Контракт на счастье. Демон-катастрофа!

— Надо это как-то... облагородить, — пробормотала она, сгребая охапку прямоугольников и с грохотом расчищая место на столе. — Может, если это красиво разложить, оно волшебным образом станет съедобным? Эстетика ведь важна!

Словно куратор проклятого музея, она принялась за работу. Пластиковые плитки полетели на обеденные тарелки, легли веером в салатницы, живописно устроились в вазе для фруктов (где их коричневая гладкость сюрреалистично контрастировала с пушистой кожурой персика). Она нашла глубокую тарелку, явно предназначенную для какого-то ритуала (на самом деле — для салата), и водрузила туда целую стопку. Вскоре вся кухонная поверхность, включая подоконник и часть пола, напоминала сюрреалистичную выставку современного искусства под названием «Ода несъедобному» или «Бесконечность в тостере». Каждый свободный сантиметр блистал ровными, бездушными плитками.

Взяв один «кусок», она поднесла его к носу, как сомелье, дегустирующее редкое вино, и осторожно понюхала, тут же сморщившись.

— Странная у людей еда... — с научным видом констатировала она, водружая его обратно, на этот раз на блюдце. — Такая... синтетическая. И совсем не пахнет. Ни серой, ни страданием, ни намёком на тление... Ничем. Возможно, в этом и есть их изысканность? Безвкусица как высшая форма вкуса?

Но сидеть сложа руки, созерцая плоды своего фиаско, было не в правилах потомственной демонессы. Если с кулинарной магией вышел облом, значит, нужно атаковать с другого фланга! Её хвост, который только что беспомощно волочился по полу, словно плеть, вдруг ожил, взметнулся и начал нервно выбивать дробь по кафелю, отбивая такт её лихорадочным мыслям.

— Так! — воскликнула она, смахивая со стола в мусорное ведро три неудачно упавших плитки, которые с грохотом покатились по полу. — С едой разберёмся стратегическим отступлением! Но счастье — оно же многогранно! Значит, надо создать атмосферу! Идеальную, безупречную среду обитания! Ведь чистота и уют — это фундамент, на котором строится радость! Я это точно читала в одном древнем свитке! Или слышала в рекламе по магическому кристаллу... Неважно!

Вместо того чтобы впасть в уныние, её демонская натура, питающаяся хаосом и амбициями, восстала из пепла неудачи с новой, утроенной энергией. Её золотые глаза загорелись азартом охотника, выследившего новую дичь.

Если не вышло покорить его желудок пирогом, значит, его покорит его же собственная сияющая от чистоты квартира! И на этот раз она будет действовать не вслепую, а с истинно демонским размахом и педантичностью. Что может пойти не так, когда за тотальную уборку берётся существо, чья основная компетенция — создавать управляемый хаос?

Она потянулась за первой попавшейся под руку тряпкой с видом полководца, берущего в руки знамя перед решающей битвой. План был прост и гениален: к возвращению Вадима квартира должна была сиять так, чтобы её блики ослепляли, а порядок в ней был бы столь идеален, что мог бы посрамить саму смерть. Оставался лишь один маленький вопрос: что именно это существо из преисподней считало «чистотой» и «порядком»?

Решимость, подобная перегретому пару в котле адского паровоза, переполняла Тиль. Она отступила в центр гостиной, с грохотом отшвырнув ногой пару пластиковых «стейков», преграждавших путь. Её золотые глаза зажглись алым огоньком маниакального энтузиазма, а хвост вытянулся в напряжённую струну, кончик его пульсировал, словно стрелка компаса, указывающая на эпицентр надвигающегося бедствия.

Она воздела руки, концентрируя свою демоническую энергию — ту самую, что в её мире использовалась для низвержения царств и разжигания войн. Теперь же эта титаническая сила будет направлена на благое дело — наведение кристального порядка!

— СИЛОЙ ТЬМЫ И ПЫЛЕСОСА! ДА СТАНЕТ ЧИСТО! — проревела она, выпуская сокрушительную, слепяще-тёмную волну магии, которая с шипением разлилась по квартире.

Эффект был мгновенным, тотальным и сюрреалистичным.

