Я прикрыла глаза и представила себя не в готической гробнице с колоннами и вампирским приветом, а где-нибудь в уютной кофейне, с книгой в одной руке и капучино — в другой. Только вместо капучино у меня сейчас был переполненный множеством вкусных блюд желудок, полбокала выпитой крови, тугой корсет и уверенность, что если я чихну, то порву три слоя кружева.

Но, черт возьми, даже это не мешало мне наслаждаться моментом.
Даже наоборот: в какой-то извращенной, сюрреалистической манере все происходящее обрело эстетику. Завтрак — как с открытки, музыка — как из дорогого аудиогида, даже этот зал, с камином, тяжелыми шторами и мебелью, которую вряд ли поднимет кто-нибудь без лошади, — все это выглядело настолько «по классике», что можно было бы написать под кадром: муд — викторианский декаданс, тревожно, но красиво.

Я усмехнулась.
Ну надо же. Даже в собственном бреду я умудрилась наслоить эстетику поверх катастрофы. Типа если ты не можешь сбежать из мрачной галлюцинации, пусть она хотя бы будет атмосферной.

Я почти расслабилась. Почти.

Потому что ровно в тот момент, когда мелодия скатилась в особенно лирическую ноту, я услышала смех.

Детский.

Легкий, звонкий, как и принято говорить, переливающийся, словно колокольчики. Колокольчики, которые смеются в лицо здравому смыслу.

Я резко распахнула глаза и выпрямилась, всем телом превратившись в антенну. Мальчик у рояля продолжал играть, безупречно, будто ничего не произошло. Служанка стояла неподвижно, как восковая фигура в музее тревожной аристократии. Но я-то слышала смех. Короткий, радостный, как будто кто-то прятался за занавесками и наблюдал за нами, сдерживая хихиканье.

Я оглянулась.
Никого.

Галлюцинация решила добавить в сценарий хоррор. Отлично, значит, теперь у нас в программе: тело чужой графини, жесткий корсет, возможно, проклятие, и в качестве фона — воображаемые дети. Кто-то явно вдохновлялся старой доброй викторианской готикой с привкусом психиатрии.

«Может, это просто воспоминание? — подумала я почти вслух. — Звук из прошлого, какой-то след, фрагмент того, что было. Ведь у графини мог быть ребенок. Или дети. Или что похуже».

Мурашки поползли по спине, дружным маршем. Я поежилась, поправила шаль, словно это могло помочь.
— Вы слышали? — пробормотала я, не слишком надеясь на ответ.

Служанка посмотрела на меня странно, не до конца осознав вопрос, а потом слегка покачала головой. Нет, не слышала.

А мальчик за роялем продолжал играть — ни один аккорд не дрогнул. Музыка сама по себе ограждала его от странностей этого мира.

Я, впрочем, начала подозревать, что меня оградили куда хуже. И что моя новая «жизнь» — или посмертие? — только начинает распаковываться. Как подарок в красивой коробке, внутри которой лежит что-то, что смеется и дышит.

Смех повторился. Уже не такой легкий, не такой короткий. Он как бы перекатился по залу, коснулся занавесей, зацепился за лепнину и скользнул в мою сторону, как дуновение сквозняка, только без сквозняка.

Я подскочила на ноги, будто кто-то ткнул меня в спину.
— Так, все, нет, — прошипела я почти беззвучно, озираясь. — Я либо совсем сошла с ума, либо… сошла с ума, но уже в более пугающей стадии.

Глава 14. Детки в клетке

Секунда, и раздался стук. Глухой, как если бы что-то упало где-то на втором этаже. Или на чердаке. Или в моей бедной многострадальной голове. За ним — торопливые шаги. Детские. Звонкие, быстрые, и, судя по звуку, босые. Они пробежали по потолку и растворились, но только для того, чтобы вернуться чуть позже, уже с хихиканьем.

Теперь музыка, казавшаяся секунду назад прелестной, вдруг зазвучала как в фильме ужасов. Тонкая, искусная мелодия стала похожа на натянутую проволоку — хрупкую, вибрирующую, от которой вот-вот сорвется крик.

