Контракт на счастье. Демон-катастрофа!

Выдох вырвался у неё с таким шумным облегчением, что хвост инстинктивно распушился и замер в воздухе пушистой кисточкой, словно у кошки, которая только что избежала купания.

— Тише, Тиль, собери свою рогатую башку воедино, — строго сказала она сама себе, потирая запястье, где теплилась защита. — Всё в порядке. Паника не помощник, а проводник прямиком в службу быта. Впереди ещё целых 12 часов! Всё успеешь! Успеешь подготовиться, найти укромное место... или просто сбежать в Нижние Миры к дяде Вельзевулу!

Она швырнула помятую амёбу обратно на тумбочку (та, флегматично квакнув, принялась медленно восстанавливать форму) и решительно сползла с кровати. В этот момент ей казалось, что самое страшное в этом дне — это необходимость срочно найти заклинателя и продлить свою неприкосновенность.

Паника, клокотавшая в ней секунду назад, мгновенно испарилась, уступив место деловой, почти военной решимости. Двенадцать часов! Целая вечность! Можно успеть перевернуть все Нижние Миры, не то, что привести себя в порядок.

Тиль подскочила к своему туалетному столику, грубо вытесанному из базальтовой глыбы неким пещерным скульптором с причудами. Её отражение в полированном обсидиане было испуганным и помятым.

«Соберись, девочка!» — мысленно прикрикнула она на себя и схватила щётку для волос, рукоять которой была сделана из позвоночника какого-то мелкого грешника.

Её чёрные, как смоль Ада, волосы взметнулись в воздухе, послушно укладываясь в идеальную, ниспадающую волну — результат столетия тренировок и пары неудачных заклинаний, навсегда изменивших структуру волоса. Она смочила пальцы в изящной чаше с росой, собранной на заре с Лунных полей (бабушка присылала раз в столетие, экономно), и аккуратно пригладила непослушную прядь.

— Сегодня всё должно быть безупречно, — прошептала она своему отражению. — Никакому заклинателю не удастся устоять перед такой внешностью. Или... содрогнуться? В общем, главное — произвести впечатление!

Затем настал священный ритуал — чистка рогов. Она с благоговением достала специальную щёточку с мягчайшей щетиной из хвоста единорога (подарок на совершеннолетие; беднягу потом три недели отпаивали элексиром спокойствия). С профессиональным видом дипломированного косметолога Ада она принялась начищать свои маленькие, изящно закрученные рожки сливового оттенка.

— Круговыми движениями, без нажима, — повторяла она заученные правила. Рожки засверкали, отражая мерцание лавы за окном, как отполированные драгоценные камни.

— Блестящие рожки — визитная карточка респектабельного демона, — бормотала она, вспоминая наставления матери. — Никаких сколов, никаких матовых участков! Позор семье!

Следующими на очереди были клыки. Она оскалилась перед зеркалом, оценивая их длину и остроту.

— Не акула, конечно, но для устрашения среднестатистического смертного сгодится.

Она тщательно прошлась по ним щёткой с пастой «Адское сияние», которая не только давала ослепительный блеск, но и оставляла приятное послевкусие корицы с серой и лёгким оттенком жжёного сахара.

Её хвост с пушистой угольно-чёрной кисточкой в это время нетерпеливо подрагивал, выбивая нервную барабанную дробь по ножке стула. Она уже представляла, как вечером, вернувшись с обновлённым заклинанием, будет валяться на диване, смотреть комедию про злобных магов людей и хохотать над своими утренними страхами, заедая всё это жареным мясом.

Напоследок настал черёд главного — кисточки на хвосте. Она взяла гребень из кости дракона-подростка (кость лучше всего подходила для тонких волокон) и с особым тщанием, словно хирург, выполняющий ювелирную операцию, принялась расчёсывать её, придавая идеальную, пушистую сферическую форму.

— Вот, — с удовлетворением выдохнула она, оценивая результат. — Теперь ты не просто демон, ты — ухоженный демон с перспективами.

Она подскочила к шкафу и, отодвинув несколько мрачноватых балахонов достала свою самую сокровенную, самую стыдную и потому самую любимую вещь — пижаму. Она была цвета рассвета над Бездной, а на ней виднелись вишенки с глазками, подмигивающие всему этому миру.. Мама подарила её на прошлое Новолуние, ворча, что дочка одевается «слишком мрачно для своей постыдно весёлой натуры». Тиль натянула пижаму, и мягкая, как облако Четвёртого Неба, ткань приятно обволокла её кожу.

