Захватчик. Часть 2

И снова не солгала.

Лишь спустя годы, повзрослев и став лучше понимать свою магию, я узнала: бессмысленно проверять на ложь того, кто сам верит в сказанное. Служанка верила. И действительно, внутри кареты сидел точно такой же пушистый щенок. Но кроме него там был ещё крупный немолодой мужчина, одетый в чёрное. Едва мы заглянули внутрь, он схватил нас за руки и втащил в повозку.

Мы кричали, брыкались, царапались. Но что могли сделать двое пятилетних детей против взрослых? Кухарка села править каретой, а мужчине ничего не стоило удерживать нас двоих на лавках.

Мы отъехали от Фабрии недалеко, всего на несколько миль, и Тимур, наконец, смог применить магию. Мама с раннего детства учила его божественному языку, и одно заклинание он уже знал хорошо — распылять металл.

В одно мгновение из кареты исчезло всё металлическое: гвозди, заклёпки, пряжки, части сбруи. Карета развалилась. Плохо было то, что развалилась на полном ходу. Дальше я помню смутно. Падение. Удар. Хруст. Ослепляющую боль в ноге. Наверное, я потеряла сознание.

Очнулась оттого, что Тимур тянул меня за руку, пытаясь вытащить из-под обломков. От боли я закричала. Похитители ещё не поднялись, но уже стонали и шевелились.

— Беги! — выдохнула я. — Тим, убегай!

Я была маленькой, но уже понимала: меня он не унесёт.

— У меня нога… — всхлипнула я. — Приведи помощь. Расскажи маме. Расскажи папе.

Тим смотрел на меня, растерянный, белый от страха. По его щекам текли слёзы. Он тоже был ребёнком. Ему тоже было страшно.

— Я быстро, — пообещал он дрожащим голосом. — Ты только не бойся, ладно?

Я кивнула.

Он убежал, а я осталась одна — со сломанной ногой, перевёрнутой каретой и людьми, которые вот-вот должны были подняться.

Быстро у Тима не получилось. Я провела у похитителей почти две недели. Меня держали в каком-то подвале, без окон, светильников, с маленькой низкой утопленной в землю дверью. Лекаря, само собой, мне не привели. Кухарка кое-как перевязала ногу грязной тряпкой и на этом всё. Я лежала на тонком матрасе в сыром земляном погребе и плакала от бессилия.

Это были страшные дни, полные боли, ужаса и одиночества.

Я слышала шаги над головой, приглушённые голоса, скрип петель, стук топора. И ждала. Постоянно ждала спасения, но его не было. Я не могла даже считать дни — время растянулось в одну длинную мучительную агонию в полной темноте.

Потом я узнала, что Тим добежал до поместья. Но когда родители с охранниками добрались до разваленной кареты, вокруг было пусто. Похитители сели на лошадей и исчезли в лесу вместе со мной. На ноги подняли всю провинцию. Король закрыл границы королевства, выделил гвардию, ввёл в провинции чрезвычайное положение и приказал осматривать все дома, опрашивать каждого жителя. У них было описание преступников. И если наёмника Тимур изобразил не очень хорошо, то кухарку знали в поместье все.

Похитители уже и сами были не рады тому, во что ввязались. Никто не ожидал, что поиски примут такие масштабы. Они оказались заперты вместе со мной в лесной землянке, не имея возможности даже выйти за продуктами. Я слышала их ссоры сквозь доски пола. Как женщина кричала визгливым голосом, что устала давиться пустой крупой и тухлой водой. Что ей обещали пять тысяч и поместье во Фракрии, а не жизнь в лесу.

Кормили меня раз в день, повязку на ноге вообще не меняли ни разу. Потом, когда меня вызволили, я долго лечилась в лечебнице Бергов. Им едва удалось спасти мою ногу.

Спустя годы трагедия почти стёрлась из памяти. Детская память вообще странная штука — всё плохое забывается очень быстро. Забылись боль и ужас, голод и холод, я перестала спать с включённым светом, вздрагивать при виде тёмных карет и высоких мужчин в чёрном. Забылось, как пах подвал, гнилью и сырой землёй; как невыносимо горела нога под грязной тканью, словно сунутая прямо в камин; как озноб пробирал до костей, замораживая пальцы рук и ног, как бы плотно я ни куталась в одеяло.

