Полная версия
«Сегодня мне выдали форму, - писала она в тот вечер. - Она большая в плечах и пахнет чужим шкафом, но я всё равно долго не снимала. Смотрела в зеркало и думала: вот, мама, я теперь настоящая. Не служанка. Не приживалка. Кадетка. Пусть младшая, пусть без дома, пусть все смотрели странно. Но чаша не стала бы лгать. Правда?»
Я закрыла глаза. Бедная девочка. Если бы я могла ответить ей тогда, через страницы и время, я бы сказала: чаша, возможно, не лгала. Лгали люди вокруг неё. Но она этого ещё не знала. Первые недели её дневника в академии были почти мучительно светлыми. Лиана описывала витражи, библиотеку, первый учебный завтрак, где не поняла, какой ложкой пользоваться, запах чернил в аудитории, звон мечей во дворе, голоса драконов над дальними башнями. Она радовалась каждой мелочи. Даже тому, что в столовой ей выделили отдельную кружку с трещиной на ручке: «Она теперь моя, и никто не скажет, что я взяла чужое». Она учила устав, переписывала правила поведения, старалась запоминать имена. Она действительно думала, что если будет доброй, аккуратной, благодарной и послушной, то со временем академия привыкнет к ней, как привыкают к скромному предмету мебели в углу. Не полюбят - хотя бы перестанут спотыкаться взглядом.
А потом появились первые трещины.
«Леди Эвелина Роан сегодня спросила, кто разрешил мне сидеть за столом кадетов. Я показала знак. Она долго смотрела на него, потом сказала, что железо иногда имитирует благородный металл, если его плохо чистить. Все засмеялись. Я тоже попыталась, чтобы не было неловко. Кажется, получилось плохо».
Через несколько дней:
«Мира Дален подошла ко мне после грамматики и сказала, что Эвелина бывает резкой, но на самом деле не злая, просто её воспитывали в строгом доме. Она посоветовала не принимать близко к сердцу. У Миры очень добрые глаза. Я рада, что хоть кто-то со мной разговаривает не как с ошибкой».
Я поморщилась. Вот так обычно и начинается яд: не с оскорбления, а с мягкой ладони, которая объясняет, почему оскорбительница не виновата. Мира. Мягкие глаза. Тонкая, сладкая, осторожная. Прежняя Лиана нуждалась не в доказательствах дружбы, а в самом факте голоса, обращённого к ней без открытого презрения. И Мира дала ей это. Взамен получила доступ к её одиночеству.
Дальше в дневнике всё чаще появлялся Каэль.
Сначала - случайно. «Сегодня ректор произносил приветственную речь. Он говорит так, будто камни слушаются. Не громко, а всё равно слышно даже в последнем ряду. Он сказал, что кровь без дисциплины - это пожар в сухом лесу. Я записала. Наверное, важно». Потом чаще. «На тренировочном дворе магистр Арденн остановил поединок старших. Один кадет едва не сорвался в частичный оборот. Ректор просто положил руку ему на плечо, и тот сразу успокоился. Как это возможно?» Потом уже совсем откровенно: «Я знаю, что глупо писать о нём так много. Но когда он проходит по коридору, все становятся тише. Не от страха только. От того, что он настоящий. Не как остальные, которые кричат о роде. Он будто и так знает, кто он».
Я долго смотрела на эти строки. «Настоящий». Вот в чём была беда. Для Лианы, у которой отняли почти всё устойчивое, Каэль стал воплощением формы. Человек, которому не нужно просить разрешения быть собой. Человек, который, как ей казалось, может защитить порядок от жестокости. Она видела его издалека, слышала его речи, ловила отдельные фразы, приписывала им смысл, обращённый лично к ней. Влюблённость её была смешной только снаружи. Изнутри это была попытка выжить, прикрепить душу к чему-то высокому, сильному, неколебимому. Такие влюблённости редко имеют отношение к реальному человеку. Они возникают там, где человек слишком одинок, чтобы выдерживать мир без иконы.
«Сегодня он сказал младшему кругу, что академия не делает различий между теми, кто готов служить империи. Я знаю, что это общие слова. Но я всё равно плакала вечером. Если он так сказал, значит, хотя бы он верит, что я могу быть не лишней».
