Полная версия
Глава 1. Клеймо позора
Холод был первым, что вернулось ко мне из небытия. Не звук, не свет, не боль, а именно холод - тяжёлый, каменный, почти живой, впившийся в щёку, в плечо, в ладони, в колени, в самые кости. Он был таким настоящим, что я сначала ухватилась за него как за доказательство: если холодно, значит, я ещё где-то есть. Если больно, значит, тело всё ещё принадлежит мне. Если сердце, пусть и рвано, глухо, с перебоями, бьётся где-то под рёбрами, значит, смерть пока не забрала последнего слова. Только вот тело оказалось странным. Слишком лёгким. Слишком чужим. Слабым не в том смысле, что я была больна, а в том, что каждая мышца отзывалась незнакомо, не так, как должна была. Пальцы, которыми я попыталась упереться в пол, дрожали. Запястья были тонкими, почти детскими. Волосы, влажной тяжёлой прядью прилипшие к губам, пахли гарью, чужими духами и кровью. И где-то в горле стоял вкус железа, словно я уже пыталась что-то сказать, кричать или умолять, но мне не дали договорить.
Я не сразу поняла, что лежу не в темноте. Надо мной высился потолок - невозможный, огромный, уходящий вверх на высоту собора. Своды из чёрного камня терялись в синеватом сиянии магических огней. Между ними тянулись резные балки, похожие на окаменевшие драконьи рёбра, а в узких стрельчатых окнах дрожал зимний, мертвенно-голубой свет. Витражи были алыми и тёмными, и на одном из них, прямо над возвышением, красный дракон расправлял крылья над золотой короной, будто собирался сжечь её вместе с теми, кто посмел подойти слишком близко. Сначала я решила, что всё это сон. Тот бессмысленный, вязкий сон, который иногда приходит после высокой температуры или удара головой: чужие залы, чужие лица, чужой язык, который ты почему-то понимаешь, хотя никогда прежде не слышала. Но потом по залу прокатился смех, сухой, злой, многоголосый, и сон рассыпался, оставив после себя только ясность, от которой хотелось снова потерять сознание.
Вокруг меня стояли люди. Их было очень много - десятки, нет, сотни. Они занимали длинные ряды каменных скамей, балконы, лестницы, боковые галереи. Все в одинаковых тёмных формах, но у одних эта форма была отделана серебром, у других золотом, у третьих алыми или синими нашивками, похожими на родовые знаки. Молодые лица, красивые лица, жестокие лица. Девушки с гладкими причёсками и ледяными улыбками. Юноши с высокомерно вскинутыми подбородками. Несколько взрослых в мантиях преподавателей, стоящих в стороне так неподвижно, будто происходящее не имело к ним отношения. Кто-то шептался, прикрывая рот ладонью. Кто-то не скрывал улыбки. Кто-то смотрел на меня с брезгливым любопытством, как смотрят на раздавленное насекомое, которое ещё шевелится.
Я попыталась подняться, но тело отозвалось такой вспышкой боли, что в глазах потемнело. Боль была везде: под лопаткой, на правом боку, в затылке, в горле, на внутренней стороне предплечий. Особенно горели запястья, будто их недавно стягивали раскалённой проволокой. Я сжала зубы, чтобы не застонать, и в этот момент увидела свою руку. Узкую, белую от холода, с содранными костяшками и засохшими красными полосами на коже. Не мою. Совершенно точно не мою. Я знала свои руки. Знала короткие ногти, старый тонкий шрам на большом пальце, знала чуть выступающую вену, привычную тяжесть кольца, которое носила годами. Этой руки я не знала. На ней не было ни моего кольца, ни моего шрама, ни моего возраста. Эта рука принадлежала молодой девушке, почти девчонке.
Паника поднялась изнутри так быстро, что на мгновение перекрыла даже боль. Я втянула воздух, но грудь сжало, и вместо крика вышел только хрип. Голоса вокруг зашевелились, ожили, словно моё движение было для них сигналом к новому удовольствию.
- Очнулась, - произнёс кто-то справа, и в голосе было столько сладкого ожидания, что меня передёрнуло. - А я думала, наша позорница решила избавить академию от своего присутствия навсегда.
- Не дождёшься, - лениво ответил другой голос, мужской, молодой. - Такие, как она, цепляются за жизнь крепче крыс. Особенно когда их наконец выволокли на свет.
