Полная версия
- Каждый кадет подходит к чаше, прокалывает палец учебной иглой, отдаёт одну каплю крови и вызывает слабый родовой отклик. Не больше. Искры, тень крыла, чешуйный отблеск, изменение температуры, звуковой резонанс - всё это считается допустимым проявлением. Отсутствие проявления фиксируется. Неконтролируемое проявление фиксируется отдельно. Подмена, подавление или внешнее усиление крови караются немедленным отстранением от предмета и передачей дела дисциплинарной комиссии.
На последней фразе её взгляд снова коснулся меня. Не обвиняюще, скорее предупреждающе. Или проверяюще. Я опустила глаза в тетрадь и записала: «Подмена, подавление, усиление - значит, такое возможно». Потом добавила: «Чаша фиксирует отклик. Кто хранит записи?» Это был вопрос не праздный. После того, как ректор приказал изъять записи вчерашнего приказа, после печати на его столе, после дневника Лианы, любые документы становились полем боя. В академии, где человека можно уничтожить красивой формулировкой, запись - это оружие.
Испытание начали с верхних рядов. Первыми подходили дети великих домов, и зал сразу наполнился тем особым напряжением, которое возникает там, где привилегия должна подтвердить сама себя. Высокий юноша из дома Вальтор, с синим знаком на воротнике, проколол палец, уронил каплю в чашу, и над водой вспыхнула холодная голубая искра. Она поднялась тонкой спиралью, на мгновение превратилась в силуэт драконьего хвоста и исчезла. Магистра Дейн кивнула. Секретарь у стены сделал запись. Следующая девушка вызвала вокруг пальцев золотистую пыльцу, похожую на крошечные чешуйки; ещё один кадет - короткий глухой рык, от которого дрогнули стёкла в верхних окнах. Зал принимал эти проявления спокойно, почти лениво. Это было ожидаемо. Высокородные должны были светиться, искрить, звенеть и показывать тени крыльев. Их кровь исполняла то, что от неё ждали, как хорошо выдрессированное животное на параде.
Эвелина подошла к чаше ближе к середине первой группы. Она двигалась красиво и уверенно, и я против воли отметила: ей не нужно было притворяться наследницей алого дома. Она ею была. В каждом шаге, в прямой спине, в том, как зал сам делал её центром. Она взяла учебную иглу, даже не поморщилась, когда проколола палец, и позволила капле крови упасть в чашу. Вода вспыхнула алым. Не просто засветилась - поднялась языком огня, тонким, управляемым, почти изящным. За её спиной на мгновение распахнулась тень драконьего крыла, рубиновая по краям, чёрная в основании. Несколько кадетов невольно зашептались. Магистра Дейн впервые за урок выглядела почти довольной.
- Чистый отклик боевой ветви Роан, - сказала она. - Хорошая форма. Контроль устойчивый.
Эвелина склонила голову с безупречной скромностью человека, заранее уверенного в похвале. Проходя обратно, она посмотрела на меня. Не улыбнулась. Ей и не нужно было. Смысл взгляда был прост: вот кровь, Вейр. Вот право. Вот разница между мной и тобой. Я могла бы отвернуться, но не стала. Иногда самый дешёвый способ разозлить высокомерного человека - не восхититься тем, что он считает неоспоримым.
Мира показала мягкое розовато-золотое сияние. Её отклик был слабее, но очень чистый, с тонким ароматом цветов, который на мгновение вытеснил запах железа из зала. Магистра Дейн сказала что-то о поддерживающих линиях и тонкой чувствительности крови. Мира вернулась на место с опущенными глазами, но я заметила, как она украдкой посмотрела на Эвелину: достаточно ли хорошо? Эвелина едва кивнула. Господи, даже в золотом крыле кто-то всё время ждал разрешения дышать.
Селеста Варн подошла к чаше лениво, как будто ей было скучно даже подтверждать собственное превосходство. Но когда её кровь коснулась воды, свет в зале на мгновение стал острее. Над чашей не вспыхнуло пламя и не поднялась искра. Вместо этого по поверхности воды прошла тёмная зеркальная гладь, и в ней отразилось лицо Селесты - не такое, каким оно было сейчас, а более древнее, более хищное, с узкими драконьими зрачками и чешуйчатым отблеском на скулах. Кто-то ахнул. Селеста улыбнулась своему отражению, будто встретила старую знакомую.