Я почти услышала собственный вздох. Каэль Арденн, конечно, произносил это как ректор. Торжественно, красиво, безопасно. А Лиана услышала обещание. Может быть, он сам не понимал, что его общие слова могут стать для кого-то последней ниткой. Люди наверху часто не понимают веса своих красивых фраз. Они бросают их в зал, как лепестки на церемонии, и не видят, что кто-то внизу собирает эти лепестки, сушит между страницами и потом режет об них пальцы.
Фан-клуб ректора появился почти нелепо. В дневнике это было описано с такой застенчивой радостью, что мне стало одновременно смешно и больно.
«Мы с Ирмой и Неллой сегодня сидели после занятий в прачечной, потому что там тепло, и говорили о ректоре. Ирма сказала, что у него, наверное, нет сердца, потому что драконам ледяной крови оно не положено. Нелла сказала, что если нет, то это очень красиво и трагично. Я сказала, что у него есть сердце, просто он не всем его показывает. Они засмеялись, но не зло. Потом Ирма предложила записывать все его фразы, которые могут помочь нам на экзаменах, и назвать это клубом поклонниц. Я сказала, что это глупо. Но мы всё равно написали на листке: “Клуб тех, кто верит в ледяного ректора”. Потом спрятали, потому что если найдут, нас убьют смехом».
Нашли, конечно.
Через несколько страниц почерк стал дрожащим.
«Они нашли листок. Не знаю, кто. Наверное, Нелла плохо спрятала. Его прикололи к доске в столовой. “Клуб тех, кто верит в ледяного ректора”. Подписали: “Председатель - Лиана Вейр, будущая госпожа Арденн”. Все смеялись. Ирма сказала, что это я виновата, потому что слишком серьёзно говорила. Нелла теперь делает вид, что не знает меня. Мира сказала, что лучше переждать, а Эвелина сказала при всех, что фан-клуб служаночьей дочери - это самое жалкое, что видела академия после прошлогоднего провала конюшенного мальчика на проверке крови. Я хотела сказать, что это была не моя идея. Но тогда бы они стали смеяться над Ирмой и Неллой. Поэтому я промолчала».
Вот тут я уже не выдержала и вслух сказала в пустую комнату:
- Дурочка.
Слово прозвучало резко, почти зло. Но злость была не на неё. Или не только на неё. Дурочка. Мёртвая дурочка. Она промолчала, чтобы защитить тех, кто потом отступился от неё. Она думала, что благородство поступка вернётся благородством мира. Но мир, где Эвелина Роан могла заставлять девочек становиться на колени, не работал по этим правилам. Он брал молчание как признание. Доброту - как слабость. Верность - как удобство. И всё же я не могла презирать её за это. Презирать легко, когда смотришь из своей злости. Труднее признать: Лиана была хорошей. Не умелой, не хитрой, не защищённой, но хорошей. И, возможно, именно за это её и выбрали.
Дальше письма Каэлю стали появляться чаще. Сначала Лиана писала их в дневнике, не отправляя. «Ваша светлость, сегодня я хотела спросить…» Затем начала переписывать на отдельные листы. Не любовные признания в прямом смысле - по крайней мере, не первые. Скорее странная смесь ученических вопросов, благодарности, восторга и одиночества. Она спрашивала о дисциплине крови, о том, может ли человек без рода заслужить место службой, о том, почему в истории академии нет некоторых домов, упомянутых в старых списках. Потом писала: «Простите, я понимаю, что вы не должны отвечать». Потом: «Я больше не буду писать». Потом снова писала.
Большинство писем, кажется, она не отправляла. Некоторые отправила. Отправленные стали оружием.
«Сегодня Эвелина процитировала строку из моего письма. Она не могла знать, если письмо не читала. Или если его не отдали ей. Я спросила Миру, могла ли почта потеряться. Мира сказала, что ректор, наверное, передал письма секретарю, а секретари иногда смеются. Она сказала, что мне нужно быть осторожнее с чувствами. Она права. Мне так стыдно, что я едва дышу».
Я отложила дневник и встала, потому что сидеть стало невозможно. Каморка была маленькая, но я прошла из угла в угол несколько раз, держась за бок. Значит, письма попадали к Эвелине. Через кого? Секретарь ректора? Учебная почта? Мира? Кто-то из девочек, с которыми Лиана делилась черновиками? Или сам Каэль, не придавая значения, передавал нежелательную корреспонденцию на уничтожение, а та расходилась по рукам? Последнее казалось маловероятным, но не невозможным. У людей наверху своя форма жестокости: не обязательно злонамеренная, иногда просто рассеянно-презрительная. Письмо девочки без рода - мусор. Мусор могут читать слуги, секретари, насмешницы. Чужой стыд редко охраняют так же тщательно, как чужую тайну.