Пылесос «Титан-3000», до этого момента мирно дремавший в углу, взревел так, будто в его нутро вселился дух мстительного бульдозера. Его корпус затрясся, индикаторы замигали в паническом танго, и он рванул с места, как торпеда.

Но вместо того чтобы всасывать пыль, он с чудовищным хлюпаньем поглотил небольшой шерстяной коврик, который тут же исчез в его утробе с душераздирающим чавканьем. Не удовлетворившись этим, он с мощным ворчанием втянул в себя пару носков Вадима, безнадёжно зажевав один из них, и, развернувшись, с диким воем устремился к окну, где на подоконнике в позе сфинкса грелся рыжий кот Барсик.

Кот, издав вопль, достойный души, томящейся в девятом круге Ада, взлетел на штору, как пушистая ракета, оставив пылесос яростно долбиться мордой о стекло в тщетных попытках втянуть в себя солнечного зайчика.

Тем временем по всему дому начался «Пляс Смерти» тряпок для пыли.

Они выпорхнули из-под раковины, словно стая обезумевших летучих мышей, и принялись не вытирать, а с размаху шлёпать по полкам и столам, размазывая пыль в причудливые, напоминающие ритуальные символы, густые грязевые узоры. Одна особенно ретивая тряпка с разбегу вцепилась в экран телевизора и принялась яростно «полировать» его, оставляя за собой жирные разводы.

Стулья в столовой затрепетали, как от удара током, и принялись яростно подпрыгивать на месте, выбивая из своих мягких сидений невидимых для демона пылинок. Их деревянные ножки выстукивали по паркету угрожающую чечётку, а один из них, переборщив с энтузиазмом, подпрыгнул так высоко, что снёс люстру, которая с трагическим звоном рухнула на пол, рассыпавшись хрустальным дождём.

Обеденный стол, подхваченный всеобщим безумием, с громким скрежетом сдвинулся с места и принялся выписывать неуклюжие пируэты, едва не прижав к стене один из неистовых стульев. Со шкафа посыпались книги, которые, вместо того чтобы упасть, начали лихорадочно перелистывать свои страницы, поднимая вихри бумажной пыли.

С кухни донёсся оглушительный грохот, похожий на звук падающего метеорита. Кружки и тарелки в раковине, получив магический импульс, яростно набросились друг на друга, пытаясь оттереть застарелые пятна от чая взаимной абразивной обработкой. Звон бьющегося стекла и керамики сливался в адскую какофонию. Одна фарфоровая тарелка с семейным гербом, с особенно фанатичным усердием, швырнула себя о металлический кран и с жалобным треском разлетелась на осколки, усеяв пол осколками былого величия.

— Нет! Стойте! Я не это имела в виду!» — взвизгнула Тиль, пытаясь перекричать грохот и вой, и безуспешно пытаясь поймать пролетающую мимо её головы тряпку. — Прекратите! Отбой! Отменить миссию! ОТМЕНА ЗАКЛИНАНИЯ!

Но магия, выпущенная на свободу с такой искренней, пусть и невежественной, верой в результат, не желала отменяться. Она жила своей собственной жизнью. Хаос, однажды пробуждённый, стал её единственным и непредсказуемым повелителем.

Тиль стояла, охватив голову руками, в эпицентре бушующей бури, которую сама же и вызвала, с ужасом наблюдая, как её план по созданию идиллического уюта оборачивается тотальным апокалипсисом в отдельно взятой трёхкомнатной квартире. И тихо, почти молитвенно, прошептала:

— Папа был прав... иногда сила... она действительно не всегда ответ.

Апокалипсис достиг своего зенита. Пылесос «Титан-3000», окончательно свихнувшись, пытался засосать собственную тень, отчаянно долбясь о ножку шкафа. В этот момент за дверью раздался чёткий, неумолимый щелчок ключа в замке — звук, прозвучавший для Тиль как труба Страшного суда.

Она застыла с вырывавшейся тряпкой в руке, ощутив, как её сердце не просто упало, а совершило с тройным сальто прыжок в бездну, выстланную пластиковыми плитками и осколками былой роскоши.

Дверь медленно, со скрипом, словно нехотя, открылась, впуская в эпицентр безумия единственную надежду на спасение и единственного свидетеля её позора.