Случайно бросив взгляд на полку, она замерла. В зеркале, оправленном в резную кость древнего чудовища, отражалась не свирепая пожирательница душ из человеческих сказок, а симпатичная, немного взъерошенная девушка с блестящими рожками, аккуратными клыками и хвостом с безупречной пушистой сферой на конце. Существо, которое совсем не походило на того жуткого демона, которого все так боятся и которого в этот самый день могли в любой момент поймать и «обнулить».

На кухне царил привычный уютный хаос, пахнувший серой, имбирными пряниками и едва уловимым ароматом палёной резины от вчерашнего эксперимента с вечным двигателем.

Тиль, не садясь, одним махом осушила большую кружку чая «Пламенные лепестки», который не просто шипел, а яростно булькал, выплёскивая в воздух раскалённые брызги, пахнущие адским перцем и мятой. Она стояла у окна, глядя на вечно сумеречное небо, и нервно выбивала барабанную дробь заостренным коготком по подоконнику.

«Так, время тикает, демон не ждёт. Чёрт, надо было ставить будильник не только на амёбу, но и на светильник...»

Решив убить двух зайцев сразу — одеться и сэкономить драгоценные секунды — она рванула обратно в комнату, швырнув кружку в раковину с повелительным щелчком: «Мойся!». Кружка обиженно звякнула, но послушно заскребла по своему боку губкой.

И тут, на полпути по коридору, украшенному фамильными портретами хмурых предков, мир внезапно качнулся. Не просто закружилась голова, а пол под ногами будто превратился в зыбкую трясину. Стены проплыли мимо, как призраки. Тиль остановилась, вцепившись в косяк своей двери так, что из-под её ногтей посыпалась древняя краска.

«С чего бы? — промелькнула спутанная мысль. — Не выспалась... Или это Люцифер тайком подмешал в сахар что-то веселящее?»

Она покачала головой, пытаясь стряхнуть ощущение, будто её только что раскрутили на карусели в девятом круге Ада, и подошла к распахнутому шкафу. Её рука потянулась к её любимой темно-бордовой кофте с асимметричным кроем, которая очень шла к рогам, как вдруг...

Накатила вторая волна. Не волна — цунами. Тошнота, острая и солёная, подкатила к самому горлу. В глазах поплыли чёрные и алые пятна, а в ушах зазвенело так, будто внутри черепа разбилась хрустальная ваза. Она инстинктивно вцепилась в дверцу шкафа, и массивное дерево с треском поддалось её демонической силе, оставив на панели следы от когтей. Равновесие упорно отказывалось возвращаться.

И в тот же миг её левое запястье, где всего полчаса назад мерцал защитный браслет, пронзила острая, жгучая боль. Не удар током — скорее, ощущение, будто под кожу впилась раскалённая игла и рвёт живую плоть вместе с нервами.

В голове, словно набат, заглушая звон в ушах, завопил её собственный, перекошенный ужасом внутренний голос:

«Не может быть! Не сейчас! Оно же должно держаться до вечера! Этот старый козел-мастер клялся на своём посохе, что запас прочности — ровно двенадцать часов, ни минутой меньше! Он что, на барабанной перепонке демона клялся?!»

Её взгляд, затуманенный болью и паникой, упал на запястье. И сердце её упало куда-то в бездну. Браслет из тусклого света теперь был похож на порванную высоковольтную линию, его золотистое свечение сменилось алыми, прерывистыми, истеричными вспышками. Он трещал и искрился, словно в агонии, посылая в пространство последние сигналы SOS.

Тиль застыла, не в силах оторвать глаз от этого зрелища. Её собственное дыхание стало учащённым и поверхностным, а в голове пронеслась единственная, кристально ясная и от того ещё более ужасная мысль:

«Оно не просто кончается... оно уже кончилось. И кто-то уже начинает дергать за ниточку».