- Тише, - сказала девушка с серебристым смехом. - Сейчас ректор дочитает. Не лишайте нас лучшей части.
Ректор.
Слово ударило в сознание не моим воспоминанием, а чужим. Оно вспыхнуло где-то глубоко, болезненно, словно в темноте открылась дверь, за которой не было ничего, кроме стыда. Ректор. Высокий силуэт на лестнице. Чёрный мундир. Серебро на воротнике. Холодные глаза. Руки, к которым кто-то тянулся с детской, жалкой надеждой. Письма. Цветы. Шёпот подруг, которые на самом деле не были подругами. Фан-клуб. Смешное, унизительное слово, от которого внутри меня поднялась волна чужого, смертельного смущения. Я увидела - не глазами, памятью - тонкую девушку, пишущую аккуратным почерком: «Его светлость сегодня снова был в северной галерее. Он даже посмотрел в мою сторону». Затем смех. Чернила, вылитые на тетрадь. Листки, разлетевшиеся по коридору. Чья-то рука, толкающая в спину. «Дочь служанки решила стать госпожой ректора». И снова смех.
Я зажмурилась, но чужие обрывки не исчезли. Они были вшиты в это тело, в боль, в сердце, которое стучало слишком быстро и слишком испуганно. Лиана. Имя всплыло само собой, и вместе с ним - отчество, фамилия, целая жизнь, сжатая до нескольких мерзких кличек: третьесортная, обслуга, грязная кровь, позорница. Лиана Вейр. Дочь служанки. Кадетка Академии драконьей крови. Та, которой здесь не должно было быть. Та, которая каким-то чудом прошла проверку и решила, что чудеса случаются для счастья. Глупая. Одинокая. Влюблённая. И, кажется, мёртвая.
Потому что я не была Лианой.
Эта мысль прозвучала внутри меня без истерики, почти спокойно, как приговор. Я не знала, кто я сейчас, но знала, кем не являюсь. Последнее собственное воспоминание было рваным и нелепым: серый вечер, мокрый асфальт, фары, звук тормозов, чужой крик, резкий удар, после которого мир сложился в тонкую белую линию. Я помнила свой город. Свой век. Телефон в кармане. Горечь недописанных дел. Усталость взрослой женщины, давно разучившейся ждать, что кто-то придёт и спасёт. А теперь - каменный зал, витражи, драконы, сотни ненавидящих глаз и чужое девичье тело, лежащее на полу перед тем, кого все называли ректором.
Я заставила себя открыть глаза.
Он стоял на возвышении в конце зала. Не сидел в кресле, не прятался за кафедрой, а стоял, держа в руке длинный свиток с красной печатью. Высокий, почти пугающе собранный мужчина в чёрном мундире, так плотно облегавшем широкие плечи, будто был частью доспеха. На воротнике и манжетах темнело серебряное шитьё, тонкое, похожее на переплетённые чешуйки. У груди мерцал знак - дракон, свернувшийся вокруг вертикального клинка. Волосы у него были чёрные, без единой мягкой волны, зачёсаны назад, но одна прядь всё равно упала к виску, отчего лицо казалось не менее строгим, а ещё более живым и опасным. Красивый? Да. Такого лица трудно не назвать красивым. Но это была красота не для утешения. Красота клинка, чёрного льда, ночного хищника, который может пройти рядом, даже не заметив, что на снегу осталось твоё сердце.
Его глаза были серыми. Не голубыми, не стальными, а именно серыми, как небо перед бурей. И они смотрели на меня без жалости.
От этого взгляда внутри снова дрогнула чужая память. Та, прежняя Лиана, наверняка мечтала, чтобы он когда-нибудь посмотрел на неё именно так - внимательно, прямо, не скользнув мимо. Она, наверное, не знала, что внимание бывает хуже презрения. Что взгляд мужчины, которого ты возвела на пьедестал, может пригвоздить к полу не хуже сапога. Что если бог, которому ты молилась, однажды заговорит с тобой, он вполне может начать с приговора.
- Кадетка Лиана Вейр пришла в сознание, - произнёс мужчина рядом с возвышением. Секретарь? Преподаватель? Его голос был сух, как пергамент. - Приказ может быть оглашён в её присутствии полностью.
- Благодарю, магистр Орн, - сказал ректор.