На пороге замер Вадим. В одной руке — кожаный портфель, отягощённый грузом будничных проблем. В другой — нежный, нелепый в данной ситуации букет гербер, жёлтых и оранжевых, как карикатура на солнце в этом царстве тьмы и хаоса. Он купил их почти на автомате, движимый смутным чувством вины и каким-то новым, тёплым импульсом. Усталое, но спокойное после работы лицо было расслабленным.

Это спокойствие прожило ровно полторы секунды.

Его взгляд, привыкший выхватывать суть из сложных графиков и отчётов, попытался сканировать прихожую и сдался, потерпев сокрушительное поражение. Мозг, этот отлаженный механизм, издал тихий щелчок и отказался обслуживать запрос.

Гостиная, которую он оставил стерильно-идеальной, теперь напоминала помесь барахолки, полигона для испытаний оружия и мастерской сумасшедшего скульптора.

Повсюду валялись коричневые пластиковые плитки — они лежали на полках, как музейные экспонаты, торчали из-под дивана и даже, к его ужасу, были аккуратно разложены на спинке того самого дивана, который теперь стоял под странным углом, будто пытаясь спрятаться. По паркету красовались замысловатые грязевые узоры, словно их нанесла пьяная балерина, обутая в грязные тряпки. А по полу, утробно рыча и оставляя за собой чёрную полосу от того самого носка, нёсся пылесос, явно одержимый демоном нечистоты. Воздух был густым коктейлем из пыли, озона и запаха горящей пластмассы.

Его глаза, широко раскрывшись, с нечеловеческим усилием проползли по всей этой катастрофе, минуя опрокинутый стул, люстру, лежавшую хрустальным трупом, и книжный шкаф, из которого, словно окровавленные внутренности, свисали потрёпанные страницы. И, наконец, нашли её.

Тиль.

Она стояла в центре бури, застывшая в позе античной статуи: «Паника в махровом халате». Его синий махровый монстр на ней был перепачкан с ног до головы, одна прядь чёрных волос липла ко лбу, а на щеке красовалось грязное пятно идеальной круглой формы, будто её ткнули в торт. Её золотые глаза, обычно похожие на два любопытных солнца, были полны такого вселенского, животного ужаса и вины, что, казалось, вот-вот прольются не слезами, а расплавленным свинцом отчаяния. В её сжатой руке, закутанной в рукав, отчаянно дёргалась и пыталась вырваться мокрая тряпка — последний символ её павшего господства над ситуацией.

Вадим медленно, как в самом душераздирающем артхаусном кино, опустил портфель. Пальцы его другой руки разжались, и букет ярких, невинных гербер с лёгким, трагическим шорохом упал на пол, прямо в лужу непонятного происхождения.

Лицо Вадима стало полотном, на котором сменялись шедевральные эмоции. Изначальный, первобытный шок: «МОЙ ДОМ...», сменился полным, абсолютным недоверием к реальности: «ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ», перешёл в немой, обращённый к небесам вопрос «ЗА ЧТО?!», и, наконец, когда его взгляд снова встретился с её перепуганным, грязным личиком, сквозь все слои изумления, усталости и лёгкой паники, пробилась и озарила его взгляд одна-единственная, чистая и совершенно невероятная в данной ситуации искра. Искра сдерживаемого, непреодолимого, дикого умиления.

Он смотрел на это маленькое, перепачканное существо, устроившее за один день то, что не под силу орде варваров, и понял — он не может сердиться. Он не хочет. Он произнёс всего одно слово, тихо, с придыханием, в котором смешались остатки шока, бездонная усталость и это новое, тёплое и щемящее чувство:

— ...Тиль?

И в этом одном слове содержался весь вопрос мирозданию, вся нелепость ситуации и начало чего-то совершенно нового.

Визуализация. Я просила МЯСО!

— Что... что это за существо? — прошептала она, охваченная дурным предчувствием.

ДЗЫНЬ! — выпрыгнул второй такой же двойник.

ДЗЫНЬ! — третий.

— Нет-нет-нет, прекрати! — залепетала Тиль, тыкая в ручку настройки. — Я же просила мясо! МЯ-Я-Я-СО! А не эти... эти бездушные саркофаги для бутерброда!

Но аппарат, словно одержимый демоном конвейера, продолжал своё безумие.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Пластиковые «стейки» летели на стол, как град в апокалипсисе, скатывались на пол, застревали в складках её халата. Один особенно наглый экземпляр шлёпнулся прямо в её стакан с незаконченным соком.