Мир вокруг не просто изменился — он взорвался, перемолол её в фарш ощущений и выплюнул с другой стороны реальности. Её швыряло в спираль какого-то космического, светящегося слизня, который к тому же был настроен на частоту вселенской мигрени. Знакомые очертания комнаты — бархатный лиловый сумрак, ядовитый шепот кристаллов-сплетниц, уютный запах серы и имбирных пряников — всё это порвалось, как гнилая паутина. Их сменил оглушительный рёв, будто она падала в лифтовой шахте, пролетая все девять кругов Ада за три секунды.

Потом — тишина. Абсолютная, давящая, как будто её засунули в вату. И из этой тишины начали пробиваться звуки: навязчивое, ровное гудение неведомого прибора (холодильник? она читала о них!), мерное тиканье (часы! смертные так помешаны на времени!) и оглушительная дробь её собственного сердца, выскакивающего через горло.

Она моргнула, заливая слезами пересохшие, выжженные странным ярким светом глаза. Картина перед ней плыла, как в самом дурном сне после несвежей грешницы, но постепенно складывалась во что-то чужеродное, стерильное и пугающе чёткое.

Свет — не теплый отсвет лавы, а холодный, бездушный электрический луч — резал зрачки. Вместо базальтовых стен и мебели из резной кости древних чудовищ — гладкие, скучные белые поверхности и странные, слишком правильные конструкции из какого-то дерева и ткани. И в центре этого бездушного пейзажа... мужчина.

Он сидел и смотрел на неё с таким выражением лица, будто его тостер не только испек хлеб, но и прочитал на нем сонет Шекспира.

С громким и совершенно недостойным демона «бух!» она приземлилась на что-то неожиданно мягкое и упругое.

«Ковёр! — пронеслось в голове. — Какое дивное, пушистое изобретение! Маме такой надо... если я, конечно, отсюда выберусь».

Она сидела в центре кривого, яйцевидного круга, выложенного из мелких белых кристаллов, которые больно впивались в её ладони.

«Соль? Серьёзно? Этим они меня и призвали? До чего техника дошла...»

Её взгляд, ещё мутный от перемещения, скользнул по полу за пределами этого идиотского круга. И замер. Палец с коротким, аккуратно подпиленным коготком сам потянулся и ткнул в один из нарисованных на паркете замысловатых символов.

Символ подчинения. Самый базовый, самый унизительный. Его изучали в первом классе магического лицея, чтобы знать, как избежать.

Шок, как ледяная волна, отхлынул, унося с собой последние остатки дезориентации. На смену ему пришло осознание, такое тяжёлое и леденящее, что у неё перехватило дыхание. Круги перед глазами окончательно рассеялись, и она в деталях разглядела человека перед собой.

Никаких мантий, шитых лунной пылью. Никакого посоха, выточенного из сердца дракона. Никакого ореола магической мощи, от которого мурашки бегут по коже. Просто... человек. В мятых, мягких штанах, в футболке с непонятной надписью, с пустой бутылкой и одиноким бокалом на столе. От него не исходило ничего, кроме лёгкого запаха алкоголя и тотальной, вселенской растерянности.

А она... она сидела на полу в его гостиной. В своей самой стыдной пижаме цвета рассвета над Бездной с зайцами, скачущими на космических ракетах. С блестящими, только что начищенными рожками и безупречно расчесанной кисточкой на хвосте.

Она была в мире людей. Поймана. И всё это было так глупо, так нелепо и так унизительно, что хотелось либо расплакаться, либо спалить всё дотла. Но для поджога нужны силы, а их, похоже, не осталось.

«Ну почему? Почему заклинание защиты именно сегодня дало сбой? Ведь именно из-за его отсутствия, или слабости, меня смог выдернуть этот человек из моего собственного мира! И, как в старых сказках, меня сейчас подчинят».

Инстинкт сработал раньше, чем успела подумать её перегретая от ужаса голова. Её хвост, ещё секунду назад лежавший пушистой безделушкой, резко дернулся и туго обвился вокруг ноги, словно испуганная змея. Маленькие, начищенные до зеркального блеска рожки, в которые она только что вложила столько стараний, напряглись и наклонились вперед, превратившись из украшения в жалкое подобие оружия загнанного зверька. Каждая пора на её коже кричала тревогой, а по спине пробежали мурашки, будто по ней проехались айсбергом.

Её взгляд, лихорадочный и острый, как отточенный коготь, проскальзывал по кривобокому кругу из соли, впиваясь в каждый нарисованный на паркете символ.