Единственное, что осталось в памяти навсегда — мучительная безысходность, тоскливое непроходящее отчаяние. Ты плачешь, ты зовешь маму. Сначала громко, срывая горло. Потом тише, хрипло. Потом беззвучно, одними губами... Но мама не приходит. Никто не приходит. Никогда.

И вот теперь, спустя двадцать лет, меня вновь охватывает это чувство. Тяжёлое, невыносимое чувство беспомощности. Пожалуй, одно из самых страшных состояний, какое только может испытать человек. Когда понимаешь, что не в силах ничего изменить, не можешь повлиять на ход событий и остаётся лишь одно — безмолвно сидеть и ждать.

А как меня нашли?

Похитители, осознав, что из оцепленного леса им не выбраться, окончательно перегрызлись между собой. В один из дней они просто покинули землянку, разойдясь в разные стороны, бросив меня запертой в полной темноте. Там, в подвале, я провела еще два дня. Без еды. Без воды. Без единой искры надежды.

Мне было всего пять лет.

Я давно не вспоминала тот случай. Даже не спрашивала маму и папу, что сделали с преступниками, как их наказали. Сначала долго лечилась, потом мы осели с семьёй в Шалире, поселившись во дворце, где самая серьёзная охрана, где меня буквально носили на руках и позволяли делать что угодно. Тимур почему-то чувствовал вину за то, что убежал, что оставил меня с похитителями, за сломанную ногу. И я безжалостно пользовалась этим, превратив его раскаяние в свою власть и сделав брата верным слугой. Годы вседозволенности заметно испортили мой характер: я стала заносчивой и капризной. И только работа в суде помогла избавиться от высокомерия. Когда каждый день видишь смерть, боль и страдания, тут не до пустых детских прихотей.

Что удивительно, родители сами подпитывали эти мои слабости: они никогда меня не ругали, ни в чём не отказывали, покупали всё, на что я только указывала пальцем. Даже мама — строгая, сдержанная, требовательная не могла устоять перед моим «хочу» и «дай». Позже, когда пришло время, она объяснила мне это так: она знала, что моя магия рано или поздно изменит меня сама, что мой дар слишком тяжёл для лёгкой жизни. И потому хотела подарить мне хотя бы детство — счастливое, беззаботное, полное свободы и вседозволенности. Потому что понимала: однажды за всё это неизбежно придётся платить.

И я платила. И плачу́ до сих пор.

Лия зашла ко мне утром, когда я ещё не закончила завтрак. С первого взгляда было ясно: случилось что-то плохое. Лицо королевы осунулось, под глазами легли тени, а губы были бледными и искусанными.

— Что-то с Робером? — испугалась я за младшего принца. Да, у него была всего лишь простуда, но я знала, какой коварной она порой бывает.

— Нет, — хрипло сказала Лия. — Алан пропал.

— Как пропал? — растерянно переспросила я.

Вчера вечером, после собрания мы разошлись, и больше я его не видела. Кронпринц выглядел весёлым, улыбался, даже проводил меня до моих апартаментов, чмокнув на прощанье в щёку, словно и не было нашего прошлого непонимания и его снисходительного «все девочки боятся войны».

— Он оставил записку, — Лия судорожно вздохнула. — Написал, что ему надоело ждать удобного момента и сидеть сложа руки. Что его поддержали другие молодые аристократы...

Она не договорила и всхлипнула.

— И?..

— И он собрал друзей и отправился к Ремо. С ним ушли сыновья Зорга, Мару и Горна. Они собираются проникнуть в армию пришельца под видом добровольцев и убить его. Алан написал, что менталисты и материалисты не так сильно подвержены влиянию силы Ремо, — Лия подняла на меня болезненный взгляд. — Это правда?

— Правда, но… — я замялась.

Руки у королевы дрожали так сильно, что она не смогла даже налить себе чаю — только расплескала его по столу.

— Он написал, что хочет стать героем, — выговорила Лия, закусив губу. — Что сам защитит Шалир и Альтею, если отец трусит и не решается наступать.

Я тихо выругалась сквозь зубы. Вот, паршивец. Я чувствовала, что принц что-то задумал. Слишком громко и самоуверенно высказывался он на собраниях, слишком часто призывал к действию, слишком сильно ненавидел пришельца.

— Когда обнаружили его исчезновение?

— Утром. Слуги принесли завтрак и увидели, что его нет. Постель даже не была разобрана — он не ночевал в комнате. И не только он. Из дворца также исчезли трое отпрысков ариев. В гараже не хватает одного мобиля.

