Полная версия
Я притормозила возле одного портрета. Изображенная на нем женщина с идеальной бледной кожей, черными, как вороново крыло, волосами и глазами цвета темного янтаря смотрела вдаль с таким выражением, что становилось немного неловко, будто она знала все грязные секретики окружающих ее людей.
— А это кто? — не удержалась я от вопроса.
Служанка посмотрела на меня с недоумением, но все также чуть склонив почтительно голову.
— Миледи собственной персоной, конечно же.
У меня от этого «конечно же» болезненно щелкнуло где-то в висках. Я сделала шаг назад и снова глянула на портрет: да, она правда оказалась похожа на меня. Особенно нос и линия подбородка. Моя новая внешность была как списана с моей старой внешности. Ну, как минимум лицо, если уменьшить загар до нуля и сбросить пару лишних кило.
— А, да, конечно, — медленно протянула я, понимая, что от меня нужен хотя бы какой-то ответ. — Я узнала себя. Почти.
Мы прошли дальше мимо огромных двойных дверей, за которыми слышалось что-то… Скрежет? Стук? Или это моя фантазия уже распоясалась и выдавала желаемое (хотя, скорее, пугательное) за действительное?
— А здесь что? — указала я на двери, не слишком-то желая знать, что за ними на самом деле.
— Это не место для прогулок, миледи, вы ведь не любите там бывать, — быстро ответила служанка и прибавила шаг. Видимо, не любила там «гулять» не только миледи.
Я зябко поежилась.
Дальше мы прошли в зал с роялем. Это был настоящий, огромный, черный, как грех рояль, с нотами, рассыпанными по пюпитру. Я машинально провела пальцами по крышке и обнаружила все тот же толстый слой пыли, который покрывал многие другие предметы в доме. На рояле явно давно никто не играл.
— Госпожа желает, чтобы сюда прислали музыканта? — сразу отозвалась служанка, заметив мой интерес.
— О, нет, спасибо. Пусть музыкант поживет еще.
Служанка кивнула, уже никак не отреагировав на шутку.
Потом мы проследовали через галерею с огромными окнами, но, конечно, занавешенными. Сквозь совсем тоненькие щели просачивался тусклый лунный свет. На миг я даже увидела очертания зимнего сада за стеклом — деревья, обвитые лианами, стояли такие странно черные в ночной пустоте...
Потом мне открылся коридор с распахнутыми дверьми, ведущими в библиотеку. В настоящую огромную библиотеку, хранящую такое количество дорогущих фолиантов, что я не смогла бы их сосчитать я за сутки. Ее потолки, кажется, уходили в вечность, стеллажи поднимались выше человеческого роста, а старинные переплеты переливались и почти подмигивали мне в свете свечей, заманивая почитать пару страничек.
Я остановилась, глаза загорелись интересом. Что плохого может случиться со мной в этой доме, если здесь есть такая библиотека?
— Можно сюда? — на всякий случай уточнила я у сопровождавшей меня девушки.
— Разумеется, госпожа.
Я только шагнула внутрь, вдохнула запах старых книг, и что-то в углу отчетливо скрипнуло. Я тут же выскочила обратно в коридор, который пока еще меня не подводил, и, пытаясь сохранить достоинство, пошла дальше, как так и надо.
— Возможно, потом, — пробормотала я в свое оправдание.
— Конечно, как пожелаете, — просто согласилась служанка, решив, что это очередная моя нелепая попытка пошутить.
Мы уже почти дошли до столовой, когда я заметила странную полускрытую нишу в стене. Оттуда тянуло сыростью и ржавчиной. Любопытство — худшая и лучшая моя черта одновременно — не подвело, и я заглянула внутрь.
Внутри я увидела самые настоящие, темные, кованые тяжелые цепи, прикрепленные к стене. Рядом с ними висела крепкая решетка, позволяющая превратить нишу в полноценную небольшую клетку.
— Это… это для кого вообще? — выдохнула я, и каждое мое предположение было хуже предыдущего. — Тут собак держат? Надеюсь, их не мучают?
Служанка не ответила, продолжая стоять чуть поодаль, сложив руки перед собой. Поднос она уже оставила где-то по дороге, а я даже не заметила, как она избавилась от этого щита.