«Сдерживающий круг. Универсальный, для начинающих. Уровень сложности: "для чайников"».

Шок и полное непонимание на лице призвавшего — классическая картина дилетанта, нашедшего заклинание на каком-нибудь сомнительном форуме между рецептом борща и объявлением о продаже дивана. И её собственная, леденящая душу уязвимость — браслет погас, магия утекла, как вода в песок, осталась только пижама с дурацкими зайцами, пара крошечных рожек и пушистый хвост, который от страха сейчас распушился в два раза больше.

«Папа... был прав, — пронеслось в голове, гулко, как погребальный колокол. — Мама... была права. Даже бабушка, вечно ворчавшая, что молодёжь слишком легкомысленна... и та была чертовски права».

Обрывки страшилок, которые она всегда считала не более чем сказками, чтобы пугать маленьких демонят и заставлять их доедать кашу, вдруг сплелись в единую, ужасающую панораму её ближайшего будущего.

Голос отца, мрачный: «...и его выдернули прямо из-за праздничного стола... Используют, пока от силы не останется один лишь пепел...»

«Это конец. Я в ловушке. Я — очередная история, которую будут рассказывать у костра, чтобы непослушные демонессы вовремя ложились спать».

Она медленно, будто против своей воли, подняла голову. Её огромные, золотистые глаза, всегда такие дерзкие, теперь были полны навернувшихся слез и чистого, животного ужаса. Её взгляд встретился с взглядом Вадима. В её глазах не было ярости повелительницы Тьмы, не было угрозы. Только немой, отчаянный вопрос: «Зачем?» и леденящее предчувствие своей судьбы.

Она не рычала, не скалила клыки, не извергала пламя. Она просто съежилась, обняла себя за плечи тонкими руками, и из её груди вырвался тихий, сдавленный звук — нечто среднее между выдохом, стоном и детским всхлипом.

Все её страхи, все эти дурацкие «страшилки» из детства, в которые она так упорно отказывалась верить, оказались чистейшей правдой. И самая ужасающая ирония заключалась в том, что её тюремщик, её будущий надсмотрщик, выглядел... до смешного, до слёз обычным. И от этого было ещё страшнее.

— Э-это не я! Я ничего не делала!

Она судорожно отползла на пару сантиметров назад, прижимая к груди рукав своей дурацкой пижамы.

— Ты кто?!

Глава 3

Воздух в гостиной застыл, густой и тяжёлый, словно его можно было резать ножом. Он был наполнен странной смесью запахов: едкий дух озона, сладковатый дым сгоревшего вишнёвого варенья и… паника, у которой, как выяснилось, тоже есть свой запах — резкий и металлический.

Между Вадимом и существом, сидящим на его полу, висел невидимый, но абсолютно ощутимый барьер. Он был сложен не только из белых кристаллов соли, но и из всепоглощающего, тотального непонимания, навалившегося на обоих тоннами.

Тиль сидела, буквально вжавшись в ворс ковра, словно пыталась в нем раствориться. Её золотые глаза, широко раскрытые от чистого, животного ужаса, были пригвождены к Вадиму. Каждый её мускул был напряжён до дрожи, хвост обмотан так туго, что мог бы служить тросом для лифта, а кисточка на конце беспомощно подрагивала. Она ждала. Ждала хоть какого-нибудь движения, слова, жеста, которые подтвердили бы все её худшие кошмары. Увидев, как он непроизвольно сделал шаг вперёд, она резко, пятясь, как краб, отползла в самый центр круга, издав тихий, испуганный звук, похожий на шипение чайника.

«Сейчас начнётся... Сейчас он произнесёт заклятье... или достанет священный артефакт... или просто пнет меня ногой...»

Вадим не двигался. Он застыл, как монумент собственному когнитивному диссонансу. Его мозг, обычно работавший с точностью швейцарских часов и отлично справлявшийся с дедлайнами и многомиллионными сметами, теперь напоминал перегруженный процессор, пытающийся запустить видеоигру на неподдерживаемой платформе. Сигналы от глаз — «девушка», «милая», «пижама с зайцами», «РОГА», «ХВОСТ» — конфликтовали, вызывая внутри него системную ошибку. Он не выглядел как повелитель тёмных сил. Он выглядел как человек, который заказал на AliExpress костюм для косплея, а ему прислали настоящего инопланетянина, да ещё и с претензией.