— Значит, у них фора почти в десять-двенадцать часов, — подсчитала я, — и как их могли пропустить через оцепление? Сейчас же всех проверяют.

Лия покачала головой.

— Патруль, дежуривший на выезде, уже под трибуналом. Капитан сказал, что на руках кронпринца было разрешение, подписанное самим королём.

— Значит, ещё и печать с подписью подделал, — выдохнула раздражённо.

Да. Спокойная уютная жизнь без бед и потрясений сделала из наследника престола самоуверенного эгоиста. Он не только рискнул своей жизнью, но и подверг опасности своих друзей — сыновей великих родов Альтеи.

Мне вспомнились рассказы матери о молодости Эдварда Рема Шестнадцатого. В двадцать лет нынешний король уже был осторожным, дальновидным и умным политиком — просто потому, что жизнь слишком рано заставила его повзрослеть. А этот... решил поиграть в героя.

— Что король? — поинтересовалась я мрачно.

Лия всхлипнула.

— Послал им вслед отряд гвардейцев, но боюсь, они не догонят.

Протянув руку через стол, я сжала её дрожащие пальцы. Хотела поддержать, но, кажется, сделала только хуже. Моё прикосновение словно ослабило последнюю внутреннюю пружину — Лия громко расплакалась.

— Я боюсь, что ему придется выбирать, — через всхлипы разобрала я. Нетрудно догадаться кому – ему… Королю, само собой. — Что Ремо поставит условие, а Эдвард не отдаст корону даже за жизнь сына. Боюсь, что у него на первом месте Альтея, а не его первенец.

Лия горько рыдала. Я встала, подошла к ней и положила руку на плечо. Осторожно погладила мягкую ткань домашнего платья, не зная, чем ещё могу помочь. Что тут вообще можно было сказать? Я и сама не знала, какой выбор сделает король, если Ремо потребует подобного. И хуже всего было то, что слова Лии совсем не казались мне беспочвенными.

— Не надо хоронить Алана раньше времени, — выдавила я из себя наконец. — Возможно, его затея всё-таки удастся, и он... — я сглотнула подступивший к горлу кислый ком, — убьёт пришельца.

Внутри после своих же слов поднялась волна отрицания, словно я боюсь даже предположить мысль о его смерти.

Три дня дворец жил в глухой, натянутой тишине. Лия почти не выходила из своих комнат. Король, напротив, без конца собирал совещания, вызывал офицеров, требовал донесений, но шпионы приносили только слухи — один тревожнее другого. Из фактов: казни участились, стали более показательными. Ремо покинул Западный удел, к нему примкнули добровольцы, среди них — много служителей храмов, искренне считающих его новым богом. Они, как раз, и создавали больше всего проблем. Простые люди привыкли верить священникам и неосознанно шли за ними.

— Мы сами дали им в руки это оружие, — сказал Дарий Зорг, когда мы встретились на внеурочном совещании. — Сотни лет превозносили богов, их детей — ариев, и вот, что получили…

Зорг осунулся и постарел. Побег сына не лучшим образом отразился на его внешности. Он держал себя в руках, как обычно говорил неторопливо и по делу, но взгляд его стал тяжелым, потухшим, словно внутри что-то надломилось.

А у меня голова шла кругом. Мне стало казаться, что выхода нет и мы все скоро окажемся погребены под тяжестью своих же ошибок. Взрыв Первого Храма, уничтожение маяка, отправка армии, оружие, вложенное пришельцу в руки… И всё, что мы делаем сейчас — только ещё больше даём ему преимуществ.

А на четвёртое утро в секретариат принесли телеграмму. «Твой сын у меня. Как и остальные юнцы. Я даю тебе выбор: добровольно отдать корону или прислать мне Марту. Казнь принца состоится через неделю. Постарайся успеть».

Лию на совещание не пустили. И правильно: она бы только залила слезами весь кабинет. К тому же совет был совсем узким — только я, король и Дарий Зорг.

— Вы же понимаете, что это одно и то же? — Эдвард с такой силой ударил кулаком по столу, что несколько папок слетели на пол. Он даже не взглянул на них. — Отдать корону или отдать Марту. Если он получит якорь, то захватит Шалир без особого труда. А если я сам сложу власть, Марта всё равно окажется его подданной.

— Я должна ехать, — сказала я уверенно. — Другого выхода нет. Алан в опасности.