Я вернулась к столу и сделала пометку на отдельном листе: «Кто имел доступ к письмам ректору? Секретарь? Канцелярия? Мира? Нелла/Ирма? Эвелина цитировала строку». Потом снова открыла дневник.
Чем ближе записи подходили к последним неделям, тем меньше в них было наивной восторженности и больше тревожных деталей. Лиана начала замечать, что её используют. Не сразу, не уверенно, но начала.
«Мира снова спросила, написала ли я ректору после лекции. Я сказала, что нет. Она обрадовалась слишком быстро, а потом сказала, что я молодец. Почему ей важно?»
«Сегодня в моём столе лежала лента из золотого крыла. Не моя. Красная, с запахом духов Эвелины. Я не трогала её голыми руками, завернула в бумагу и выбросила в кухонную печь. Если бы её нашли у меня, сказали бы, что я украла».
«Магистр Орн остановил меня после занятий и спросил, не посещала ли я закрытые коридоры. Я сказала, что нет. Он сказал: “Очень надеюсь, Вейр, что ваша болезненная склонность к фантазиям не приведёт вас туда, где фантазии караются”. Он знал? О чём?»
«Селеста сегодня сказала, что я слишком предсказуема. Я спросила, почему она вообще со мной говорит. Она ответила: “Потому что иногда интересно смотреть, как человек идёт к краю и думает, что это дорога”. Я не поняла. Или не хочу понимать».
Селеста. Холодная красавица, которая предупреждала меня вчера об Эвелине из эстетического отвращения к скучным смертям. Она уже тогда видела, что Лиану ведут к краю. Не остановила. Не помогла. Просто наблюдала. Может быть, даже наслаждалась. Записать: Селеста знала больше, чем говорит. Но Селеста, в отличие от Миры, могла сказать правду не из доброты, а ради красоты разрушения. С такими людьми нужно быть особенно осторожной: они могут подать руку у пропасти не для спасения, а чтобы лучше рассмотреть твоё лицо перед падением.
Потом появились записи о Северной башне.
Сначала - вскользь.
«В Северной башне малый ритуальный зал закрыт уже много лет, но вчера я видела там свет. Спросила у Тарена в архиве, он сказал, что туда имеют доступ только преподаватели и служители печатей. Тарен странный, но он не смеётся. Иногда мне кажется, он слышит больше, чем говорит».
Тарен. Значит, прежняя Лиана всё-таки знала его. Не близко, но замечала. Я почувствовала облегчение. Если он работал с архивом и уже тогда говорил с ней, у меня был возможный путь к старым спискам. И риск для него был ещё больше, чем я думала.
«Сегодня нашла в учебнике упоминание о печатях основания. Там семь имён, но одно замазано в старом издании. В новом издании этого места просто нет. Спросила магистра Тервина. Он сказал, что я начиталась устаревших текстов. После занятия Эвелина сказала: “Не лезь в мёртвую кровь, Вейр. Она пачкает живых”. Откуда она знает, что я спрашивала?»
Я почти подалась вперёд. Мёртвая кровь. Семь имён. Замазанное место. Морвэйн? Или что-то ещё? Лиана, оказывается, не просто влюблялась и писала письма. Она искала. Неумело, испуганно, но искала. И если кто-то считал её глупой, то, возможно, именно эта маска глупости позволяла ей некоторое время смотреть туда, куда умным было бы опасно. Мёртвая дурочка. Они недооценили её. А потом поняли поздно и решили убрать.
Записи становились рваными.
«Мне подложили флакон. Розовый, сладкий запах, как у сирени и железа. Я выбросила. Но теперь думаю: если он был нужен не мне, а тем, кто хотел, чтобы его нашли?»
«Мира сказала, что Эвелина хочет помириться. Не верю. Но Мира плакала. Говорила, что устала от жестокости и что я единственная, кто всё ещё может быть доброй. Это было странно. Почему она плакала?»