Глава 6

Те несколько секунд, в течение которых их взгляды встречались сквозь дымящиеся руины былого уюта, показались Тиль вечностью, проведённой на раскалённой сковороде грешников.

Она увидела, как лицо Вадима, искажённое первоначальным шоком, стало абсолютно пустым, словно системный администратор, увидевший синий экран смерти на всех серверах одновременно. А потом на этом лице начало проступать нечто куда более страшное — медленное, неумолимое осознание масштабов катастрофы. В её груди что-то ёкнуло, сорвалось в свободное падение и приземлилось в желудке ледяной глыбой ужаса.

— Нет-нет-нет-нет-нет! — зашипела Тиль, и её руки сами взметнулись вверх, как у дирижера, который дирижирует не симфонией, а крушением поезда. — ВСЕМ СТОЯТЬ! ТРЕВОГА! ОТМЕНА! ОТМЕНА МИССИИ! ЗАКЛИНАНИЕ, СИЮ СЕКУНДУ ЖЕ ОТМЕНИСЬ, Я ПРИКАЗЫВАЮ!

Из её пальцев, её раскалённых докрасна рожек, да, кажется, из каждой поры её демонического существа вырвался новый, отчаянный импульс — не утончённая магия созидания, а грубый, первобытный магический пинок, рвущий ткань реальности. Это был аналог крика:

«ВЫДЕРНИТЕ ВИЛКУ ИЗ РОЗЕТКИ, ПОКА ВСЁ НЕ ВЗОРВАЛОСЬ!».

Эффект был мгновенным, какофоничным и отчасти оскорбительным для законов физики.

Обеденный стол, застывший в неуклюжем балетном па, с таким грохотом рухнул на все четыре ноги, что из буфета посыпались ложки.

Пылесос «Титан-3000», уже начавший входить в раж и прицеливавшийся к ножке комода, издал звук, средний между предсмертным хрипом и отрыжкой, и затих, с позором выплюнув на пол безнадёжно испорченный коврик и одинокий, жеваный носок, словно признак своего поражения.

Тряпки, только что кружившие в неистовом танце, разом обмякли и шлёпнулись в образовавшиеся под ними лужи с видом мучеников, одна из них с шипением медленно сползла с экрана телевизора, оставив за собой длинный, саркастически медленный мокрый след.

Оглушительный грохот сменился звенящей, давящей тишиной, какой может быть только в саркофаге.

Тиль стояла, тяжело дыша, как загнанный зверь. Её грудь вздымалась под махровым халатом-палаткой, а в глазах плескалась паника дилетанта, осознавшего, что он только что запустил ядерную боеголовку, пытаясь включить чайник.

Она была вся взъерошенная — волосы торчали дыбом, на одном роге болтался клочок бумаги от разорванной книги, а щека была украшена благородной полосой грязи, словно боевой раскрас.

Вадим всё так же стоял на пороге, не смея сделать ни шагу внутрь, словно его дом превратился в минное поле. Его взгляд, медленный и методичный, как у криминалиста на месте преступления, перемещался с одного объекта на другой: с пластикового «мяса» в вазе для фруктов, лежавшее там с наглым видом, на перевёрнутый стул, с захлёбывающейся тряпки на его любимом кресле на бездыханный пылесос с торчащим носком-флагом капитуляции.

И в этой могильной тишине, словно насмехаясь, раздался единственный, чистый звук. На краю кухонного стола, куда её отшвырнуло заклинанием «отмены», качалась последняя уцелевшая кружка с надписью: «Лучшему начальнику». Она совершала неторопливые, маятниковые движения, издавая тихий, размеренный, дразнящий стук о столешницу:

«Тик-Так... Тик-Так...»

Этот безобидный звук, словно щелчок по носу, вывел Вадима из ступора. Он медленно, очень медленно поднял взгляд от злополучной кружки и снова уставился на Тиль.

В его глазах читался один-единственный, исчерпывающий вселенскую несправедливость вопрос, обращённый к Богу, к дьяволу, к теории вероятности и к этому маленькому, перепачканному существу в его халате:

«КАК ВООБЩЕ ВОЗМОЖНО СДЕЛАТЬ ТАКОЕ ЗА ОДИН ДЕНЬ?»