- Теневой отклик дома Варн, - сухо произнесла магистра Дейн. - Допустимо. Но не углубляйте проявление, леди Варн.
- Разумеется, магистр, - ответила Селеста, и по её голосу было ясно: она углубила бы, если бы захотела.
Затем наступила очередь среднего круга. Проявления стали скромнее: искры гасли быстрее, крылья появлялись лишь смутными тенями, чешуйный отблеск иногда едва проступал на коже и сразу исчезал. Магистра Дейн делала пометки, иногда хмурилась, иногда говорила: «Больше контроля», «Меньше усилия», «Не тяните силу через страх», «Вы не на показе фамильных достоинств, кадет, вы на уроке». Я слушала и пыталась понять механику. Кровь, чаша, воля, образ, дыхание. Тело Лианы помнило базовую схему, но не уверенно. В памяти всплывали слова из учебника: родовой отклик вызывается не силой желания, а признанием внутренней линии. Не просить кровь, не принуждать, а дать ей назвать себя. Очень поэтично. Очень бесполезно для человека, который вообще не знает, чья кровь течёт в его венах.
Тарен Нарв подошёл одним из последних перед нижним рядом. Его кровь дала слабую янтарную искру, которая сразу почти погасла, но на краю чаши на миг проступил маленький символ, похожий на раскрытый глаз. Магистра Дейн удивлённо подняла бровь.
- Архивная линия? - спросила она.
- Да, магистр, - тихо ответил Тарен.
- Редко для боевого учебного потока. Контроль удовлетворительный. Сила низкая.
- Да, магистр.
Он вернулся на место под несколькими насмешливыми взглядами. «Сила низкая» здесь, видимо, звучало почти как диагноз. А мне стало интересно. Архивная линия. Раскрытый глаз. Мальчик, который помнит правду, когда другие молчат. Иногда кровь всё же имеет чувство юмора.
Чем ближе очередь подходила ко мне, тем более оживлённым становился зал. Высокородные уже показали своё. Средние отмучились. Теперь начиналась та часть, ради которой многие, кажется, ждали урока: проверка позорницы. Прежняя Лиана, память подсказала, уже проходила подобные упражнения и чаще всего давала слабый, почти незаметный отклик - тусклую красную искру, иногда едва видимую рябь на воде. Этого хватало, чтобы её не исключили как полностью бездарную, но не хватало, чтобы уважать. «Случайная капля», говорили про неё. «Ошибка чаши». «Кровь служанки, зацепившаяся за чужой порог». Она старалась, конечно. Слишком старалась. А кровь, как назло, молчала под чужим смехом.
Когда магистра Дейн назвала моё имя, в зале стало почти празднично тихо.
- Кадетка Лиана Вейр.
Я встала. Медленно, чтобы не закружилась голова, и пошла вниз по ступеням к центру. Каждый шаг отдавался в теле маленьким напоминанием: ты ранена, ты слаба, ты не знаешь, что делаешь. Каменные плиты под ногами были холодными даже через подошвы. Чаша казалась больше, чем издалека. В её тёмной воде отражались факелы, своды, лица на скамьях, но моё лицо почему-то расплывалось. Или мне так показалось. Магистра Дейн стояла рядом, держа в руках тонкую учебную иглу, и смотрела на меня без открытой враждебности, но с той профессиональной строгостью, которая заранее не прощает отклонений.
- Учитывая ваше состояние, кадетка Вейр, - сказала она так, чтобы слышал зал, - вы можете ограничиться минимальным откликом. Отсутствие проявления сегодня не будет считаться дисциплинарным нарушением, если лекарь подтвердит магическое истощение.
Вот оно. Милость в форме приговора. Если ничего не выйдет, они уже готовы объяснить это слабостью. Даже смеяться будет удобнее: бедная истощённая позорница, которой позволили не позориться официально, а она всё равно пришла.
- Благодарю, магистр, - сказала я.
- Не благодарите. Сосредоточьтесь. Лишнего усилия не прикладывать. Кровь не тянуть. Вспомнить линию. Признать её. Отпустить.