— Ладно. Лучше не знать, — решила я, соглашаясь с отсутствием ответа. И больше ничего я и говорить не стала, потому что подумала, что если скажу «хочу вернуться в спальню», и она опять ответит «разумеется, госпожа», я просто запрусь в эту же клетке добровольно.
Глава 10. Просим к столу
Служанка шла чуть впереди, держа канделябр, который подхватила по дороге, с таким достоинством, словно родилась с ним в руке и воспринимала его по меньшей мере скипетром. Я послушно семенила следом, время от времени бросая взгляд на высокие готические арки, витражи и все также часто встречающиеся картины, на которых я, кажется, снова и снова узнавала свое новое лицо, а оно в ответ появлялось все чаще и чаще.
В конце нашего пути из спальни в столовую мы остановились перед массивной двустворчатой дверью, и служанка с легким поклоном распахнула ее:
— Милостивая госпожа, трапеза ожидает.
Зал был огромным. Я думала, что после спальни и библиотеки меня уже ничего не удивит, но у столовой это получилось. Тяжелые шторы скрывали еще более высокие окна, в гигантском камине потрескивал огонь, над длинным, словно подиум, столом висела богатая хрустальная люстра, отбрасывая яркие блики на серебро и фарфор. Все больше окружающее пространство выглядело как специально возведенные декорации для какого-нибудь дорогого исторического сериала, который снимали уже лет сорок, и актеры за это время привыкли жить внутри сюжета. Искусственность убранство подтверждал и тот факт, что еды на столе не было.
Ни хлеба с сыром, ни фруктов, ни скромной тарелочки с овсянкой на воде. Только один-единственный предмет, разбавляющий выставку пустого фарфора, привлекал внимание — высокий бокал из темного стекла, наполненный чем-то густым и багровым.
Я подошла к нему ближе, рассматривая странную находку.
— Это виноградный сок? — рискнула уточнить я.
Служанка слегка склонилась, и этот ее услужливый жест уже начал порядком надоедать.
— Это лучшее, что мы можем предложить милостивой госпоже.
Я почувствовала, как по горлу поползла сухость, стягивая голосовые связки. Сначала легкое пересыхание, как после сна, потом с дикой силой нарастающая жажда. Но это была очень странная жажда, такая вязкая и противная. Словно тело прекрасно знало, что в бокале не просто сок, и слишком хорошо понимало, чего на самом деле хочет.
— У вас случайно нет, не знаю, каши? Тоста? Хоть какого-нибудь скромного завтрака?
Служанка отчетливо вздрогнула и чуть не уронила канделябр, но все же ответила, ведь, судя по всему, спорить она не смела, каким бы бредовым ни считала мой вопрос:
— Конечно, милостивая госпожа. Сию минуту.
Она исчезла из столовый так быстро, что подол ее юбки взвился, как у персонажа старого мультика. Я осталась одна. Точнее, наедине со стаканом подозрительного коктейля и очень красноречивой тишиной вокруг.
Секунд пять я стояла, не двигаясь. Думала даже посчитать вслух до десяти, как обычно рекомендуют психологи, чтобы собраться с мыслями. Потом села на ближайший стул и только тогда поняла, насколько ослабла от свалившихся на меня потрясений. Или, может, от почти трехмесячного сна, кто знает. Колени стали ватными, голова чуть тяжелой, а рука, когда я все же взялась за бокал, дрожала. Протянулась к напитку я, кстати, больше инстинктивно, на самом деле никакого контакта с ним я не планировала.
— Ну и ну, — пробормотала я. — Я в готическом квесте. Это как компьютерная игра, только с неопределенным уровнем голода и включенной опцией «пить или умереть».
Затем я поднесла бокал к лицу. Запах был странный. Я бы не назвала его неприятным, скорее нейтральным, но с очевидным металлическим оттенком. Обычно кровь пахла куда более неприятно, смешиваясь со стерильным медицинским запахом, но в бокале я не чувствовала ничего подобного.
— Да я даже донорскую кровь сдавала. Но разве нормально пить ее? Я серьезно собираюсь сделать это? — пробормотала я в пространство, но ответить мне было некому.