Его голос оказался ниже, чем я ожидала. Глубокий, холодный, очень спокойный. В нём не было ни злости, ни удовольствия, ни раздражения. Только власть. Та самая власть, которая не нуждается в повышенном тоне, потому что все и так замолкают.
И все действительно замолчали.
Я лежала на полу, дыша через боль, чувствуя, как под щекой шероховатый камень оставляет след на коже, а он развернул свиток и начал читать. Слова летели надо мной, над залом, над сотнями жадных ушей, ровные и отточенные, как удары молота.
- На основании свидетельских показаний, предварительного заключения магистров дисциплинарной комиссии и обнаруженных следов осквернения в малом ритуальном зале Северной башни, кадетка младшего круга Лиана Вейр обвиняется в нарушении устава Академии драконьей крови, попытке незаконного проникновения в закрытую часть академии, применении запрещённых приворотных составов, намеренном осквернении ритуального круга, распространении порочащих слухов, а также в попытке соблазнения представителя преподавательского состава с целью получения покровительства и изменения собственного положения.
На словах «попытке соблазнения» зал взорвался шёпотом. Не громким - нет, эти люди умели быть воспитанными даже в жестокости, - но таким густым, что он почти стал отдельным существом. «Соблазнить». «Она?» «Да он бы не взглянул». «Дочь служанки». «Грязная кровь». «Фан-клуб». «Письма». «Под юбку к ректору». Смех прошёл по рядам, как ветер по сухим листьям.
Я лежала и слушала. Сначала просто потому, что не могла подняться. Потом - потому что каждое слово нужно было запомнить. Взрослая часть меня, та самая, которая ещё помнила больничный запах, городские пробки и необходимость не показывать слабость перед теми, кто с удовольствием ею воспользуется, начала собирать происходящее по кускам. Обвинения. Свидетели. Предварительное заключение. Ритуальный зал. Северная башня. Приворотные составы. Соблазнение преподавателя. Всё выглядело слишком аккуратно. Слишком театрально. Меня - Лиану - не просто поймали на нарушении. Её выставили напоказ. Превратили в назидание. В грязное пятно, которое должны были увидеть все, чтобы ни у кого не возникло сомнений: порядок восстановлен, низшая поставлена на место, смешная девочка наказана за мечты выше своего рождения.
И всё же в этом спектакле что-то не сходилось.
Если она пыталась кого-то соблазнить, почему болело всё тело, будто её били? Если она оскверняла зал, почему на запястьях следы удерживающих чар? Если её поймали на месте преступления, почему она пришла в себя на полу перед сотнями студентов, а не в лекарском крыле или камере? Если это было дисциплинарное заседание, почему никто даже не попытался привести обвиняемую в чувство до оглашения приказа?
Я попробовала пошевелиться снова. На этот раз медленнее. Ладонь скользнула по камню, ногти зацепились за трещину между плитами. Плечо отозвалось острой болью, но я удержала лицо неподвижным. Не стонать. Не плакать. Не давать им того, ради чего они собрались. Голова кружилась так, что витражи над ректором расплывались в алые пятна, и всё же я увидела на своей груди то, что вызвало новый прилив ледяной ярости.
Форма. Тёмно-синяя, почти чёрная, с белым воротником, теперь измятая, порванная у рукава и испачканная пылью. А поперёк груди - выжженное огнём слово. Буквы ещё тлели по краям, будто ткань и кожа под ней продолжали помнить жар. «ПОЗОР». Не написано краской. Не нашито. Не приколото табличкой. Выжжено. Магическим огнём, который прошёл сквозь ткань и оставил под ней саднящую боль.
Я не знала эту девушку. Не знала её мира. Не знала, была ли она наивной, глупой, смешной, влюблённой до унижения. Но в этот миг что-то во мне решило за нас обеих: никто не имеет права клеймить живого человека как вещь.
Ректор продолжал читать:
- До завершения внутреннего расследования кадетка Лиана Вейр временно отстраняется от занятий, лишается допуска к ритуальным залам, библиотеке старшего круга, тренировочным площадкам и общим собраниям. Её личная переписка и имущество подлежат проверке. При подтверждении обвинений кадетка Вейр будет исключена из Академии драконьей крови без права повторного испытания крови, лишена ученического знака и передана под надзор городского магистрата как лицо, представляющее угрозу репутации имперского образовательного учреждения.
Угроза репутации.