Юноша за роялем, похоже, не заметил ни звуков, ни моей паники. Он продолжал играть, с лицом сосредоточенным и вдохновленным, как будто в этот момент ничего, кроме музыки, для него не существовало. Может, правда не слышал. А может, был одним из них. Честно говоря, я уже ничего не исключала.

Служанка все еще стояла у стены, скромно опустив взгляд, но я уловила, как ее глаза — быстрые, внимательные — мелькнули в мою сторону. Она явно заметила, как я подскочила, заметила, как у меня дрожат руки и напряглись плечи, но хранила молчание. Наверное, у аристократов не принято спрашивать, почему хозяйка внезапно выглядит так, словно услышала голоса мертвых. Или детей. Или мертвых детей.

— Все в порядке, миледи? — негромко спросила она, голосом ровным, почти равнодушным, но явно делая усилие над собой, чтобы не сбежать отсюда с криком.

— Конечно, — выдохнула я. — Просто музыка тронула душу и нервы. И, возможно, где-то там мой здравый смысл, который уже машет мне белым флагом из подвала.

«Ты в порядке, Маша?»
«Нет, не в порядке, я в теле графини в доме с акустическим полтергейстом и юным Шопеном, который, кажется, играет заклинание для вызова кого-то совсем не милого».

Мелодия тем временем усилилась, звук стал гуще, как будто стены тоже начали слушать. И, возможно, ждать.

Я отошла от кресла, не спуская глаз с верхней части зала, с балкона и проема, ведущего к лестнице. Там, в глубине, на краю тени, словно что-то мелькнуло.

И тут я поняла: если уж мой разум сумел нафантазировать вампиров, почему бы ему не добавить призраков?
С логикой, конечно, у меня давно были натянутые отношения, но даже я понимала: это уже не просто игра воображения.

Это предупреждение.
Или приглашение.

— Простите, — сказала я, сдерживая дрожь в голосе. — А в этом доме бывают дети?

Служанка моргнула. Медленно подняла на меня взгляд. И после паузы, чуть длиннее обычной, прошептала:
— Бывают миледи.

Я уже собралась задать служанке еще пару вполне резонных — для шизофреника — вопросов, как дверь в зал вдруг распахнулась с грохотом, и внутрь ворвался ураган в детском обличии.

— У-у-у! — заорал кто-то на бегу.

— Лети-и-им! — подхватил второй голосок, звенящий, как колокольчик.

В комнату вбежали двое малышей — светловолосый мальчик лет пяти с вихром на затылке и девочка постарше куклы, младше здравого смысла — года три, не больше. На ней — кружевное платьице, чуть помятое от особенно увлеченных игр, в руках — что-то вроде плюшевого зайца с подозрительно изогнутой шеей. Мальчик тащил за собой деревянную лошадку на колесиках и одновременно пытался ею с кем-то драться.

Они были безумно живые. Настолько, что даже я растерялась: ну ладно звуки, ладно призрачная тень — но дети? С румянцем на щеках, пылом в глазах и этими… крошечными босыми пятками, по-настоящему громко шлепающими по полу?

Я не успела сказать ни слова — да, честно говоря, просто забыла, как дышать, — потому что они, вбежав, застыли как вкопанные, едва увидели меня.

Словно налетели на стеклянную стену.

Улыбки исчезли с их лиц мгновенно, будто кто-то стер их с полотна.

Мальчик медленно опустил игрушку. Девочка распахнула глаза, как фарфоровая кукла, и губы ее задрожали.

— Н-не надо… — прошептала она срывающимся голосом, и, прежде чем я успела вымолвить хоть слово, — заплакала. Тихо сначала, сжав губки, потом всхлипнула, потом еще, и вот уже слезы катились по ее щекам, и она прижимала к себе зайца, будто тот мог ее спасти.

Я стояла столбом, вытянувшись, как дирижер перед немым оркестром, только палочки у меня не было, и ощущения уверенности — тоже.

Юноша у рояля замер на финальной ноте, скорее от неожиданности, чем по моей просьбе. Служанка ахнула и кинулась к детям, но остановилась в полушаге, бросив испуганный взгляд на меня. Так, будто и сама не знала, чего боится сильнее — моих вопросов или того, что только что увидели эти дети.