И, как назло, организм ответил рвущейся судорогой внутри. Такой жажды я еще не испытывала. Я почти физически ощущала тепло чужой жизни и отчаянно хотела удовлетворить им свою ненасытную потребность. Голова закружилась от предвкушения и попыток бороться хотя бы за какие-то остатки морали.
— Прекрасно. Отлично. Просто чудесно, — бормотала я так, надеясь, что эти слова действуют как заклинание или проклятие и остановят меня. — Вампирская версия сникерса: ты не ты, когда голоден.
Бокал стал тяжелее в руке и приблизился к моему лицу. Когда я это заметила, то упрямо отставила его от себя подальше, отодвинув почти до края стола, будто расстояние могло остановить желание или обуздать страх. Или оба сразу.
Минут через десять дверь снова отворилась без стука, конечно, и служанка появилась с целой процессией слуг. Те несли подносы, на которых теперь уже позолоченные тарелки сверкали так, что впору было надевать солнцезащитные очки. Блюда на них выглядели, как банкет у Людовика Четырнадцатого, если бы тот вдруг решил полакомиться простецкой кашей.
На одной тарелке расплылся мягчайший паровой омлет, на другой были разложены ломтики чуть подсушенного ржаного хлеба, на третьей красовалось нарезанное яблоко и сыр. На отдельном блюде расположилась тарелка с кашей и небольшой соусник с медом. Однако, это был самый скромный завтрак из всех тех завтраков, что подают в тарелках с золотой оправой, на вышитых салфетках и с золотистыми приборами без единой ложки из серебра.
— Милостивая госпожа пожелала иной трапезы, — проговорила служанка с оттенком робости. — Мы исполнили пожелание, как смогли. К сожалению, вечером у нас недостаточно рабочих рук, чтобы приготовить нечто более выдающееся.
— Благодарю, — выдавила я, не сводя глаз с окруживших меня тарелок. Все это выглядело очень даже съедобно. По крайней мере, не пульсировало и подавало никаких признаков неестественности.
Я осторожно взяла ложку и зачерпнула кашу, наслаждаясь ее теплом и сладким вкусом. К стандартной долго развариваемой овсянке щедро добавили орехов и изюма, получилось прекрасно. Я проглотила первую ложку и тут же отправила в рот вторую, а следом за ней без особой паузы и третью. Затем взялась за хлеб, сыр и яблоко, отправляя в рот по кусочку всего. Спустя несколько снятых «проб» я принялась за омлет.
Еда исчезала с тарелок, как вода, разлитая в пустыне. Я ела быстро, жадно, при этом стараясь сохранить остатки графского достоинства — все-таки теперь отвечала за репутацию некой графини. Но мысль о том, что это все может быть иллюзией, ускользающей мечтой перед тем, как я проснусь в какой-нибудь палате, с капельницей и видом на хоспис, не оставляла.
— Ну, травить меня галлюцинация точно не станет, — пробормотала я себе под нос, продолжая грызть яблоко так, что оно хрустнуло на всю залу.
Глава 11. По усам текло, да в рот не попало
Слуги стояли в ожидании, наблюдая почти за священнодействием. Или ждали, пока я все-таки пойму подвох. И подвох действительно был. Я осознала его существование где-то между второй порцией каши и третьим ломтиком хлеба.
Я съела столько, что при обычных обстоятельствах уже валялась бы в углеводной коме. Но чувство голода не ушло. Совсем. Оно даже не притупилось, даже наоборот — заметно усилилось. Дыра где-то глубоко внутри меня, ощущалась все четче, словно желудок был пустым ящиком, по которому кто-то тупо и монотонно стучал изнутри.
Тук. Тук. Тук.
Я замерла, держа ложку над тарелкой с недоеденной добавкой каши. Руки слегка дрожали. Во рту остался вкус меда, но теперь он не приносил ни капли удовлетворения.
— Все вкусно, — хрипло сказала я и решилась задать вопрос, не слишком-то рассчитывая на ответ. — Но почему я все еще хочу есть?
Служанка, впрочем, уже перестала чему-либо удивляться и в очередной раз почтительно склонила голову:
— Возможно, милостивая госпожа не освоилась после долгого сна. Все придет со временем.