Я почти усмехнулась, хотя губа сразу треснула и во рту стало больше крови. Девочка, которую, судя по всему, избили, опозорили, заклеймили и бросили на каменный пол, представляла угрозу репутации. Не те, кто это сделал. Не те, кто наблюдал. Не те, кто оформил расправу красивыми словами. Нет. Угроза - она. Потому что посмела быть неудобной. Потому что её боль портила гладкую картину благородства.
- Какая гадость, - прошептала я.
Голос вышел тихим, хриплым и не похожим на мой. Но в наступившей тишине его услышали. Несколько человек в ближайших рядах резко замолчали. Кто-то фыркнул. Кто-то переспросил:
- Что она сказала?
Ректор опустил свиток. Его взгляд снова остановился на мне, теперь чуть внимательнее. Серые глаза сузились, но лицо осталось непроницаемым.
- Кадетка Вейр, - произнёс он. - Вам было предоставлено право присутствовать при оглашении приказа. Не злоупотребляйте им.
Я медленно вдохнула. В груди что-то кольнуло, возможно, сломанное ребро или ушиб. Мир качнулся. Каменный зал то приближался, то отступал, словно я лежала на дне колодца и смотрела вверх на чужой суд. Нужно было молчать. Разумная часть меня понимала это. Я не знала правил, не знала расстановки сил, не знала, каким наказанием здесь карают за дерзость. Я едва могла сидеть. Любой нормальный человек на моём месте притворился бы слабее, чем есть, дождался бы одиночества, собрал информацию и только потом начал играть. Но иногда молчание - это не стратегия, а первый гвоздь в собственную крышку. И прежняя Лиана, кажется, молчала слишком долго.
Я упёрлась локтем в пол. Боль раскалила правый бок, перед глазами вспыхнули белые точки. Кто-то в зале протянул насмешливое «о-о», словно зрители на арене увидели, как раненая зверушка пытается подняться перед последним ударом. Я сжала зубы так, что заболела челюсть, подтянула колено, потом другое. Тело дрожало. Волосы падали на лицо. Выжженное слово на груди тянуло кожу, будто кто-то приклеил к ней раскалённый металл. Но я всё же села.
Это простое движение почему-то вызвало в зале больше реакции, чем мои слова. Шёпот усилился. Наверное, прежняя Лиана в такой ситуации рыдала бы. Наверное, она прятала бы лицо, просила прощения, пыталась объяснить, что всё не так, что она никого не хотела позорить, что она просто любила. Они ждали именно этого. Слёз. Жалкого лепета. Ещё одной сцены, которую потом будут пересказывать в коридорах: как позорница ползала на коленях перед ректором.
Я подняла голову.
Ректор стоял всё так же прямо, но теперь его взгляд изменился. Чуть-чуть. Едва заметно. В нём не появилось сочувствия, нет. Скорее настороженность. Как у человека, который смотрел на знакомую дверь и вдруг увидел, что из-за неё выходит не тот, кого он запер.
- Я злоупотребляю правом присутствовать при собственном приговоре? - спросила я, стараясь говорить ровно. Голос срывался, но смысл держался. - Как интересно. А право быть допрошенной до оглашения обвинений мне тоже предоставлялось? Или оно потерялось по дороге между ритуальным залом и этим спектаклем?
В зале стало совсем тихо.
Это была не та тишина, которую рождает уважение. Скорее та, что возникает, когда кто-то в приличном доме внезапно разбивает окно камнем. Воздух застыл. На лицах студентов мелькнуло недоверие, почти детское: она что, говорит? Она отвечает? Она не просит прощения?
Магистр Орн, сухой мужчина с узким лицом, шагнул вперёд.
- Кадетка Вейр, ваше положение не позволяет вам-
- Моё положение, магистр, - перебила я и сразу поняла по общему вздоху, что перебивать здесь было нельзя, - сейчас горизонтальное, на полу Главного зала. До этого, насколько могу судить по ощущениям, оно было ещё хуже. Но я всё же попрошу уточнить: обвиняемая была допрошена?
Орн побледнел от возмущения. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметила. Хорошо. Значит, вопрос попал туда, куда нужно.
- Ваше состояние не позволяло провести полноценный допрос, - сказал он ледяным тоном.
- Но позволяло провести публичное оглашение приказа перед всей академией?
Где-то слева кто-то тихо хмыкнул, но тут же затих. Ректор не двинулся. Только пальцы, державшие свиток, едва заметно сжались.
