Захватчик. Часть 2

Разговоры среди местных все были одинаковыми — по большей части пустыми и бесполезными: не слишком удачный прошлогодний урожай; у какого-то Прохи старшая дочь собирается замуж, а жених сбежал на север; корова вдовы Фран отелилась двумя телятами, что в последний раз случалось ещё при прежнем короле и всё в таком роде.

Я пошла назад к ратуше, и уже на середине пути услышала странный шум. Внимательно прислушалась: с юга доносились далёкие приглушённые хлопки, похожие на грохот камнепада где-то в горах. Но с каждой секундой они становились всё громче, и вдруг до меня дошло: это выстрелы.

Разом заржали лошади, впряжённые в повозки, одним махом взлетели все птицы с крыш. А потом я увидела жителей, бегущих по улицам прямо к нам.

Я не успела даже понять, что происходит. Просто глупо стояла и смотрела, как в дом через дорогу врезалось ядро и снесло крышу. Изнутри с криками выбежала семья: мужчина, женщина и двое подростков. Лицо женщины было залито кровью — должно быть, её щёку рассекло осколками разбитого стекла.

Кто-то испуганно визжал, кто-то рыдал, кто-то громко ругался… Улица погрузилась в хаос. Взрывы гремели уже рядом — мощные, оглушительные, больно бьющие по ушам, заставляя содрогаться от каждого раската. Люди торопились, спотыкались, падали, женщины тащили детей за руки, не разбирая дороги, какой-то мужчина собирал разбросанные вокруг вещи…

Я оцепенела. В голове не было ни одной мысли: куда бежать, где прятаться? Да и имело ли это смысл? Жители в панике неслись через рынок к северным воротам, я же осталась на месте. Меня толкали, кто-то грубо отшвырнул к стене, чтобы не загораживала дорогу, а я всё ещё не могла поверить, что оказалась в самом эпицентре бомбёжки.

Глаза слезились, от пыли было нечем дышать, повреждённый от удара о камень локоть пульсировал болью. И только одна мысль, вбитая в голову за последнюю неделю десятками разных голосов, снова и снова звучала внутри: «Это война, детка…».

И вдруг небо накрыла тень. Над городом пролетел шаттл. Никогда прежде я не видела его так близко… и это было страшно, по-настоящему страшно. После него даже огромные дирижабли, которые не так давно начали массово выпускать, казались неуклюжими и безобидными детскими игрушками.

Шаттл был меньше дирижабля, но таким чуждым, с ломаными, непостижимыми очертаниями и сверкающей до рези в глазах обшивкой, что от одного его вида хотелось упасть на колени и начать истово молиться.

Он шёл низко, совершенно бесшумно, и на фоне грохочущих вокруг взрывов это пугало сильнее всего. Меня охватил суеверный ужас перед чем-то потусторонним, могущественным и да… божественным.

Летающая громадина скрылась вдали, и через несколько минут взрывы стихли. А ещё через час в город вошли королевские ударные отряды — с повозками, на которых везли пушки. И все, решительно все — от солдат до мирных жителей — без конца славили Ремо…

Я стояла в тени палисадника у одного из оставшихся целым домов и смотрела, как по брусчатке, чеканя шаг, движутся ровные ряды мушкетёров; как рядом с конными частями следуют мобильные артиллерийские расчёты — новейшие отряды, совсем недавно появившиеся в королевстве. И мысленно снова и снова спрашивала: «Что же вы наделали, Ваше величество?»

Как можно пытаться убить артиллерией одного-единственного человека в городе? Это всё равно что палить из пушки по воробью. Они снесут дома, погубят десятки невинных людей — но едва ли попадут в того, кто действительно нужен.

Эдвард совершил чудовищную ошибку. Это было отчаяние — слепое, гибельное отчаяние человека, загнанного в угол. Дойдя до предела, король не сумел найти иного выхода и вновь выбрал ошибочный путь.

Со всей толпой я направилась на площадь. Она серьёзно пострадала. Брусчатка была перерыта воронками от ядер, у храма снесло шпиль, крыша гостиного двора обрушилась. Фонтана тоже не наблюдалось, на его месте сейчас находилось небольшое озерцо с бьющей вверх струёй воды. Я больше всего переживала за ратушу, где держали пленных, но у неё только развалило балкон и повредило глухую стену, обращённую во двор.

Одна трибуна на краю площади осталась цела, может быть потому, что была деревянной и небольшой. Ремо уже стоял там, на возвышении, вместе с генералом Майо. Внизу за их спинами стояли молодые арии: Итрем Умар, Том Зорг, Горн и Мару.

Первым слово взял бывший главнокомандующий Альтеи.