С каким еще временем?! Я уже съела больше, чем за два, а то и три дня своей обычной жизни. Но вслух я ничего не сказала, только откинулась на спинку стула, глядя на заметно опустевшие золотые тарелки, и сдавленно выдохнула.
Может, это не обычный голод. Может, тело действительно знает, чего хочет на самом деле. Я медленно повернула голову в сторону отставленного бокала. Он все еще стоял на краю стола, такой молчаливый и манящий. Вряд ли он был вкуснее сладкой свежей овсянки, но, возможно, хотя бы питательнее?
Я долго смотрела на бокал. Он стоял там, как олицетворение соблазна, вызова, проклятия и всего греховного разом. Густая, бордовая жидкость не шевелилась и никак себя не проявляла, но весьма отчетливо звала к себе.
— Ну, если уж я свихнулась, — пробормотала я, — то надо хотя бы играть роль достойно. Не зря же мне досталась главная. Будем пробовать все!
Слуги уже ушли, оставив меня одну в мрачной зале, где свечи трепетали, как нервные веки. Я медленно наклонилась вперед, зависнув будто над чашей с ядом, и обхватила бокал пальцами.
— За науку, — сказала я почти торжественно, как перед прыжком с обрыва. — И за гуманитариев, которым все это точно не снилось.
Я поднесла бокал ближе. Запах был странным и простым. Не пахло ни кровью, ни вином. Мне просто налили что-то плотное, теплое, как расплавленное, но не обжигающее железо и неведомые мне пряности, но при этом ни то ни другое.
Я закрыла глаза, стиснула зубы на мгновение, потом разжала их и осторожно, предельно аккуратно провела языком по поверхности жидкости.
Я не упала в обморок и не умерла. Ничего не загорелось, не зашипело, не вспыхнуло адским пламенем.
И это все?
На вкус напиток был никаким. Это оказалось не отвратительно и не вкусно, просто бессмысленно. Что-то отдаленно напоминающее томатный сок с каплей… ну, допустим, не будем вдаваться в подробности. С каплей чего-то солоноватого.
Я сделала первый глоток, уже настоящий, но пока еще маленький. И вот только тогда это что-то начало медленно растекаться по телу: сначала теплом по пищеводу, потом чувством сытости в желудке, а потом все мои внутренние тараканы растопили во мне тихий камин с уютным огнем, так желанным в холодный день.
Насыщение пришло не сразу, но я почувствовала, как глухой, раздражающий голод, словно надоедливый комар, вдохнувший испарения от «Раптора», начал отступать. Как давление внутри, о котором я даже не думала, ослабло. Что-то внутри меня сказало: «Вот. Так-то лучше».
Я выдохнула и почти засмеялась, окончательно расслабившись благодаря чувству физического удовлетворения. Я согрелась и наелась только одним глотком этой жидкости. Что же мог сделать целый бокал?
— Ну вот, госпожа графиня… — пробормотала я себе под нос. — Поздравляю, ты приняла правила игры.
Я посмотрела в глубину бокала, обращаясь уже к нему:
— Посмотрим, кто теперь кого.
Я сделала еще один небольшой глоток, потом второй чуть более уверенный. Третий проглотила уже почти без внутреннего содрогания.
Жидкость все также не имела яркого вкуса, но насыщение теперь ощущалось отчетливо — в меня медленно вливалось тепло. Или сила. Или… лучше не думать. Не думать, что именно вливалось в меня.
Я поставила бокал обратно на стол, в нем осталась ровно треть неназванной жидкости.
— Хватит, — сказала я вслух. — Мы же культурные вампиры. Сдержанные.
Голос прозвучал тише, чем я ожидала, теряясь под потолком трапезной, где огромные тени от свечей лениво шевелились, как будто обсуждали меня.
И вот я сижу. В замке. В трапезной. В шикарном черном платье с бордовыми вставками. С корсетом, который все еще не дает вздохнуть на полную. После завтрака. Ночью. После пары глотков условной крови. В теле графини.
— И что дальше? — спросила я пустоту.
Та не ответила.
Я барабанила пальцами по столешнице. Мой мозг, без остатка рухнувший в это безумие, вдруг решил сделать паузу и предложить: «Ну раз ты тут, развлекайся. Только сама».