- Предварительный приказ, - произнёс Каэль Арденн, и его голос стал ещё холоднее, - был необходим для предотвращения дальнейшего ущерба академии.
- А лекарский осмотр был необходим? - спросила я.
Вопрос прозвучал не громко, но будто ударил по камню. Несколько девушек в первом ряду переглянулись. Один из преподавателей резко отвёл взгляд. Ага. Значит, нет.
Я опустила глаза на свои запястья, подняла одну руку и медленно повернула её так, чтобы были видны тёмные следы, опоясывающие кожу. Круглые, неровные, местами содранные до крови. Потом коснулась пальцами разорванного рукава, синяка у локтя, горящего клейма на груди.
- На моём теле следы удерживающих чар, - сказала я. - Следы ударов. Возможно, ожоги. Возможно, травма головы. Я очнулась на полу, а не в лекарском крыле. Меня обвиняют в осквернении, проникновении и попытке соблазнения, но я не вижу в приказе ни слова о том, кто проверял, была ли я в состоянии добровольно куда-либо идти, что-либо применять и кого-либо соблазнять. Я также не слышала, чтобы кто-то в этом зале задал простой вопрос: почему обвиняемая без сознания?
- Да как она смеет, - прошипела девушка справа.
Я повернула голову на голос. В первом ряду сидела блондинка с идеальной осанкой, в форме, которая отличалась от моей так же, как дворцовая шпага отличается от кухонного ножа. Белокурые волосы были уложены в гладкую корону, на тонкой шее блестел алый камень, а на рукаве горел золотой знак дракона. Красивая. Очень. Из тех красавиц, которые с детства знают, что мир должен расступаться перед ними сам. В чужой памяти вспыхнуло имя: Эвелина Роан. Леди Эвелина. Наследница алого дома. Та, чей смех Лиана слышала чаще, чем собственное имя.
При виде неё в животе у меня сжался холодный ком чужого ужаса. Не моего. Лианиного. Тело помнило эту девушку слишком хорошо: её пальцы в волосах, её каблук на рассыпанных книгах, её голос: «Ну что ты, Вейр, мы же помогаем тебе понять твоё место». Я медленно выдохнула, отделяя себя от чужого страха. Хорошо. Запомним.
- Смею, леди Роан, - сказала я, хотя не была уверена, стоило ли называть её по имени. - Удивительно, правда? Иногда даже позорницы приходят в сознание раньше, чем их успевают похоронить под чужими показаниями.
Её лицо застыло. В зале прошёл короткий, опасный шорох. Я поняла, что ударила по кому-то слишком высокому. Но отступать было поздно.
- Достаточно, - сказал ректор.
Одного слова хватило, чтобы все снова замолчали. Он спустился с возвышения. Медленно. Не потому, что тянул время, а потому, что каждый его шаг и так принадлежал ему. Каблуки чёрных сапог глухо стучали по камню. Люди расступались взглядами, дыханием, самой тишиной. Когда он подошёл ближе, я почувствовала странное давление, будто воздух вокруг стал тяжелее. От него пахло морозом, дымом и чем-то металлическим - грозой, кровью или холодным оружием. Я сидела на полу и вынуждена была смотреть вверх, что само по себе было мерзко, но подняться на ноги я бы сейчас не смогла, даже если бы от этого зависела моя гордость.
Каэль остановился в нескольких шагах от меня.
- Кадетка Вейр, - сказал он негромко, - вы, вероятно, плохо понимаете своё положение.
- Вероятно, - согласилась я. - Потому что мне его пока никто не объяснил. Мне его только выжгли на форме.
Его взгляд опустился к слову на моей груди. На долю секунды в его лице что-то изменилось. Так быстро, что я могла бы принять это за игру света. Но я уже слишком внимательно смотрела. Он не знал? Или не приказывал? Или просто не ожидал, что клеймо будет настолько явным? Хорошо. Ещё один кусок в эту мерзкую мозаику.
- Клеймо позора, - произнёс магистр Орн за его спиной, явно решив вернуть себе контроль, - является допустимой временной дисциплинарной мерой в случаях, когда проступок кадета наносит ущерб чести академии.