— Все хорошо, малыши, это же… — Она замялась. — Это леди… ваша… Это леди Мэри.

Имя прозвучало как пощечина.

Дети вздрогнули. Девочка всхлипнула громче. Мальчик потянул ее за руку, и они, не оглядываясь, рванули прочь так быстро, будто за ними гналось само проклятие.

Дверь хлопнула.

Глава 15. Новые знакомые

Рояль молчал. Служанка стояла, опустив плечи. Я — тоже. Только теперь с ощущением, что кто-то очень нежно, но очень настойчиво потянул меня за воротник и шепнул в ухо:

«Ты думаешь, это игра, Маша? Думаешь, сказочка? Добро пожаловать в реальность. Или в ту ее часть, которую ты не просила».

Не успела дверь как следует захлопнуться, как вслед за детьми вбежал мужчина — высокий, сухощавый, с выправкой, как у почетного караула. На нем был строгий черный сюртук, жилет, идеально выглаженный белый воротник и перчатки, сжаты в руке. Возраст — неопределимый: могло быть и пятьдесят, и семьдесят, но в нем не было ни одной дрожащей ноты — все четко, собранно, по линеечке.

Он слегка запыхался — и все равно вошел, почти командуя балом. Или армией. Или английским климатом.

Его взгляд скользнул по детям, которые остановились в коридоре, затем он посмотрел на служанку, и, наконец, остановился на мне.

Глаза у него были светлые, пронизывающе спокойные — те, которыми обычно смотрят хирурги, перед тем как предложить анестезию или распятие.

— Миледи, — ровно произнес он, чуть склонив голову. — Простите, я не ожидал, что вы будете здесь. Вы столько спали. Да и утро почти наступило.

Он сказал это так, как будто утро было какой-то особенной вехой, каким-то предупреждением — не по времени суток, а по состоянию мира? Фазе луны? Графику питания вампиров?

Я моргнула. Потом еще раз. Глаза все видели, но мозг до сих пор не верил происходящему.

Мужчина перевел взгляд на служанку, как бы спрашивая, не она ли опять забыла подать снотворное тигру. Та, немного поежившись, пожала плечами, будто говорила: «Я сама все вижу впервые».

Мужчина шагнул вперед, отрезая мне путь к коридору и к детям, прикрыв их собой, будто я вот-вот достану из-под юбки арбалет и начну стрелять. Или укушу. Эй, ну ладно, может, у меня был голодный вид, но не настолько же.

— Простите за вторжение, миледи, — сказал он с безупречным поклоном. — Я и подумать не мог, что вы будете в зале. По обыкновению, в это время вы готовитесь ко сну.

«Ко сну? — отозвался внутренний голос. — А я-то, наивная, думала, у них тут все гуляют по утрам с жареными каштанами и газетами. Нет, они, видимо, ночами живут, а по утрам – исчезают в гробах. Или склепах. Или в душе с лавровым маслом, кто знает».

Я оглядела этот квартет перед собой: дворецкий, похожий на британский флаг, только с морщинами; дети, явно не ожидавшие меня здесь увидеть, и служанка, пялящаяся в пол, будто он интереснее всего происходящего.

— Так, — сказала я с максимально дружелюбной улыбкой, которая могла бы растопить лед. Или добить и без того гнетущую атмосферу неловкости. — Кто-нибудь объяснит мне, почему я чувствую себя чудовищем из шкафа, и почему утро звучит как угроза?

Юноша за роялем замер. Его руки все еще висели над клавишами, но ни одна нота не прозвучала. Он был как живой памятник «Музыка против паники».

Молчание повисло тяжелое, с нотками бархата и паранойи.

И у меня вдруг возникло дикое, совершенно идиотское желание — засмеяться. Потому что если не смеяться, то, кажется, придется серьезно признать, что не только я существую в этой странной новой реальности, но и дети, и дворецкий, и этот рояль, и даже наступающее «утро», которое, судя по тону, могло оказаться последним в моей новой нежизни.

— Что именно вы хотите знать, миледи? — уточнил дворецкий с безупречной вежливостью, словно я просила не объяснений странного ночного режима, а рецепт лимонного бисквита.