Тик-так последней кружки звучал в звенящей тишине, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед казнью. Под тяжелым, изучающим взглядом Вадима, Тиль почувствовала, как по её спине пробежал ледяной рой мурашек, а кончики рожек предательски похолодели. Молчание становилось невыносимым. Надо было говорить! Объяснять! Оправдываться!

Её губы дрогнули и растянулись в робкую, вымученную улыбку, которая должна была излучать кристальную невинность, но больше напоминала гримасу пациента после неудачной стоматологической операции. Её золотые глаза метались по комнате, выискивая хоть какой-то безопасный объект для фокусировки, но повсюду были лишь свидетельства её преступления.

В панике её хвост, действуя на автономном режиме выживания, подцепил с пола замершую, мокрую тряпку и лихорадочно попытался зашвырнуть её за диван, как преступник избавляется от окровавленного ножа. Тряпка, описав неуклюжую дугу, бесславно шлепнулась ей же на голову и повисла на роге, как трофей неудачника.

— Это не я! — выдохнула она, наконец найдя голос, который прозвучал тонко, визгливо и до неприличия лживо. — Честное демоническое! Это... это заклинание взбунтовалось! Оно совсем меня не слушалось! У него собственный характер!

Она сделала неуверенный шаг вперед, спотыкаясь о пластиковый «стейк», и широким, театральным жестом обвела рукой апокалипсис, словно экскурсовод в музее естественной истории хаоса.

— В магических фолиантах всё выглядело гораздо... элегантнее, — добавила она жалобно, словно этот аргумент мог всё оправдать. — Там пыль просто растворялась в сиянии, а вещи сами становились на места под звуки небесных лир! А тут... — её голос сорвался на фальцет, — тут всё пошло в разнос! Оно живое, твоё жилище! Оно сопротивлялось!

Вадим все еще стоял у порога, как скала среди бушующего моря безумия. Его лицо было маской стоического спокойствия, но мелкие мышцы вокруг глаз и рта подрагивали в странном ритме, словно внутри него шла гражданская война между инстинктом крика и диким, иррациональным смехом, который рвался наружу, угрожая сорвать все клапаны.

Собрав всю свою выдержку, он медленно, почти церемониально, как самурай перед харакири, поставил портфель на единственный свободный угол прихожей тумбочки. Затем так же медленно, с грацией хирурга, наклонился, подобрал с пола упавший букет гербер, отряхнул его от прилипшего пластика и положил рядом с портфелем. Яркие, жизнерадостные цветы выглядели насмешкой, нелепым пятном нормальности на фоне тотального разгрома.

Наконец, Вадим поднял взгляд на Тиль. Его глаза были серьезны, но в их карих глубинах, прямо у самых зрачков, плясали те самые предательские искорки — смесь изумления, отчаяния и то ли умиления, то ли начинающегося помешательства.

Он глубоко, очень глубоко вздохнул, и этот вздох был красноречивее любого трактата по философии. В нём было всё:

«За что?», «Как?», «Почему я?» и «Чёрт побери, но она же выглядит как мокрый, испуганный котёнок!».

Тиль замерла, сжимая и разжимая пальцы в огромных рукавах халата, превращая их в подобие махровых кулачков. Она смотрела на него, как провинившийся щенок, который не просто перевернул дом, а случайно запустил баллистическую ракету по сараю соседа, и теперь ждёт неминуемой кары, не смея даже пискнуть. Единственное, что выдавало в ней демона — это едва слышное, шипящее завывание, непроизвольно вырывавшееся из её горла от перенапряжения.

Тиль замерла, вжавшись в пол, как винтик в механизме неминуемой расплаты. Она видела, как напряглись плечи хозяина дома под дорогой тканью пиджака, и мысленно уже прощалась с контрактом, свободой и, возможно, с собственной шкурой. Она приготовилась к оглушительному рёву, к изгнанию в кромешную тьму, к чему угодно, но только не к тому, что произошло дальше.

Вадим медленно, с театральной, почти усталой грацией, расстегнул пуговицу пиджака и сбросил его на вешалку в прихожей, до которой, к счастью, не добралась волна хаоса. Он сделал это с таким видом, будто возвращался с обычного рабочего дня, а не вступал на территорию, напоминающую последствия вторжения мародёрствующего орка.