Лицо короля на миг исказилось, но голос, когда он заговорил, остался сухим и холодным.

— Ты предлагаешь мне добровольно вручить ему оружие, которого он добивается с самого начала? Или, может быть, считаешь, что я не понимаю последствий? Ты давала клятву Альтее, Марта. Не заставляй меня усомниться в том, что она для тебя ещё что-то значит.

Я молча смотрела на Эдварда. Он был на пределе, это было видно всем. Обычная его рассудительность дала трещину. Война, угроза свержения, сын в руках врага — тут самые крепкие люди теряют почву под ногами.

— Я как раз и думаю об Альтее, — ответила я жёстко. — Ремо уже казнил десятки солдат. Теперь на очереди первые сыновья ариев. Твой сын, — я особенно выделила слово «твой», — тоже там. Скольким ещё нужно умереть, чтобы ты перестал думать только о короне и власти?

Фраза застыла на моих губах. В глазах его величества вспыхнуло что-то по-настоящему страшное.

— Власти?.. — повторил он настолько жутко, что у меня зашевелились волосы на затылке.

— Довольно! — резко сказал Дарий, поднимаясь с места и склоняясь над столом. — Вы оба сейчас несёте бред. Мой Томми тоже там, и я тоже не железный. Но именно поэтому нам всем сейчас нужна холодная голова и спокойствие.

Эдвард стиснул зубы, обеими руками вцепился в свои волосы, прижимая пальцы к вискам. Я видела, как трудно ему даётся самообладание, как мучительно даже допустить мысль, что из-за его решения может погибнуть старший сын.

— Я надеюсь, что его угрозы так и останутся угрозами, — наконец выговорил король. Голос его звучал хрипло, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Но если ты поедешь к нему, это даст ему преимущество, которого у него пока нет. Не называй это спасением. Это капитуляция. И ты слишком умна, чтобы не понимать разницы.

Кабинет погрузился в тяжёлое молчание.

Я корила себя за то, что сорвалась, за то, что ударила по самому больному, наговорив лишнего. Страшно было даже представить, что чувствует сейчас король. Лие проще — она хотя бы может плакать, выплёскивать горе слезами. А Эдвард держал себя в железной броне самоконтроля. Я знала, как он любит своих детей, каким мягким и заботливым становится, когда снимает мантию и поднимается на жилой этаж, в детские комнаты. Как гордится Аланом, окончившим академию с отличием. Как поручает ему первые серьёзные дела, готовя к будущему правлению.

— На войне иногда приходится жертвовать солдатами, — глухо сказал Его величество. — А вот ты — единственная в своём роде. Я не отдам тебя ему.

Я шла в свои комнаты с тяжёлым сердцем. И уже понимала, что не останусь во дворце, что пойду за Аланом. Как я на него не была зла, но я не могла бросить друга в беде. Тем более, я чувствовала себя виноватой. Сама спровоцировала его побег, назвав мальчишкой. Он сбежал не только ради подвига, но и чтобы доказать мне: он мужчина, достойный любви.

«А может и не придётся сталкиваться с Ремо, становиться якорем? — я вообще смутно понимала, что такое этот якорь и в чём он выражается, — вдруг я смогу вызволить наследников просто применив свои магические способности? Я же тоже владею… как он сказал… ментальной коммуникативной магией?».

Бежать решила ночью. Отличное время для разных безумств. Дворец почти опустел, минимум слуг, все спят. Как и Алан, оставила письмо на столике у кровати. Надеюсь, Эдвард не объявит меня предательницей трона за моё решение. В голове до сих пор стояли его последние слова: «Твоё решение может стоить нам государства».

Но, наверное, я, как и мама, между выбором общим, выбирала частный. Между целостностью страны — жизнь друга, между гордостью и честью — милосердие, хрупкую, уязвимую человеческую жизнь.

Оделась просто: брюки, рубашка, сюртук, крепкие ботинки. Взяла мешочек золотых, карту Альтеи и маленький дамский мушкет, который легко помещался в сумке. Это был подарок отца на день рождения. Он же и научил меня стрелять.

До своего особняка добралась пешком. Идти в дворцовый гараж и брать мобиль не рискнула — после побега молодых ариев там наверняка дежурила охрана. Да и все въезды и выезды из Шалира тщательно караулили, проверяя каждого путника без исключения.