Вспомнить линию. Очень смешно. Моя линия заканчивалась мокрым асфальтом в другом мире. Лианина - умершей матерью-служанкой и неизвестным отцом, о котором никто не говорил. Какая из них должна была отвечать на зов? Я протянула руку. Магистра Дейн коснулась моего указательного пальца иглой. Укол был крошечным, но тело вздрогнуло так, будто ожидало боли сильнее. На подушечке пальца выступила капля крови. Обычная. Тёмно-красная. Не чёрно-алая, не сияющая, не великая. Просто кровь из чужого тонкого пальца.
Я задержала дыхание и позволила капле упасть.
Она коснулась воды беззвучно.
Ничего не произошло.
Сначала я даже обрадовалась. Точнее, не обрадовалась, а почувствовала странное облегчение. Ничего - значит, безопасно. Ничего - значит, печать в кабинете ректора могла быть случайностью, древним сбоем, реакцией на его кровь, на заклинание, на что угодно. Ничего - значит, я останусь позорницей, но хотя бы не стану загадкой, которую захотят вскрыть. Но облегчение длилось ровно до первого смешка в верхнем ряду.
- Вот и вся великая дерзость, - прошептал кто-то.
- Даже кровь от неё отвернулась.
- Может, чаша тоже не хочет пачкаться.
Смех пополз по залу, пока ещё сдержанный, но уже готовый развернуться. Магистра Дейн нахмурилась.
- Тишина.
Тишина не наступила. Не сразу. Эвелина сидела прямо, с прекрасным спокойным лицом, но в глазах её сияла победа. Мира смотрела на меня с тем самым мягким сожалением, которое всегда хуже прямой злобы. Селеста наклонила голову, наблюдая, как будто ждала, что я сделаю в момент провала. Тарен, в нижнем ряду, не смеялся. Он смотрел на чашу.
Я тоже посмотрела.
Тёмная вода оставалась неподвижной. Моя капля исчезла в ней, не оставив даже ряби. В груди вдруг стало пусто. Не обидно - нет, обида была бы слишком простой. Пусто. Я поняла, что какая-то часть меня, несмотря на здравый смысл, всё же ждала ответа. Не грандиозного, не алого дракона над залом, но хоть чего-то. Подтверждения, что всё происходящее имеет смысл. Что Лиана умерла не просто потому, что была удобной жертвой. Что её кровь правда важна. Что древняя печать вспыхнула не случайно. Что я оказалась здесь не только для того, чтобы носить чужие синяки.
Ничего.
Смех стал громче.
И тогда, не знаю почему, я подумала не о печати, не о Каэле, не о великих домах. Я подумала о Мариэль, матери Лианы, которую никогда не видела ясно. О её руках, пахнущих лавандовым мылом и хлебом. О фразе из дневника: «Если чаша вспыхнет, не отступай, даже если они будут смотреть так, будто ты украла у них солнце». Я подумала о маленькой девочке в дешёвом платье, которая стояла перед первой чашей, дрожала от холода и надежды, и кровь её всё-таки ответила. Не ярко. Не величественно. Но ответила достаточно, чтобы открыть дверь. А потом этот мир долгие месяцы объяснял ей, что дверь открылась по ошибке.
Может быть, дело было не в силе.
Может быть, дело было в том, что Лиана всю жизнь просила кровь доказать чужим, что имеет право быть здесь. Просила робко, отчаянно, стыдясь собственного желания. А кровь не любит, когда её просят быть оправданием.
Я медленно выдохнула.
- Кадетка Вейр, - сказала магистра Дейн, уже официальным тоном, - отсутствие проявления фиксируется как последствие истощения. Вернитесь на место.
Я не двинулась.
- Кадетка.
Я смотрела в чашу, на своё расплывшееся отражение. И вдруг поняла: я не хочу просить. Ни чашу. Ни кровь. Ни академию. Ни мёртвый дом, если он действительно был. Ни живого ректора, который знает и молчит. Не хочу, чтобы они признали меня достаточно хорошей. Достаточно чистой. Достаточно удобной. Достаточно похожей на тех, кто сидит сверху и ждёт моего провала.
Если во мне есть кровь Лианы, пусть она отвечает не им.
Пусть отвечает ей.
Я положила ладонь на край чаши.
Магистра Дейн резко шагнула ко мне.
- Не касаться ритуального сосуда без разрешения.
- Поздно, - сказала я тихо.