— Все, — с нажимом ответила я. — Вот буквально все. Со всеми деталями. С подписями и схемами, если можно.

Он слегка склонил голову, как будто решил: ладно, если уж она и вправду сошла с ума, то хотя бы делает это организованно.

— Дети, — произнес он, обернувшись к ним. — Возвращайтесь в свои комнаты.

Я посмотрела на малышей и качнула головой:
— Нет-нет, пусть останутся. Раз уж мы все тут собрались — давайте уже по-настоящему. Присаживайтесь. Все. Где хотите. Ну, почти. Только не на рояль.

Я махнула рукой в сторону кресел и дивана — этот угол гостиной как раз создавал уютную импровизированную гостиную в гостиной. Многослойный викторианский уют с налетом таинственности — прям как все тот же пинтерест, только с призраками.

— Я не знаю, какие здесь раньше были правила, — сказала я, — но, похоже, теперь придется придумывать новые.

Дети, все еще в нерешительности, переглянулись, и, в конце концов, робко опустились на край дивана. Девочка вцепилась в плюшевого зайца, словно он был единственным, кому можно доверять в этом доме (и, между прочим, она была недалека от истины). Мальчик уселся рядом, вытянув спину, как маленький джентльмен, но губы у него все равно подрагивали.

Дворецкий с некоторой заминкой сел чуть поодаль от них, сохраняя идеальную осанку и вид человека, который готов управлять хоть поместьем, хоть внезапной психотерапевтической сессией при свечах.

Служанка, слегка поеживаясь, заняла место ближе к роялю, будто инстинктивно искала, за чем бы спрятаться, если ситуация выйдет из-под контроля. Музыкант не шевелился, но теперь держал руки на коленях, осторожно скользя взглядом между всеми собравшимися.

Я вернулась в свое кресло и — о, сюрприз — оказалась довольно близко к детям. Они переглянулись и, кажется, невольно придвинулись друг к другу еще плотнее. Девочка прижала ушки зайца к щекам, как будто тот что-то шептал ей успокаивающее. Мальчик старался держать себя в руках, но время от времени глядел на меня с такой серьезностью, будто собирался объявить: «Я буду защищать сестру. Даже если вы чудовище».

Повисла пауза.

Такая насыщенная, как старинное вино. Или как атмосфера в фильме, где за кадром тихо начинается скрип качелей — и ты знаешь, что ничего хорошего не будет.

Глава 16. Обсудим ответственность?

Я вздохнула и оглядела всех по очереди: дворецкого, служанку, детей. Музыкант в кадр не входил — он сидел как фон, но при этом фон напряженно внимательный, будто был на подработке у разведки.

— Ну, — я чуть наклонилась вперед и заговорила мягко, но с толикой иронии, — кто-нибудь начнет, или мне снова сыграть что-нибудь не слишком трагичное, чтобы вдохновить?

Мальчик чуть вздрогнул.

Девочка всхлипнула.

Служанка судорожно сложила руки на коленях.

А я поняла, что если кто и станет диктовать новые правила, то придется начинать с себя.

— Начнем с простого, — тихо сказала я, сцепив пальцы на коленях. — Почему вы сказали, что скоро утро и почему это звучит как конец света?

Дворецкий, сохранив невозмутимость, чуть склонил голову, как бы прислушиваясь, не шутка ли это. И, убедившись, что нет, осторожно уточнил:

— Простите, миледи, вы действительно ничего не помните?

Я чуть повернула голову, избегая его взгляда, но все же кивнула:

— Скажем так, кое-что, возможно, забылось. Но сейчас мне нужно не вспоминать, а понять. Так что, если не возражаете — давайте начнем с ответов.

Он не сразу заговорил, подбирая слова, чтобы не выдать то, что слишком страшно говорить вслух.

— Разумеется. Миледи всегда вела ночной образ жизни. Это было предпочтением, — произнес он аккуратно, будто балансируя между правдой и лояльностью. — Утро, как и день, и ранний вечер до наступления полной темноты — не время, когда вы бодрствуете. Или, по крайней мере, не появляетесь.

Я приподняла бровь:

— Почему? Утренний чай не в моде?