— Полин, — сказала я, разбудив горничную, — мне нужна твоя помощь. Ты говорила, что у тебя есть брат, бывший контрабандист. Мне нужен безопасный путь по воде из Шалира на северо-запад.

Полин всплеснула руками, принялась причитать и охать добрых десять минут, прежде чем я сумела привести её в чувство.

— Одевайся, — сказала я. — И проводи меня к брату.

Из провинции мне удалось выбраться только к рассвету, зато на крепкой лодке с паровым мотором, способной развивать хорошую скорость. Вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову искать меня на море — охраняли в основном дороги. За пять золотых монет меня переправили в порт Аро, в провинцию Арова, соседнюю с Шалиром. Там я купила лошадь и дальше поехала верхом.

Полин настаивала на сопровождении. Сначала упрашивала взять её, потом брата. Тащить с собой пятидесятилетнюю женщину в опасное путешествие? Увольте. А хитрое лицо её младшего брата мне сразу не понравилось. За пять минут разговора он умудрился соврать мне раз десять. Боюсь, Полин глубоко ошибается, утверждая, что он бросил своё ремесло и перешёл на праведный путь. Так что, отправилась одна.

Дорога тянулась ровно и однообразно: серая полоса между полями, низкими холмами и редкими рощами. Вороной, купленный в спешке — не чистокровный красавец, но и не безродная кляча — бодро цокал подковами по щебню, ветер приносил запах пыли, сухой травы и нагретой земли. Давно я не садилась в седло. Наверное, ещё с академии. В последнее время передвигалась сугубо на мобиле, оставив верховую езду для забавы, времени на которую, увы, не оставалось.

Неудивительно, что к вечеру каждая мышца в моём теле отзывалась ноющей болью.

Один раз мне повезло переночевать на постоялом дворе, другой — в обычной крестьянской избе. Уезжая, я оставила на столе тяжёлый червлёный золотой с выгравированным профилем Эдварда, плату за соломенный тюфяк и стакан молока на ужин. За эти деньги семья могла жить в течение полугода. Только через несколько дней после побега я осознала собственную глупость — взять в дорогу одни золотые монеты. Если бы не сдача серебром на постоялом дворе, мне бы не за что было купить даже еды в дороге.

Чем ближе я подъезжала к стоянке армии Ремо, тем тревожнее мне становилось на сердце. По дороге я узнала, что «истинный король» быстро и неотвратимо идёт на юг к Шалиру, почти нигде не задерживаясь.

Беженцы тоже попадались, но не так уж много — основная масса людей не спешила покидать дома. Многие не боялись Ремо. Встречались даже те, кто радовался его приходу — как будто и впрямь ждали не завоевателя, а нового бога.

Мне до сих пор не верилось, что я посмела. Посмела нарушить прямой приказ короля! Ещё несколько месяцев назад такая дерзость казалась мне немыслимой. Я же была его тенью — преданной до мозга костей сторонницей Эдварда, поддерживала каждый его шаг и никогда не смела усомниться в королевской воле.

Меня постоянно убеждали, что я — великая ценность. Что не имею права рисковать своей жизнью. Что она принадлежит Альтее. Как и моя магия, знания, умения… будущие дети.

А что тогда остаётся мне?

Что вообще принадлежит мне самой?

Я не знала ответа. Но одно понимала точно: я не могу бездействовать, запершись в дворцовых покоях. Я должна попытаться спасти Алана и его друзей, остановить пришельца, уберечь его от сумасшествия, а мир от кровопролития.

Неделя, отданная его величеству на принятие решения, истекала через два дня. Я спешила, но сам Ремо не торопился — его армия остановилась на границе провинции Сатан, соседствующей на юге с Шалиром, у городка Фарес и отдыхала с такой беспечностью, словно уже одержала победу. Дороги не охранялись, не было видно ни постов, ни караула, в город мог зайти кто угодно. Солдаты вели себя слишком вольно — смеялись, пили, шатались без дела, словно опасаться было некого.

Неужели, они так были уверены в силе своего «бога»?

Я везла с собой сменную одежду, взятую в столичном доме — простые брюки из тонкой шерсти, рубашку и куртку. Да, из хорошей дорогой ткани, но безликие, тёмного цвета и без украшений. Одежда не аристократки, но богатой горожанки. Я переоделась в лесу за городом, отпустила лошадь, и вошла в ворота Фарес вместе с торговым обозом, примостившись на телеге, везущей сыр и молоко. Возница после моей улыбки и мысленного «таро» стал излишне разговорчивым, болтал не останавливаясь, словно знал меня всю жизнь.