- Замечательно, - сказала я. - Тогда прошу внести в протокол: до допроса, до лекарского осмотра и до подтверждения обвинений ко мне была применена дисциплинарная мера, публично маркирующая меня виновной. Это может быть полезно, если в вашей академии всё-таки существует разница между расследованием и казнью.
На этот раз зал не просто замолчал. Он будто втянул когти. Я почувствовала, как меня ненавидят. Не все одинаково, но почти все. Для них я нарушила не правило - порядок мира. Низшая не должна говорить языком закона. Униженная не должна называть унижение процедурным нарушением. Жертва не должна так спокойно перечислять следы на собственном теле, превращая их из повода для стыда в обвинение.
Ректор смотрел на меня долго. Слишком долго. Серые глаза не выдавали почти ничего, и всё же я ощутила: он пересчитывает меня заново. Не Лиану, которая писала письма и краснела от его имени. Не глупую девочку, которую можно было стыдить одним взглядом. Кого-то другого. Неизвестного. Непонятного. Потенциально неудобного.
- Вы утверждаете, что не помните произошедшего? - спросил он наконец.
Я могла бы солгать. Сказать, что помню всё, и начать импровизировать. Но в мире, где, кажется, существовала магия, ложь могла стоить слишком дорого. К тому же незнание иногда полезнее притворной осведомлённости.
- Я утверждаю, что пришла в себя несколько минут назад на полу этого зала, - ответила я. - У меня болит голова, горло, запястья, рёбра и ещё несколько мест, которые я не намерена перечислять перед вашей воспитанной аудиторией. Последнее, что я ясно понимаю: мне предъявляют обвинения, но до сих пор никто не задал мне ни одного вопроса по существу. Это странно для расследования. Хотя вполне обычно для показательной расправы.
Эвелина резко поднялась.
- Ваше светлость, это уже неслыханная дерзость! Эта девчонка оскорбляет академию, комиссию и вас лично. Её место не здесь, а в изоляционной камере, пока она не вспомнит, с кем говорит.
Вот оно. «Девчонка». «Её место». «Пока не вспомнит». Тело снова дрогнуло от старого страха, но я вцепилась пальцами в край порванной юбки и заставила себя не опускать взгляд. Воспоминания Лианы шевелились, как потревоженные змеи: Эвелина у лестницы, Эвелина в умывальной, Эвелина, улыбаясь, говорит: «Не плачь, Вейр, а то ректор увидит, какая ты некрасивая». И прежняя Лиана плакала. Конечно, плакала. Ей было семнадцать? Восемнадцать? Она была одна среди тех, кто с рождения учился владеть силой, именем, деньгами и чужим страхом. Она хотела, чтобы её приняли, а они сделали из этого нож.
Я посмотрела на Эвелину и почувствовала не ненависть даже. Что-то холоднее.
- Благодарю за совет, леди Роан, - сказала я. - Но если вы так уверены в моём месте, возможно, вам будет нетрудно объяснить комиссии, почему вы так нервничаете из-за просьбы об обычном лекарском осмотре.
Её губы побелели.
- Я не нервничаю.
- Тогда сядьте. Вы мешаете ректору думать.
Несколько человек ахнули. Кто-то, кажется, поперхнулся. А я внезапно поняла, что сказала это слишком естественно. Как женщина, уставшая от чужих истерик на совещаниях. Не как семнадцатилетняя затравленная кадетка. Ошибка? Возможно. Но ошибка уже сделана.
Эвелина медленно села. Не потому, что подчинилась мне, конечно. Потому что Каэль даже не повернул головы в её сторону, не поддержал её возмущение, не отдал приказ заткнуть мне рот. И это было для неё хуже любого замечания.
Ректор присел передо мной на одно колено.
Зал снова ожил - не звуками, а резким общим напряжением. Высокородный дракон, ректор Академии драконьей крови, не должен был опускаться перед позорницей даже так, чисто практически, чтобы осмотреть её лицо. Но он сделал именно это. Теперь его глаза оказались почти на уровне моих, и близость ударила неожиданно сильно. Не романтически. Опасно. Чужое тело отреагировало раньше меня: сердце сорвалось, дыхание стало мелким, в памяти вспыхнули сотни постыдных, нежных, восторженных мелочей. Как Лиана видела его издалека. Как прятала листок с его портретом. Как мечтала, что однажды он назовёт её по имени не холодно, а тепло. Бедная девочка. Бедная, глупая, одинокая девочка, которую кто-то убил её собственной мечтой.