«Ректор сегодня сказал мне не ходить в Северную башню, если мне предложат. Он не должен был со мной говорить. Он почти никогда не говорит со мной отдельно. Я спросила: “Почему?” Он ответил: “Потому что некоторые двери открываются только для тех, кого хотят закрыть за ними”. Потом появился магистр Орн. Ректор замолчал. Я весь день думаю об этих словах. Это предупреждение? Или я опять придумываю смысл там, где его нет?»
Я перечитала эту запись три раза.
«Некоторые двери открываются только для тех, кого хотят закрыть за ними». Значит, Каэль не просто бросил туманную фразу. Он знал о ловушке достаточно, чтобы предупредить. Не прямо - конечно, не прямо. Но знал. Почему не назвал имя? Почему не запретил ей официально? Почему не поставил стражу у Северной башни? Почему, если он понимал опасность, девочка всё равно оказалась там? Ответов могло быть несколько, и ни один не нравился. Он мог быть связан приказом сверху. Мог пытаться не спугнуть заговорщиков. Мог недооценить угрозу. Мог считать, что Лиана достаточно послушна, чтобы не ходить. Мог просто решить, что намёка хватит для той, кто всю жизнь пыталась угадать желания высоких людей.
Не хватило.
А потом письмо.
Я нашла страницу, где оно впервые упоминалось, и лампа над столом вдруг показалась слишком тусклой. Я придвинула её ближе.
«Письмо лежало в моей книге по родовой магии. Не запечатано. Сложено так, как складывают служебные записки в канцелярии ректора. Почерк похож. Очень похож. Но я видела его настоящий почерк только на приказах и учебных замечаниях. Там написано: “Если вы хотите узнать правду о своём поступлении и о том, почему вам не следует доверять тем, кто зовёт себя вашими подругами, придите после вечернего звона в малый ритуальный зал Северной башни. Никому не говорите. Иначе я не смогу защитить вас от последствий вашего собственного любопытства. К. А.”»
Я резко выпрямилась, и рёбра ответили болью.
Это было не любовное письмо. Не «приходи, я всё объясню», не соблазнение, не приманка на влюблённость в чистом виде. Хуже. Гораздо умнее. Оно било сразу в несколько мест: в её доверие к ректору, в страх перед «подругами», в тайну поступления, в любопытство, которое уже проснулось из-за замазанных имён и Северной башни. Кто-то знал, что Лиана начала сомневаться в Мире. Кто-то знал, что она ищет правду о крови. Кто-то знал, что Каэль её предупреждал. И написал так, чтобы предупреждение превратилось в ещё один крючок.
Это была не простая издёвка золотых девочек.
Это была работа человека, который умел читать чужие слабости как карту.
Следующая запись была короткой:
«Я не пойду. Это ловушка. Если бы ректор хотел говорить, он мог бы вызвать меня. Если бы хотел защитить, сказал бы прямо. Я не пойду».
Я перевернула страницу.
«Мира спросила, почему я такая бледная. Я сказала, что не спала. Она сказала: “Это из-за письма?” Я не говорила ей о письме. Я не говорила никому. Когда я спросила, откуда она знает, она побледнела и сказала, что догадалась, потому что я всегда такая после писем. Ложь? Не знаю. Она плакала. Сказала, что если ректор действительно зовёт, я должна хотя бы выслушать. Что он не может открыто помочь из-за Совета. Откуда она знает про Совет?»
Мира знала. Или делала вид, что знает. Но в любом случае она толкала Лиану к башне.
Дальше запись, сделанная, судя по почерку, ночью:
«Я спрятала письмо под подкладку сундука, но утром его не было. Вместо него - листок с одной фразой: “Если боишься, значит, они были правы”. Это почерк Эвелины. Я уверена. Или почти уверена. Может быть, она хочет, чтобы я так думала?»
Я остановилась. Письмо исчезло. Значит, оригинал уничтожили или забрали. Подкладку сундука нужно проверить. Может, Лиана ошиблась и часть следов осталась. Но не сейчас, сначала дневник.
«Селеста сегодня сказала: “Если пойдёшь, надень что-нибудь белое. На тёмном кровь хуже видно”. Я спросила, о чём она. Она улыбнулась и сказала, что шутит. Я ненавижу её шутки».