— Жители Фареса! Вы только что видели своими глазами, как Его величество Эдвард Рем Шестнадцатый приказал стрелять по мирным жителям! Король боится нас! Король в панике! Нам нужен новый король! Это, — генерал отошёл чуть в сторону и низко поклонился пришельцу, — настоящий Ремо. Новый бог…

Людские крики заглушили дальнейшие слова Майо. Я смотрела на худую длинную фигуру чужака, его безразличное лицо, не выражающее ни радости, ни сожаления, и не могла отделаться от мысли, что лично Ремо не нужно ничего, ему плевать и на корону, и на Альтею, и на её жителей.

Пришелец показался мне больным. Вернее, таким, будто он из последних сил сдерживает рвущийся изнутри крик. Неестественный, напряжённый, сжавшийся в тугой комок. И только кожа, натянутая на скулах, не давала этому крику вырваться наружу.

Когда генерал закончил восхвалять Ремо, тот шагнул вперёд и сказал бесстрастно:

— Сегодня вечером на закате состоится казнь принца Алана Рема.

Развернулся и скрылся за спинами ариев.

Через полчаса улицы городка заполнили солдаты — их было невообразимо много, сотни, десятки сотен. Они разбирали завалы, расчищали мостовые, выносили уцелевшие вещи из повреждённых снарядами домов…

Разрушений, конечно, могло быть куда меньше, если бы на подступах к городу выставили сторожевые посты, способные вовремя заметить приближение королевских отрядов. Но этого не сделали. Итогом стали две семьи, погребённые под обломками, и десятки раненых. Ладно Ремо — он не военный. Но Майо? Майо был обязан позаботиться о разведке. Беспечность генерала слишком дорого обошлась жителям Фареса. И всё же меня не отпускала другая мысль: а что, если в этом и был смысл? Что, если королю позволили ударить по городу намеренно? Чтобы показать, каким жестоким правителем является Эдвард Рем, способным подвергнуть опасности собственных подданных?

Уверена, что телеграммы, описывающие сегодняшнюю бомбёжку, уже летят в разные газеты и будут опубликованы немедленно.

Я ещё раз воспользовалась своей силой. Зашла в более-менее приличный дом на окраине, у рынка, очаровала хозяйку, попросилась на постой. Женщина приняла меня так тепло, словно я была ей не чужой, а дорогой и давно любимой сестрой. Она без колебаний уступила мне свою спальню, принесла тёплой воды для умывания и пригласила к столу. Хорошо ещё, что сумку с одеждой в этой кутерьме не потеряла — не пришлось ещё и платье выпрашивать.

К счастью, её мужа не оказалось дома — как и остальные мужчины городка, он помогал разбирать завалы после недавнего обстрела.

Мне было немного стыдно пользоваться своим даром таким образом. Это чувство смягчало лишь то, что, уходя, я снова оставила на столе золотой — плату более чем щедрую и за отдых, и за сытный обед.

Когда я пришла на площадь, там уже стоял помост с виселицей. Широкий, грубо сколоченный, где-то с человеческий рост высотой, стоящий на толстых бревенчатых опорах, с приставленной к нему лестницей. Выглядел он пугающе. Я хорошо помнила свой детский страх перед такими вот помостами. И пусть после моей истерики в четырнадцать лет король, уступив маминым мольбам, отменил публичные казни для обычных преступников, оставив их лишь для тех, кого считали угрозой государству — вроде ария Тито, этот страх никуда не делся. Слишком глубоко въелся.

Вокруг виселицы собиралась толпа — зеваки, пришедшие полюбоваться казнью кронпринца, будто это не трагедия, а долгожданное представление! Но самым чудовищным было другое: в их глазах читалось злорадство. Похоже, в любом уголке мира живут люди, для которых чужая беда становится поводом для радости, лишь бы она не коснулась их самих.

Да, народ Фареса обозлён, многие лишились домов, а некоторые и жизней. Где та грань, что отделяет справедливость от мстительного удовлетворения, скорбь от желания причинить боль другому? Ответ был перед моими глазами: её не существует.

Алана вывели, когда солнце коснулось горизонта. Он шёл к помосту один, без охраны, как настоящий наследник престола: сдержанный, гордый, с высоко поднятой головой. И только бледная кожа и тени под глазами выдавали его усталость.

Я стояла в тени дерева за спинами жителей Фареса, не отрываясь смотрела на своего друга, и моё сердце обливалось кровью.

Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний, яркие, как живые картины: вот десятилетний Алан, дерзкий и решительный, посреди шумного бала уверенно заявляет: «Ты станешь моей женой». Вот я случайно возвращаюсь с суда раньше и застаю его в своём кабинете, где он ставит цветы в вазу на моём письменном столе. А я всегда считала, что их приносила горничная.

— Чтобы тебе не было грустно на работе, — оправдывается юный принц, — чтобы ты видела красоту рядом с собой.