Я не произнесла заклинания. Не знала его. Не стала вспоминать «линию» в том смысле, в каком учили они. Вместо этого я позволила подняться всему, что было во мне и во мне не было: боли от клейма, холоду каменного пола, дневнику под матрасом, стыду прежней Лианы, моей собственной злости, последней записи, серым глазам Каэля, смеху на лестнице, голосу Эвелины, следам браслетов, руке на горле, слову «грязь», слову «позор», слову «ошибка». Всё это собралось не в молитву, а в одно ясное внутреннее «нет».
Вода в чаше дрогнула.
Смех оборвался.
Сначала по поверхности прошла тонкая рябь, почти незаметная. Потом в центре, там, где исчезла моя капля, появилась маленькая тёмная точка. Она расползалась медленно, как чернила в воде, только цвет был не чёрный, а густо-алый, почти винный, с таким глубоким тёмным основанием, что казался бездонным. Магистра Дейн застыла. Её рука зависла в воздухе в нескольких пальцах от моего запястья, но она не коснулась меня. Возможно, боялась нарушить процесс. Возможно, впервые за урок сама не знала, что делать.
Чаша завибрировала.
Не сильно. Тонко, почти музыкально. Серебряные символы по краю вспыхнули один за другим, но не привычным красным учебным светом, а тяжёлым тёмным сиянием, будто в старом камне просыпалось что-то, что слишком долго спало и не собиралось быть вежливым. В груди у меня снова отозвался тот самый алый толчок, знакомый по кабинету ректора. Ожог на груди вспыхнул болью. Запястья, где были следы браслетов, вдруг стали горячими. Я хотела убрать руку от чаши, но пальцы не послушались.
- Отойдите, - сказала магистра Дейн, и теперь в её голосе был страх. - Кадетка Вейр, немедленно отойдите.
Я бы с радостью. Правда. Но чаша держала не руку даже - внимание. Взгляд. Кровь. Тёмно-алая жидкость внутри больше не была водой с каплей крови. Она темнела, густела, поднималась медленным кругом, будто кто-то вращал её из глубины. В отражении я увидела не своё лицо. На мгновение - совсем другое: женщина с тёмными волосами, бледная, усталая, но с прямым взглядом. Мариэль? Мать Лианы? Или кто-то дальше, глубже, старше? Её губы шевельнулись, но звука не было. Затем отражение треснуло.
И вместе с ним треснула чаша.
Звук был негромкий. Даже красивый. Тонкий, хрустальный, невозможный для камня. По боку сосуда прошла одна-единственная трещина, от края вниз, как молния, застывшая в чёрной породе. Из неё не вытекла вода. Наоборот, вся жидкость внутри будто втянулась в центр и стала почти чёрной, с алой сердцевиной, похожей на открытый глаз в темноте.
Зал молчал.
Это было уже не то молчание, которым встречают дерзость или ожидают слёз. Это было молчание людей, внезапно увидевших, что знакомый обряд, надёжный, учебный, безопасный, перестал подчиняться их представлениям о мире. Высокородные сидели неподвижно. Эвелина побелела так, что её алый знак на рукаве стал казаться кровавым пятном. Мира закрыла рот ладонью. Селеста больше не улыбалась. Тарен Нарв поднялся со своего места, кажется, сам того не заметив.
- Ошибка контура, - резко сказала магистра Дейн.
Её голос прозвучал слишком громко и слишком быстро. Так говорят не тогда, когда уверены, а когда пытаются удержать реальность словом, пока она не расползлась окончательно.
- Магистр? - неуверенно спросил один из секретарей у стены.
- Ошибка контура, - повторила она ещё жёстче. - Ритуальная чаша повреждена. Испытание временно приостанавливается. Все результаты после отклика кадета Нарва считаются недействительными до проверки сосуда.
Вот как. До меня - действительны. После Тарена - недействительны. Удобно. Очень удобно. Я медленно убрала руку от чаши. На ладони остался тёмный след, похожий на отпечаток сажи, но когда я растёрла его большим пальцем, он исчез, впитавшись в кожу. Голова кружилась. На этот раз не от травмы. Внутри было странное ощущение, будто где-то глубоко открылась дверь и тут же захлопнулась, но из-за неё успело пахнуть дымом, снегом и чем-то древним.
- Кадетка Вейр, отойдите от чаши, - сказала магистра Дейн.