Селеста знала. Или догадывалась. Или играла сразу со всеми сторонами. Если она знала о встрече и не остановила, вина её становилась тяжелее. Но странно: зачем говорить Лиане такое? Чтобы напугать? Чтобы предупредить? Чтобы насладиться тем, как та мучается выбором? Селеста была опасна именно тем, что её мотивы могли не укладываться в привычные категории пользы и вреда. Некоторые люди не за сторону. Они за зрелище.
Последние страницы перед финальной записью были испещрены вопросами.
«Если письмо не от него, кому выгодно, чтобы я пришла? Эвелине - чтобы унизить. Мире - не знаю. Селесте - чтобы смотреть. Магистру Орну - чтобы исключить. Ректору - если он хочет проверить, что я знаю о седьмой ветви? Нет. Нет. Он бы не стал. Или стал бы?»
«Почему в старой книге написано: “Кровь, которую назвали мёртвой, вернётся через служение”? Это стихи? Пророчество? Мама говорила: не всякая служба делает человека ниже. Она знала?»
«Тарен сказал, что в архиве нет дела моей матери. Но у каждой служанки, поступившей в дома при академии, должно быть дело. Он сказал, что иногда дела исчезают после пересмотра родовых списков. Потом испугался, что сказал слишком много. Надо поговорить с ним ещё раз».
«Мне кажется, меня не просто ненавидят. Меня ждут. Это глупо. Кого могут ждать во мне?»
Я медленно опустила дневник.
Вот она. Не просто девочка, влюблённая в ректора. Не просто объект травли. Не просто «мёртвая дурочка», как я назвала её в раздражении и боли. Она почти дошла. Почти увидела, что вокруг неё не случайные насмешки, а линии одной сети. Мать без дела. Седьмая ветвь. Старые книги. Северная башня. Предупреждение Каэля. Письмо. Мира, которая знала слишком много. Эвелина, которая ждала праздника. Селеста, которая говорила о крови на белом. Магистр Орн, который был готов превратить любой шёпот в дисциплинарный приказ. Лиана была не глупой. Она была одинокой. А одинокий человек может понимать опасность и всё равно идти навстречу ей, если надеется, что за ней есть ответ.
Я вернулась к последней странице.
Те строки я уже читала, но теперь они звучали иначе. Не как наивное оправдание ректора. Как попытка оставить карту, когда времени почти не осталось.
«Я всё равно не должна идти. Я понимаю. Правда понимаю. Но если письмо не от него, надо узнать, кто его написал. Если от него - надо узнать, почему он предупреждал и почему зовёт. Я возьму дневник? Нет. Спрячу здесь. Если я вернусь, буду смеяться над собой. Если не вернусь…»
Пауза. Размазанные чернила. След, похожий на отпечаток пальца.
«Если со мной что-то случится, виноват не он. Но он знает».
Я долго смотрела на последнее предложение. Теперь оно не казалось слепой верой. В нём была странная точность. «Виноват не он» - значит, она уже различала прямого убийцу и того, кто стоит рядом с тайной. «Но он знает» - не «догадывается», не «может знать», а знает. Что именно? О письме? О Северной башне? О её крови? О матери? О седьмой ветви? О том, кто играет золотыми девочками, магистрами и архивами? Или обо всём понемногу, но так и не решился сказать, потому что правда для него была частью большой войны, а Лиана - всего лишь маленькой фигурой на доске?
Я закрыла дневник, но руку с обложки не убрала.
- Ты была не дурочкой, - сказала я в тишину. - Ты была ребёнком среди взрослых трусов.
Комната не ответила. Только за стеной кто-то прошёл по коридору, и половицы тихо скрипнули. Я замерла, прислушиваясь. Шаги удалились. Возможно, обычный служитель. Возможно, кто-то из кадеток. Возможно, человек, которому поручили проверить, спит ли позорница после испытания крови. С этого момента каждое движение за дверью могло быть случайностью или частью сети. Неприятная особенность паранойи в том, что иногда она оказывается просто внимательностью, доведённой до нужного уровня.
Я спрятала дневник, но не под матрас. Слишком очевидно. После сегодняшнего изъятия записей и реакции ректора я была уверена: обыск комнаты - вопрос времени. Даже если Каэль пообещал себе не трогать дневник, у него были магистры, секретари, комиссия, Совет, Эвелина с её семейными связями и Мира с мягкими глазами. Я вынула из сундука старую форму, распорола подкладку у нижнего края и вложила туда дневник, завернув в тонкую ткань. Потом зашила грубыми неровными стежками, неидеально, но достаточно, чтобы при беглом осмотре это выглядело как старая починка. Сундук был слишком очевиден, половица уже использована. А старая, выцветшая, почти нищенская форма Лианы - вещь, на которую высокородный обыскивающий взгляд вряд ли задержится. Они не любят смотреть на бедность дольше необходимого.