Я по-прежнему не проснулась в своей съемной квартире или хотя бы в больнице. Ничего из окружающих предметов не начало таять. Комната не растворялась в дымке. А значит…
— Надо как-то занять себя в этой готической пантомиме, — пробормотала я, подперев щеку рукой. — Или я начну разговаривать с портретами.
Но, кстати, почему бы и попробовать?
Глава 12. Собачий вальс
Я как раз задумалась, не сбегать ли мне в библиотеку и почитать, попытавшись проигнорировать воспоминание о жутковатом скрипе откуда-то из глубины книжного царства, когда за моей спиной бесшумно открылась дверь. Служанка передвигалась бесшумно, но я все-таки краем глаза заметила движение раньше, чем услышала обращение к себе.
— Милостивая госпожа, — раздался ее тихий голос. — Не изволите ли вы развлечься согласно своим обычаям?
Я медленно повернула голову, пытаясь успеть придумать достойный ответ. Но, как происходило последние несколько часов, на этом поприще я с треском провалилась.
— Согласно моим? — переспросила я, приподнимая бровь. Возможно, этот мимический жест со стороны считывался как недовольство, но ничего подобного я в него не вкладывала. — А ты уверена, что у меня есть такие обычаи?
Она чуть склонила голову, но ее лицо не выразило ни тени иронии или недоумения. Все что я видела — это вежливая покорность, вряд ли такое можно сыграть, ежесекундно поддерживая образ.
— Разумеется. Все уже подготовлено.
«Подготовлено,» — это слово прозвучало тревожным набатом. Я не была уверена, что хочу знать, что именно, как и для чего подготовлено.
— А чем конкретно я, то есть она, — я махнула рукой в сторону воображаемой графини, — обычно развлекается?
Служанка на секунду задумалась или притворилась, что ей требуется что-то вспомнить:
— Слушает музыку. Прогуливается по зимнему саду. Наблюдает за охотой. Или ведет беседы с теми, кто просит милости.
Я зависла на последнем пункте, уже начиная путаться и в услышанных фактах, и в своих вопросах:
— Кто-то просит милости? У меня? У нее?
Служанка кивнула:
— Некоторые до сих пор молят вас. Остальные — уже нет.
Вот тут я почему-то вспомнила клетку с цепями в коридоре и зябко поежилась.
— Музыка, — быстро сказала я. — Хочу слушать музыку. Пусть будет что-то спокойное без молящих на фоне. И, желательно, без клеток! — поспешно добавила я на всякий случай.
— Конечно,миледи, — служанка на этот раз согнулась в полноценном поклоне. — Могу ли я проводить вас в зал для музыки? Или пожелаете, чтобы инструменты принесли сюда?
Я встала, едва не грохнувшись обратно на стул, потому что корсет неожиданно напомнил о себе жестким объятием. Если раньше в нем я еще могла передвигаться без боли, то теперь живот, забитый, как выяснилось, совершенно непитательной для меда едой, едва помещался в эти модные тиски.
— Проводите в зал, хочу оценить его внимательнее. Я, похоже, здесь, как в отпуске. Пора начать наслаждаться этим вынужденным отдыхом.
«Хотя бы до следующего приступа безумия,» — уже про себя добавила я. Или до пробуждения, если оно вообще когда-нибудь планирует случиться. Да и не таскать же бедным слугам за мной рояль все время…
Музыкальный зал встретил нас не так уж и враждебно. Пожалуй, даже, наоборот — он был уютным и теплым. Не физически, конечно, ведь тут еще не успели протопить камин, а по какому-то странному внутреннему ощущению, как будто здесь действительно играли совсем недавно и в целом всячески приятно проводили время в общении и наслаждении культурой.
Пыль, которую я точно помнила на рояле, исчезла, но едва ли магическим образом. Поверхность инструмента сияла так, что стало понятно, насколько скрупулезно и спешно кто-то начищал ее до блеска буквально в последние минуты перед моим повторным сюда визитом.
— Ну да, — пробормотала я себе под нос. — Видимо, милостивая госпожа нечасто выбирает музыку.
Служанка, не расслышав мою реплику (или продолжая старательно делая вид), жестом указала на одно из кресел у рояля.