— Так… — произнёс он на удивление ровным, глубоким, почти медитативным голосом, медленно обводя взглядом разруху, как архитектор, оценивающий масштабы реконструкции. — Ничего страшного не произошло.

Тиль моргнула так сильно, что у неё зашумело в ушах. Её собственные рожки, казалось, насторожились и вытянулись, пытаясь уловить малейшие признаки сарказма или скрытой ярости в его тоне.

«Он что, не видит? Или это такой изощрённый вид пытки — убить добротой?»

— Никто не пострадал, — продолжил он, и его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользнул по ней с ног до головы, будто проверяя это утверждение на предмет царапин или ушибов. — А вещи… вещи наживные. Сейчас просто всё приберём. По полочкам.

Этот спокойный, разумный, до мозга костей человеческий тон подействовал на Тиль сильнее, чем самый оглушительный демонический рёв. Напряжённые плечи её вдруг обвисли, а хвост, который она вжимала в спину, словно пытаясь сделать себя невидимой, осторожно высвободился и повис в воздухе, выражая полнейшее недоумение и робкую, дрожащую надежду.

Вадим не стал ждать ответа. Он подошёл к поверженному «Титану-3000», который лежал на боку, бессильно раскинув шланг, словно поверженный железный зверь из сказок её детства.

Он присел на корточки, и Тиль, заворожённо, на цыпочках, подошла ближе, как ученик к великому мастеру. Он аккуратно, с некоторым усилием, вытащил из трубы несчастный, безнадёжно деформированный носок, а затем, с ловким движением фокусника, извлёк и безнадёжно скрученный, испачканный коврик.

— Вот, смотри, — сказал он, и его голос приобрёл практичные, инструктивные нотки, как у отца, объясняющего ребёнку, как завязывать шнурки. Он повернул пылесос, нажал на колёсико блокировки и показал на большую зелёную кнопку. — Он сам не поедет. Им нужно управлять. Вот эту кнопку — нажал. И вот так — водишь медленно по полу. Видишь? Никакой магии. Только физика и терпение.

Тиль смотрела, широко раскрыв глаза, на этот странный, почти языческий ритуал. Её демонская логика, настроенная на великие заклинания и всплески чистой энергии, не могла смириться с такой примитивной, почти унизительной для могущественного прибора процедурой.

«И... и всё? Просто толкать? Без призыва элементалей воздуха? Без кровавой жертвы? Какой варварский, неэффективный метод!»

И тогда Вадим, закончив демонстрацию, поставил пылесос обратно и с лёгкой, понимающей усмешкой добавил, глядя на её ошеломлённое лицо:

— Хотя, если честно, этим монстром я уже лет пять не пользовался. Он больше для антуража.

Он прошёл в угол гостиной и нажал кнопку на небольшом, приземистом, похожем на летающую тарелку диске, лежавшем на зарядной станции. Тот тут же издал жизнерадостный гудок и засветился синим, гипнотизирующим светом.

— Вот мой главный труженик. Робот-пылесос. Зовут его «Шуршун».

Тиль смотрела на это круглое, самодвижущееся устройство, которое деловито и бесстрастно поехало под диван, с таким благоговейным ужасом, с каким её предки, наверное, впервые смотрели на извергающийся вулкан.

— Он… он сам? — прошептала она, указывая дрожащим пальцем, закутанным в рукав. — Без заклинаний? Без приказа? Без... души внутри?

— Сам, — кивнул Вадим, и в его глазах наконец-то вспыхнула та самая, сдерживаемая всё это время, тёплая и широкая улыбка. Она достигла уголков его глаз, смягчив всё его усталое лицо. — У него тут своя магия. Называется «программирование» и «датчики». Сложно, но честно.

В этот момент, глядя на то, как бездушный механизм исполняет свою работу с идеальной, безропотной точностью, Тиль с внезапной ясностью поняла, что люди, возможно, куда более странные, изобретательные и в чём-то даже более могущественные существа, чем все демоны её мира, вместе взятые. Их магия была не в криках и вспышках, а в тихом, неустанном жужжании, которое могло пережить любой, даже самый эпический, магический шторм.