Он чуть отвел глаза и продолжил, все тем же мягким, почти академическим тоном:

— Солнце причиняет вам нестерпимую боль, миледи. Оно обжигает вашу кожу. Даже рассеянный дневной свет невыносим. Поэтому, как правило, к рассвету вы удаляетесь в покои. Для восстановления сил.

— Ага, — пробормотала я, почти механически. — Ну конечно. Классика. Стереотип номер один: солнце — враг.

И все же, что-то внутри меня не давало покоя. Слишком гладко. Слишком по сценарию. Я не в реальности, а в фанфике на тему «викторианская вампирша и амнезия». Не то чтобы у меня были лучшие объяснения, но вдруг захотелось кое-что проверить.

— Распахните занавески, — сказала я. Ровно. Без истерик. Без ужимок. Просто — как приказ.

Служанка вздрогнула.

— Миледи?.. — неуверенно уточнила она, и ее глаза метнулись к дворецкому, будто ища поддержки.

— Все в порядке, — я даже попыталась улыбнуться. — Мне просто интересно.

Несколько секунд она колебалась, потом медленно поднялась и подошла к окну. Потянула за тяжелую ткань — и солнечный свет хлынул в комнату, прорезав полосу через резной ковер, зацепив кромку рояля и отблеснув на лакированных ножках кресел.

Я осталась в тени, не делая ни шага вперед. И все же сердце запульсировало быстрее.

Свет действительно выглядел ярко. Слишком ярко. Тепло от него чувствовалось даже на расстоянии. Но никакой боли, никакого звериного страха я не ощущала. Только осторожное любопытство. И тревогу — не изнутри, а внешнюю, чужую.

Я пристально смотрела на узкую солнечную дорожку, уже доползшую до ножки ближайшего кресла.

— Интересно, — пробормотала я. — Скажите, это вы сами решили, что солнце меня жжет? Или это проверяли?

Повисла тишина. Даже дети не шевелились.

А у меня в голове уже закрутилась следующая мысль: а вдруг все, что мне говорят — всего лишь часть спектакля, а я даже не знаю, кто именно здесь автор сценария.

— Простите, миледи, но все, что вы говорите… — Дворецкий стоял прямо, словно на плацу, — не может быть поставлено под сомнение. Ваше слово — истина. Мы не задаем вопросов. Мы следуем.

Я медленно поднялась с кресла, скользнув взглядом по детям — те притихли, прижавшись друг к другу и к игрушкам, словно мы и правда обсуждали что-то вроде надвигающегося конца света.
Подошла к окну. Осторожно, сбоку. Не в сам солнечный луч — просто ближе.
Мне не было страшно. Но и спокойно тоже не было.

Это чувство… как перед тем, как прыгнуть в холодный бассейн: ты уже решил, уже стоишь на краю, но почему-то все еще не прыгаешь. Тянешь секунду. Две.

И вот я зажмурилась — по-детски, как будто от этого точно ничего не случится — и вытянула руку вперед. Аккуратно, чтобы солнечный свет коснулся только указательного пальца.

Никакой боли.
Никакого шипения кожи.
Никакого драматичного дыма, как в кино.

Я приоткрыла один глаз. Мой палец был обычным.
Открыла второй, медленно повернула кисть, подставляя ее целиком под солнце. Жарковато. Но по-летнему. Даже приятно — как на даче у бабушки в июле, когда идешь по раскаленной тропинке к речке.

Пару секунд колебалась, а потом шагнула вперед — и оказалась в полном свете.

Из-за спины раздался «ах» — то ли испуганный, то ли восторженный. Это служанка.
Но ничего не случилось. Абсолютно.
Разве что я мгновенно вспотела — все эти корсеты и слои ткани были явно не предназначены для солнечных ванн.

— Ну вот, — пробормотала я, глядя на теплый пол под ногами. — Нормальное солнце. Никакого ада. Никаких языков пламени. Просто солнце.

Я развернулась и вернулась в тень, но уже спокойно, без напряжения.

Значит так.
Отражения у меня нет — один ноль в пользу вампиров.
Наедаюсь пока только кровью, но по вкусу хочется бутерброд с сыром и кофе, значит, ничья.
А с солнцем, кажется, у нас победа.