Панический, до тошноты страх Тиль сталкивался с абсолютным, почти клиническим шоком Вадима. Они замерли в этом немом, сюрреалистичном диалоге двух совершенно глухих друг к другу реальностей.

И тут взгляд Вадима, всё ещё затуманенный, начал медленно фокусироваться на деталях. Он заметил, что её пижама с нелепыми зайцами была сильно помята, будто она в ней не просто спала, а участвовала в ночном забеге с препятствиями. А на кончике её левого, изящно изогнутого рожка, прилипла крошечная, одинокая пылинка с его паркета — следствие недавнего не самого грациозного приземления.

И это… это странным образом подействовало на него сильнее, чем все рога и хвосты вместе взятые. Это сделало её не мифическим монстром, а… кем-то реальным. Осязаемым. Уязвимым. Похожим на испуганного ёжика, который фыркает и показывают колючки, сам от себя пугаясь. Уголки его губ предательски дрогнули в намёке на что-то, ещё очень далёкое от улыбки, но уже и от парализующего ужаса. Это была тень мысли:

«Чёрт побери, у неё на роге пыль. И пижама... Боже, какая ужасная пижама. Это... мило».

Тиль, вся сжавшись в комок от страха, сделала глубокий, дрожащий вдох. Это был не крик ярости, а последняя мольба, вытягивающая из нее все силы. Звуки, вырывавшиеся из ее горла, были гортанными, полными отчаяния и странных щелкающих интонаций, словно кто-то пытался говорить на древнем языке, одновременно шипя раскаленными углями.

— П-пожалуйста, о великий и ужасный... — выдохнула она, спотыкаясь на каждом втором слове, — не накладывай на меня оковы послушания! Я буду... буду самой послушной! Я не стану противиться, даже если ты прикажешь мне перебирать рисовые зёрна от грешников! Только... — голос ее сорвался в почти детский шепот, — только не стирай мне память и не заточай мою сущность в кристалл вечного служения!

Она смотрела на него, её глаза — два испуганных золотых блюдца, в которых плескался ужас, — жадно ловили малейшую реакцию. Она ждала кивка, ухмылки, зловещего блеска в глазах — чего угодно, что подтвердило бы её статус пленницы.

Но вместо этого мужчина медленно, с выражением полного и абсолютного ступора на лице, покачал головой. Он развел руками в том самом универсальном, абсолютно бытовом жесте, который означал: «я не понимаю ни слова».

Этот жест был настолько лишённым магической мощи, настолько обыденным, что это ошеломило Тиль сильнее, чем удар молнии.

«Он... он что, даже на Языке Теней не говорит? На каком же тогда... На языке смертных? Но это же примитивно!»

Разочарование, горькое и острое, как лезвие, пронзило её. Новый виток страха, холодный и липкий, сдавил горло.

«Он даже разговаривать со мной не хочет! — завопило в её сознании. — Считает меня недостойной диалога! Сразу перейдет к этапу подчинения!»

Она инстинктивно зажмурилась, вжимая голову в плечи так, что её собственные рожки уперлись в ключицы. Её хвост судорожно обвился вокруг талии, пытаясь создать хоть какую-то броню, а руки поднялись, чтобы прикрыть лицо. Она замерла, ожидая вспышки ослепляющего света, удара магического кнута, леденящего холода сковывающего заклятья — чего угодно, о чем так красочно и смачно повествовали родители.

Но ничего не произошло.

Тишь. Гул холодильника. И тихий, осторожный шорох.

Она приоткрыла один глаз, потом второй, с опаской глядя сквозь щель между пальцами. Мужчина, видя её судорожную реакцию, инстинктивно отступил на шаг назад, подняв раскрытые ладони в жесте, который на любом языке галактики означал «я безоружен». Он не нападал. Он... отступал. И выражение его лица было не повелительным, а... растерянным. Он сам выглядел напуганным.

Эта мысль была настолько невероятной, так противоречила всему, что она знала о Владыках-Заклинателях, что заставила её трепет ресниц. Монстры из сказок так не делали. Они не пятились от своей добычи, глядя на неё с таким видом, будто она вот-вот взорвется.