Тогда я буркнула что-то раздражённое и злое, уже не помню что. Зато помню, что, когда Алан ушёл, долго трогала лепестки и любовалась распустившимися бутонами.

И совсем недавно — тихий вечер на крыше: он так трепетно заботился обо мне, наполнял бокал, незаметно подкладывал в тарелку самые лакомые кусочки.

Сколько раз он встречал меня после изматывающих судебных заседаний, был рядом на балах и дипломатических встречах, терпеливо выслушивал мои горькие тирады о «женихах от короля», поддерживая и успокаивая своей робкой любовью. И я эгоистично пользовалась его чувствами в своё удовольствие.

С собственным братом я никогда не была так близка, как с Аланом. И теперь, глядя, как он идёт навстречу виселице, я твёрдо знала: я сделаю всё возможное, чтобы спасти его. Даже если для этого придётся самой шагнуть в логово врага и отдать себя в его руки.

Алан ступил на помост, и одновременно с ним я двинулась через толпу в его сторону. Не собираюсь ждать, пока ему накинут верёвку на плечи, пусть все видят его таким — сильным и гордым. Принц увидел меня сразу. Его глаза изумлённо расширились, а следом за удивлением в них вспыхнул страх. Он подбежал к краю и громко закричал:

— Нет! Марта, нет! Не смей меня спасать таким способом! Уходи!

Все вокруг обернулись в мою сторону. Я ни на кого не смотрела, шла вперёд, не сводя глаз с единственного человека, который сейчас имел для меня значение. Дошла до виселицы и вскинула подбородок.

— Я выполнила условия Ремо! Он обещал не трогать королевскую семью, если я добровольно вступлю под его знамёна.

Пришельца рядом не наблюдалось. Или он стоял в стороне, за помостом, или вообще решил не присутствовать на казни. Зато генерал Майо не растерялся. Быстро поднялся к виселице, встал рядом с Аланом и уверенно объявил:

— Рем Шестнадцатый исполнил приказ нового бога! Он подчинился и прислал арию Хорн, как и требовал Крэ-Мир-Тоба! Слава Ремо, слава новому королю, слава нашему повелителю…

На площади поднялась суматоха. Шумели жители, которых лишили обещанного развлечения; что-то кричал Алан — его забрали и увели вниз гвардейцы; радовался генерал, вещая с помоста — о слабости нынешнего короля, о силе нового бога, о грядущих переменах, которые должны смыть прошлое... Но его слова долетали до меня будто сквозь толщу воды.

Вокруг меня образовалась пустота. Толпа отхлынула, узнав знаменитую арию Хорн, гвардейцы расступились, и я внезапно осталась одна у возвышения. Оглушённая, раздавленная. Пришла, выполнила все условия, унизилась... и оказалась никому не нужна.

Голова плыла. За этот день на меня обрушилось столько боли, что чувств не осталось, их выжгло дотла. Моя жизнь висела на волоске: я стояла в самом центре обстрела, земля дрожала под моими ногами, и смерть проносилась мимо, обжигая ледяным дыханием. Но самым страшным было другое — видеть Алана за минуту до казни.

И вдруг из пустоты вынырнула рука, чужая, холодная, будто сотканная из мрака. Пальцы сомкнулись вокруг моего запястья и потащили под помост.

Ремо молча прижал меня к опоре, низко склонил голову, упираясь лбом в мой лоб. Он был горячим, как печка, тяжело дышал, словно долго и быстро бежал на пределе сил. Пальцы впились в дерево по обе стороны от моей головы, перекрывая путь к отступлению. Он зажмурился, пытаясь унять дрожь, рвано выдохнул мне в губы, а потом… начал целовать. Жадно, алчно, захлебываясь, глотая мои вздохи, как воду измученный жаждой путник, который уже не верил, что найдёт источник.

Вторая рука легла мне на затылок, жестко фиксируя, не позволяя отстраниться. Колени под ним дрогнули, он всем весом навалился на меня, впечатывая в опору, и глухо застонал — отчаянно, беззащитно, окончательно теряя контроль.

Его губы были сухими и твёрдыми, в них не чувствовалось ни нежности, ни ласки, лишь жгучая потребность, словно сейчас через этот поцелуй он впитывал в себя мою жизнь, мою силу, моё тепло. И я отвечала так же — зло, безрассудно, вкладывая в этот поцелуй всю свою ярость и страх, не уступая ему ни в жажде, ни в желании.

Возможно, нас кто-то видел, кто-то осуждал, злословил. А может быть, никому не было никакого дела до двух странных особ, намертво вцепившихся друг в друга.

— Ваше величество, — рядом раздался недовольный голос генерала Майо. Я вздрогнула так, словно меня окатили ледяной водой. — Что прикажете делать с принцем?

Мы отстранились не сразу, тяжело, через силу, медленно приходя в с