Потом я достала чистый лист и начала составлять отдельный список, уже не для Каэля, а для себя. Не тот краткий отчёт, который он требовал, а настоящий. Первое: Мать Лианы, Мариэль, не имеет архивного дела, хотя должна. Второе: поступление Лианы связано с нестабильным происхождением и слабым, но признанным откликом крови. Третье: в старых источниках есть седьмая ветвь, замазанная или исчезнувшая из новых учебников. Возможная связь с Морвэйн. Четвёртое: Лиана задавала вопросы о седьмой ветви и Северной башне, после чего давление усилилось. Пятое: письма к ректору были перехвачены и использованы Эвелиной или её окружением. Шестое: Мира знала о письме-приманке, хотя Лиана ей не говорила. Седьмое: Эвелина, возможно, оставила листок с фразой «Если боишься, значит, они были правы», но не исключена подделка. Восьмое: Селеста знала о возможной крови в Северной башне и не предотвратила, мотив неясен. Девятое: Каэль предупреждал Лиану не ходить в Северную башню и знал больше, чем сказал. Десятое: магистр Орн заранее был готов к дисциплинарному оформлению. Одиннадцатое: Тарен Нарв знает об исчезнувшем деле Мариэль и, возможно, доступен как источник по архиву.
Я остановилась, перечитала и почувствовала, как усталость вдруг сменилась холодной ясностью. Вот теперь передо мной была уже не просто грустная история девочки, которую не приняли. Это был маршрут. Кто-то сначала сделал Лиану смешной, чтобы её страхи и слова можно было списать на фантазии. Потом подбросил запрещённый флакон, чтобы подготовить обвинение. Потом перехватил или подделал письмо от ректора, используя её чувства и её интерес к тайне крови. Потом заманил в Северную башню. Потом на её тело наложили следы, которые позволяли обвинить её в осквернении, приворотах, соблазнении. Потом выставили перед всей академией с клеймом. Если бы я не очнулась - если бы Лиана умерла окончательно или проснулась прежней, сломленной, рыдающей, - дело бы закрыли за день. Позорница не выдержала. Позорница сама пришла. Позорница хотела большего, чем ей положено. Все бы покивали, посмеялись, пожалели репутацию ректора и пошли ужинать.
Но я очнулась.
И теперь им приходилось переделывать сценарий на ходу.
В дверь постучали.
Я вздрогнула так резко, что перо оставило на бумаге длинную чёрную черту. Стук повторился. Не властный, не грубый, а осторожный. Три коротких удара, пауза, ещё один. Я быстро сложила список, сунула его в учебник по древнеимперскому и накрыла сверху тетрадью. Потом подошла к двери, но открывать сразу не стала.
- Кто?
За дверью помолчали.
- Тарен Нарв.
Я не сразу поверила. Имя прозвучало тихо, почти виновато. Я оглянулась на комнату, ещё раз проверила глазами, не лежит ли что-то опасное на виду, и только потом приоткрыла дверь на ширину ладони. Тарен стоял в коридоре с книгой под мышкой и видом человека, который уже десять раз пожалел, что пришёл. Свежий синяк под глазом стал заметнее в свете настенной лампы. На губе тоже была маленькая трещина. Он держался прямо, но плечи были напряжены.
- Мне нельзя здесь быть, - сказал он вместо приветствия.
- Это оригинальный способ начать визит.
- Я серьёзно. Если кто-то увидит, решат, что я передаю вам сведения.
- А вы передаёте?
Он посмотрел на меня с таким испуганным раздражением, что я почти улыбнулась.
- Не в коридоре.
Я поколебалась. Впускать его было рискованно. Не впускать - возможно, глупо. Тарен уже дважды оказался рядом с правдой: подтвердил слова Эвелины во дворе и упоминался в дневнике как архивный помощник, знавший об исчезнувшем деле Мариэль. Если он пришёл сам, значит, либо испугался достаточно, чтобы предупредить, либо его подослали. В обоих случаях разговор был нужен. Я открыла дверь шире.