— Нет, я первый раз приехал, — ответил он на мой вопрос. — Наши говорят, что здесь можно удачно подзаработать. Не обманывают и платят хорошо.

— Откуда вы?

— Из Зелёной топки, — он махнул рукой куда-то на запад, — выехал ещё затемно.

— И не боитесь?

— А чего бояться? — усмехнулся он, — мы люди привычные. Всем нужно есть, даже солдатам.

Священная человеческая мудрость, простая и понятная до примитивности. Корона, власть, обиды, победы и поражения… Для большинства не так важно, кто правит, если на столе есть еда.

Возница высадил меня на одной из боковых улочек, ведущих к рынку, сам отправился распродавать товар, а я повернула назад, к центру. Я ни разу не была в Фаресе, хотя стоит признаться, я мало где была. Городок был небольшим, тысяч на десять жителей. Центральная улица тянулась от главных ворот, проходила через площадь с Храмом и ратушей, расположенных друг напротив друга, и заканчивалась теперь уже огромным стихийным рынком, вышедшим за время, пока в городе стоит армия, за пределы ограждения. Дома были в основном одноэтажными, редко где попадались двух или трёхэтажные.

— Эй, красавица! — громкий, хмельной окрик заставил меня вздрогнуть. — Иди к нам! Угостим!

Я сделала вид, что не услышала, и, не сбавляя шага, пошла дальше. Безликая одежда скрывала фигуру, волосы были туго стянуты в узел и спрятаны под косынкой. Я изо всех сил старалась стать незаметной — если не уродливой, то хотя бы достаточно непривлекательной, чтобы не цеплять чужих взглядов. Но, похоже, просчиталась.

Позади послышался топот. Не успела я обернуться, как кто-то грубо схватил меня за руку и резко развернул к себе.

Передо мной стоял молодой гвардеец, на первый взгляд лет двадцати. Его заметно качало от выпитого: взгляд мутный, губы кривятся в самодовольной усмешке, тонкий породистый нос шумно втягивает воздух, словно он простужен или запыхался. На мундире поблёскивали офицерские нашивки, но лицо мне было незнакомо. Значит, если и аристократ, то мелкий, провинциальный, не вхожий во дворец, из тех, кто особенно любит важничать там, где чувствует безнаказанность.

Страха я не испытывала. По донесениям шпионов, в армии Ремо держали железную дисциплину: и Майо, и сам пришелец не терпели насилия. Любое принуждение солдат по отношению к женщинам каралось жёстко и быстро. Это знание немного успокаивало, хотя тяжёлая хватка на запястье всё равно была неприятной.

— Я спешу, — ответила я холодно и снова попыталась высвободить руку.

Если бы парень был хоть немного трезвее, возможно, он бы обратил внимание на качество моей одежды, оценил бы тонкие черты лица или даже узнал знаменитую арию Хорн — в конце концов, мои фотографии не раз украшали страницы газет. Но, увы, сейчас ему было не до этого.

— Пошли, — грубо рявкнул он, — ты не пожалеешь.

Вот так всегда: едва ступила на городские улицы — и уже влипла в неприятности. И как, спрашивается, я теперь собиралась проникнуть в дом Ремо и освободить Алана?

— Ну конечно, — я вздохнула, и мысленно пропела в голове на божественном: «таро»и «пи́ро»(искренность и дружелюбие). Добавила щедрую порцию «хоро»(очарование) и улыбнулась — широко, ярко, так, чтобы улыбка озарила лицо и заиграла на ямочках.

Глаза гвардейца, и без того подёрнутые мутной пеленой опьянения, округлились. Он замер как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова. Моя магия ударила по всем его чувствам разом, а в сочетании с выпитым вином и вовсе не оставила бедняге ни единого шанса на сопротивление.

— А не покажешь ли ты мне, где живёт бог? — игриво подмигнув, проворковала я. — Очень уж хочется взглянуть на нового короля.

Гвардеец всё ещё пребывал в оцепенении. Он молча подставил мне локоть и повёл прямо по улице. За спиной слышались крики его друзей: они ругались, звали его вернуться, предлагали «поделиться» (чем или кем, само собой, я не поняла). Но мой спутник не обращал на них ни малейшего внимания. Крики затихли только тогда, когда мы свернули на перекрёстке.