Я посмотрела на неё. Она была испугана. Не за меня. За себя, за зал, за протокол, за то, что ей придётся объяснять. Ещё минуту назад она снисходительно разрешала мне не проявить кровь из-за истощения. Теперь смотрела так, будто я принесла в учебный зал запрещённое оружие и сама не знаю, как оно работает. В чём, признаться, была доля правды.
Я отступила на шаг.
И в этот момент сверху, с галереи, раздался голос:
- Никто не покинет зал.
Каэль Арденн стоял за каменной балюстрадой наблюдательной галереи.
Я не знала, когда он пришёл. Возможно, был там с самого начала. Возможно, появился во время испытания. В любом случае, теперь все головы повернулись к нему так резко, будто сама академия получила новый центр тяжести. Он был в чёрном мундире, без плаща, с серебряной печатью ректора у горла. Руки лежали на перилах галереи. Лицо оставалось спокойным, но я уже достаточно видела его, чтобы понять: это не спокойствие. Это сдерживание.
Магистра Дейн побледнела ещё сильнее.
- Ваша светлость, произошёл сбой ритуального контура. Я уже распорядилась приостановить-
- Я слышал.
Два слова. И вся её поспешная версия стала тоньше бумаги.
Он спустился не по лестнице, а коротким портальным шагом - пространство у края галереи на миг исказилось, и Каэль оказался внизу, у чаши, словно просто перешёл из одного конца комнаты в другой. Кадеты невольно отпрянули. Я тоже едва не сделала шаг назад, но заставила себя остаться на месте. Вчера он видел меня на полу. Сегодня я не собиралась пятиться перед ним рядом с треснувшей чашей.
Каэль подошёл к сосуду, осмотрел трещину, символы, тёмную жидкость внутри. Потом поднял взгляд на магистра Дейн.
- Кто вёл запись проявлений?
Секретарь у стены, молодой мужчина в коричневой мантии, сглотнул и поднял руку.
- Я, ваша светлость.
- Журнал. Сейчас.
Тот поспешно подошёл, протягивая толстую тетрадь. Каэль взял её, открыл на последней странице. По залу невозможно было не чувствовать, как все ждут. Он прочитал записи. Слишком быстро, но внимательно. Затем закрыл журнал.
- Все вспомогательные кристаллы записи - снять.
У секретаря вытянулось лицо.
- Ваша светлость?
- Снять. Передать в ректорский архив под мою личную печать.
Магистра Дейн шагнула ближе.
- При всём уважении, ваша светлость, учебные записи родовой магии хранятся в предметном архиве кафедры. Если произошёл сбой сосуда, нам необходимо провести кафедральную проверку, прежде чем-
- Проверка будет проведена, - сказал Каэль. - Не кафедральная.
- Но протокол-
- Протокол будет изменён моим распоряжением.
Селеста тихо выдохнула. Эвелина сидела неподвижно, но её глаза вспыхнули. Она поняла то же, что и я: ректор вмешивается не как случайный наблюдатель. Он забирает записи, потому что увиденное нельзя оставить в обычном учебном обороте. А если запись изымают, значит, результат не ошибка. Ошибку фиксируют, проверяют, обсуждают. Опасность - прячут.
Каэль повернулся к залу.
- До завершения проверки сегодняшнее занятие считается прерванным по технической причине. Результаты проявлений до момента повреждения чаши сохраняются в учебном журнале. Сведения о последнем отклике не обсуждаются вне этого зала. Любая попытка распространять слухи о повреждении ритуального сосуда будет расценена как нарушение дисциплины и вмешательство в ректорское расследование. Это понятно?
Молчание было ответом. Но Каэль, разумеется, не удовлетворился молчанием.
- Я спросил: понятно?
- Да, ваша светлость, - раздалось вразнобой.
Я едва удержалась от горькой усмешки. Запретить слухи в академии, где слухи, кажется, заменяли кислород, было примерно так же эффективно, как приказать крови не течь из раны. Но приказ сделал другое: он подтвердил, что говорить есть о чём. И каждый в этом зале, от Эвелины до последнего младшего кадета, теперь знал: Лиана Вейр не просто не провалила испытание. Она сломала чашу. А ректор лично приказал изъять записи.
Каэль наконец посмотрел на меня.