Я посмотрела на него с подозрением. Кресло выглядело уютным, с мягкой обивкой и изогнутыми ножками, но я была почти уверена, что не помещусь туда со всеми своими слоями юбок, корсетом, подъюбником и внутренним драматизмом.
Но все-таки решив рискнуть, я осторожно опустилась в него и, к собственному удивлению, почти утонула.
— А вот это хорошо, — прошептала я, позволяя себе расслабить плечи и размять пальцы, уставшие от судорожного держания себя в тонусе.
Служанка склонилась в очередном легком поклоне, я уже даже сбилась, в каком по счету:
— За музыкантом уже послали, милостивая госпожа. Он прибудет с минуты на минуту.
Я сдержанно кивнула, временно потеряв дар речи от комфортного кресла.
Что ж, пусть идет музыкант. Отлично. Всего-то еще один участник моего безумного бал-маскарада. Интересно, кто он? Призрак оперы? Полуразложившийся композитор из готического бестиария? Или просто молчаливый юноша с безумным взглядом и страстью к органу?
Хотя тут вроде бы стоял только рояль. Значит, орган отпадает. А вот кем мог оказаться юноша — кто знает.
Я позволила себе откинуться назад на мягчайшую спинку кресла, с интересом глядя в высокий потолок с лепниной и старинной люстрой, которая двигалась, будто под легким сквозняком. Да, это вам не мой скучный белый потолок в привычной квартиры — на нем уж точно нечего рассматривать.
Но одним потолком сыт не будешь, поэтому мне уже становилось все более интересно узнать, какой у нас тут ожидался концерт по заявкам.
Но судя по зловещей тишине в зале, музыкант решил не приходить вовсе. Или его съели, что, честно говоря, тоже не исключалось, учитывая, в чьем доме он работал — вдруг тут и кроме меня были вампиры.
Я сидела в огромной гостиной, практически один на один с громадным, черным, как репутация моей новой личности, роялем. Он выглядел весьма угрожающе, как будто стоило мне к нему подойти, он тут же захлопнется и откусит пальцы по локоть. Или хотя бы поглотит душу целиком.
— Его, наверное, задержали, — неуверенно сказала служанка, краем глаза наблюдая за мной и явно опасаясь, что я превращусь в летучую мышь и улечу в люстру, громко вопя при этом. Ну, или запрыгну на рояль верхом, заверещав арией из ада. Я бы на ее месте уже тоже предположила всякое.
— Ничего страшного, — театрально вздохнула я, уже неплохо вписываясь в предоставленный образ. — Как говорили у нас в музыкалке: «Если музыкант опаздывает, значит, будет концерт».
В порыве то ли вдохновения, то ли собственной глупости я не без труда выбралась из обволакивающего кресла и подошла к роялю. Пальцы сами собой коснулись клавиш, и я чуть не вздрогнула – инструмент оказался идеально настроенным. Настолько идеально, что мне даже стало обидно: мой школьный рояль всегда звучал так, будто в нем застряла крыса.
Ну что, Маш, хотела бы удивить викторианскую публику?
Улыбнувшись себе, я села на банкетку поудобнее, вздохнула поглубже и на одном дыхании сыграла собачий вальс.
Ударила сразу по всем чувствам – и по слуху, и по самолюбию всех привидений, которые могли обитать в замке. И, если быть честной, немного по здравому смыслу. Но уж очень хотелось пошалить. В конце концов, я тут как бы и умерла, и воскресла, могу себе позволить.
Служанка застыла у стены, словно кто-то нажал на паузу на пульте, управляющим ею. Только глаза у нее бегали туда-сюда, как у перепуганной мышки. Я украдкой на нее поглядывала, на случай если она решит упасть в обморок или кинуться на рояль, чтобы спасти его честь. В первом случае нужно было спасать ее, во втором — меня или рояль, смотря кто в тот момент показался бы мне более важным
— Простите, — наконец выдала она, когда я закончила с финальным «дзынь» и склонилась перед своей немногочисленной публикой, как звезды на сцене Большого театра. — Вы… вы ведь раньше никогда…
— Не играла? — подхватила я. — О, конечно. Только если в прошлой жизни. Или если под «играть» считать танцы на нервах. Это я умею.