Тиль, окончательно вымотанная страхом, плюхнулась на пол, как тряпичная кукла. Она обхватила колени руками, спрятав в них лицо, и начала бормотать себе под нос. Её монолог был шепотом сумасшедшего, перемежающимся всхлипами и странными щелчками — магическим акцентом её родного языка. Её хвост беспомощно подрагивал, выбивая по ковру грустную, аритмичную дробь, словно отбивая такт её приближающейся гибели.

— Всё... финальный закат над Бездной... — шептала она, — Он меня сейчас аннигилирует... Или, что хуже, подвергнет изощренной порче... Заставит сартир по ночам убирать... Или, о Великий Ужас... обувь языком чистить!

Она всхлипнула так громко, что её собственный рожек дрогнул, и её голос, полный искреннего, почти профессионального ужаса перед этой конкретной перспективой, стал громче:

— Я же не умею чистить обувь языком! У меня язык не шершавый! Он для проклятий и изысканных оскорблений, а не для грязи с подошв! Он же прилипнет, и потом меня будут дразнить "Тиль-липучка" все демоны Преисподней! Это позор хуже вечного рабства!

Вадим, всё так же стоявший в ступоре, вдруг нахмурился. До него донеслись обрывки... нет, не просто шипения. Слов. Сначала это было похоже на помехи в плохо настроенном радио, но потом его мозг, цепляясь за знакомое, ясно выловил из потока отчаяния: «...убьёт...» и «...чистить обувь языком...». Его разум, всё ещё пытавшийся списать всё на галлюцинации от некачественного коньяка, на мгновение зациклился на этой абсурдной, идиотской детали.

«Какой ещё язык? Какая обувь?»

— Эй, постой! — вдруг вырвалось у него, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко, нарушая гнетущую тишину. — Какое ещё «убьёт»? Я никого убивать не собираюсь! Я за всю жизнь и мухи не обидел! Ну, если не считать того комара в прошлом июле...

Он даже сделал неосторожный шаг вперед, забыв о магическом круге, и возмущенно продолжил, размахивая рукой в направлении этого комка дрожащих пижамных зайцев и отполированных рожек:

— И зачем, скажи на милость, мне чистить обувь языком?! Это же антисанитария! У меня есть щётки! Нормальные, нейлоновые! В шкафу лежат! И паста специальная!

Тиль вздрогнула так сильно, что её хвост метнулся в сторону, как распущенная пружина. Она резко подняла голову, смахивая с ресниц непослушные, предательские слезинки. Её огромные золотые глаза, ещё полные слёз, уставились на него с внезапной, слабой, но настоящей, живой надеждой. Он не только понял её слова... он возмущался! Возмущался так, как возмущается смертный, когда ему предлагают нарушить бытовые нормы гигиены!

— Ты... — прошептала она, замирая и широко раскрывая глаза. — Ты меня... понимаешь? Ты говоришь на Языке Теней?

В комнате повисла тишина, но теперь уже другого качества — не враждебная и давящая, а ошеломлённая, нелепая и полная невероятных возможностей. Вадим смотрел на неё, на это инопланетное существо, которое только что боялось не смерти, а профессиональной непригодности в качестве швабры, и в его голове пронеслась единственная, исчерпывающая всё мысль:

«Ахренеть. Стихи Пушкина и варенье... Это реально сработало. Я вызвал демона, который боится бытовых хлопот».

Он медленно провел рукой по лицу, с силой потирая глаза, словно пытаясь стереть эту картинку, но когда он убрал руку, она всё ещё была там.

— Чёрт, — пробормотал он, глядя на демона-зайку, сидящего в кривом круге из соли «Экстра». — Мне в психушке не поверят. Да я и сам себе не верю.

Облегчение, тёплой и нежной волной хлынувшее в Тиль после того, как он её понял, придало ей призрачной смелости. Она приподнялась на коленях, сложив руки в немой, отчаянной мольбе, словно средневековый проситель перед троном. Её голос зазвучал чуть громче, окрашенный дрожащей, наивной надеждой.

— Тогда... о, великий и... и, видимо, не самый кровожадный... тогда просто отпусти меня! Отправь домой, пожалуйста! — взмолилась она, и её золотые глаза стали такими круглыми и ясными, что в них, казалось, можно было увидеть отражение её родного лилового неба. — Я тебе ничего плохого не сделала! Честно-пречестно! Я просто... проспала свой будильник-амёбу! Совсем чуть-чуть!