Наши взгляды встретились через несколько шагов и треснувшую чашу между нами. В его глазах было то же выражение, что вчера в кабинете, когда древняя печать вспыхнула от моей близости. Только теперь там стало темнее. Тогда это была закрытая тайна между нами двумя и камнем на его столе. Сейчас свидетелей было слишком много. Даже если он спрятал записи, стереть лица кадетов не мог. Он, конечно, мог приказать молчать, запугать, переписать протокол, объявить ошибку контура. Но все они видели. И я видела, что он понимает: прежний способ контроля больше не подходит.
- Кадетка Вейр, - сказал он. - Вы останетесь.
По залу прошёл слабый шорох. Я услышала, как кто-то сзади едва слышно прошептал: «Опять?» Эвелина не произнесла ни слова, но её ненависть стала почти физической. Ещё один вызов. Ещё одно «останетесь». Ещё один момент, где ректор выделяет позорницу из толпы - пусть не лаской, не защитой, а подозрением и контролем, но для золотого крыла разница была уже недостаточной. В их мире даже опасный интерес мужчины с такой властью был ресурсом, который не должен доставаться низшей.
Магистра Дейн попыталась вернуть себе остатки порядка.
- Остальные свободны. Секретарь Лоран, снимите кристаллы. Старшие по рядам, вывести группы без задержек.
Кадеты начали подниматься. Уже не шумно. Смеха не было совсем. Проходя мимо, многие старались не смотреть на меня напрямую, но смотрели всё равно. Страх и любопытство - вот что теперь читалось в их лицах. Насмешка никуда не исчезла окончательно, но отступила. Её место заняло другое, более осторожное чувство. Позорницу можно было презирать, пока она оставалась понятной. Девочку без проявления, без рода, с жалкой влюблённостью в ректора. Но позорница, от чьей капли трескается ритуальная чаша, - это уже не просто мишень. Это вопрос. А вопросы в иерархических мирах любят меньше, чем преступления.
Тарен проходил одним из последних. На секунду его взгляд задержался на чаше, потом на мне. Он ничего не сказал. Но я увидела, как быстро его пальцы скользнули к краю рукава, будто он хотел записать что-то, пока не забыл. Архивная линия. Раскрытый глаз. Возможно, он уже складывал факты не хуже меня.
Эвелина задержалась у выхода. Селеста и Мира стояли рядом. На этот раз Мира выглядела по-настоящему испуганной. Не за меня, конечно. За то, что мир, в котором они уверенно расставляли ловушки, вдруг дал трещину. Селеста смотрела на меня так, как смотрела бы на редкое чудовище, случайно выпущенное на сцену посреди скучного спектакля. А Эвелина… Эвелина была прекрасна в своей ненависти. Алое, золото, белая кожа, идеальная осанка. Она не могла позволить себе шептать угрозы при ректоре, но её взгляд обещал: если я не сгорю от собственной крови, она найдёт другой огонь.
Я ответила ей спокойным взглядом. Не победным. Победы не было. После сегодняшнего я стала не сильнее, а опаснее. Разница существенная. Но иногда врагу полезно видеть, что его ненависть не всегда попадает в цель.
Когда двери закрылись за последними кадетами, в зале остались только я, Каэль, магистра Дейн, секретарь Лоран, спешно снимающий с ниш маленькие кристаллы записи, и треснувшая чаша в центре. Магистра Дейн стояла рядом с чашей так, будто боялась отойти и боялась остаться. Каэль протянул руку над сосудом, не касаясь его. Тёмная жидкость внутри больше не вращалась, но и прежней водой не стала. Она лежала неподвижно, почти чёрная, с едва заметным алым свечением в глубине.
- Когда чаша проходила последнюю проверку? - спросил он.
- Три недели назад, ваша светлость, перед началом цикла проявлений младшего круга. Никаких дефектов. Протокол подписан кафедрой и магистром печатей.
- Кто имел доступ к ней после проверки?
- Преподаватели кафедры родовой магии, ритуальный служитель, секретарь, дежурные уборщики под надзором. Но, ваша светлость, это невозможно. Чаши Малого Призыва не трескаются от учебного отклика. Даже сильного. Даже у старших домов.
- Я знаю.
- Тогда это внешнее воздействие.
Каэль посмотрел на меня.
- Нет, - сказал он.
Магистра Дейн резко повернулась к нему.
- Ваша светлость?
