Брейсбридж Холл, или Юмористы. Перевод Алексея Козлова

«Вот он! Вот зонтик джентльмена!»

Таинственный незнакомец был уже готов тронуться в путь. Это был единственный шанс, который у меня когда-либо был, чтобы узнать его. Я вскочил с кровати, подбежал к окну, отдернул занавески и успел заметить спину человека, который садился в карету. Полы коричневого сюртука раздвинулись сзади, и я увидел широкий силуэт пары серых бриджей. Дверца закрылась.

«Все в порядке!» — было сказано, и карета отъехала, — и больше я ни йоты не видел от этого Дородного джентльмена!

Лесные Деревья

«Живая галерея старых деревьев».

Одна из любимых тем для хвастовства сквайра — это благородные деревья в его поместье, которые, по правде говоря, являются одними из лучших, которые я когда-либо видел в Англии. Есть что-то величественное и торжественное в широких аллеях, обсаженных величественными дубами, которые высоко задирают свои кроны и, кажется, превращают пешеходов под ними в пигмеев.

«Аллея из дубов или вязов, — замечает сквайр, — это настоящая колоннада, которая должна вести к дому истинного джентльмена. Что касается камня и мрамора, то их может вырастить любой желающий — это дело дня; но познакомьте меня с колоннадами, которые состарились и стали величественными вместе с нашей семьей, и по их величию можно судить о том, как долго жила эта семья».

Сквайр питает большое почтение к некоторым почтенным деревьям, покрытым седым мхом, которые он считает древней лесной знатью своих владений. Там есть развалины огромного дуба, который так сильно пострадал от времени и бурь, что от него почти ничего не осталось; хотя, по словам Кристи, он помнит, как в его детстве дуб был здоровым и пышущим здоровьем, пока в него не ударила молния. Теперь это просто ствол, с одной изогнутой веткой, уходящей ввысь, с одинокой зеленойую веточкой на конце. Сквайр очень ценит это крепкое сооружение; он называет его своим знаменосцем и сравнивает с воином-ветераном, павшим в бою, но державшим свое знамя до последнего. На самом деле он приказал обнести этот дуб забором, чтобы максимально защитить от дальнейших повреждений. С большим трудом удаётся уговорить сквайра срубить хоть одно дерево в его поместье. На одни деревья он смотрит с почтением, как на то, что было посажено его предками; на другие — с какой-то отеческой нежностью, как на то, что было посажено им самим; и при этом испытывает некоторый трепет, разрушая несколькими ударами топора то, что создавалось столетиями. Признаюсь, в этом вопросе я не могу не сочувствовать доброму сквайру. Хотя я вырос в стране, изобилующей лесами, где деревья обычно считаются всего лишь обузой и их уничтожают без колебаний и угрызений совести, всё же я никогда не мог спокойно смотреть на то, как срубают прекрасное дерево. Поэты, которые от природы любят деревья, как и всё прекрасное, искусно пробудили к ним большой интерес, представив их обиталищами лесных божеств, так что у каждого большого дерева всегда есть свой ангел-хранитель, или нимфа, чьё существование было ограничено продолжительностью жизни зелёного гиганта. Эвелин в своей «Сильве» приводит несколько приятных и причудливых аллюзий на это суеверие.

«Так, — пишет он, — падение очень старого дуба с треском, схожим с раскатом грома, часто было слышно на расстоянии многих миль; хотя я иной раз вынужден неохотно соглашаться с ними, я не помню, чтобы когда-либо слышал стоны этих нимф (скорбящих о том, что их лишили их древних жилищ) без некоторого волнения и жалости.

И снова, упоминая о сильном шторме, опустошившем леса, он говорит:

«Мне кажется, я всё ещё слышу, я уверен, что я по-прежнему чувствую мрачные стоны наших лесов; недавний ужасный ураган повалил столько тысяч прекрасных дубов, повергнув деревья ниц, уложив их в жуткие позы, словно целые полки, павшие в битве от меча завоевателя, и сокрушив всё, что росло под ними. По официальным данным, — добавляет он, — только в одной части леса Дин повалено не менее трёх тысяч могучих дубов».

Я не раз останавливался в дикой местности Америки, чтобы понаблюдать за следами порыва ветра, который, казалось, обрушивался с облаков и прорывался сквозь чащу лесов, вырывая с корнем, сотрясая и ломая самые крепкие деревья и оставляя за собой длинный след из камней и полное опустошение. Было что-то ужасное в огромном опустошении, произведенном этими гигантскими растениями; и, глядя на их великолепные останки, так грубо разорванные и изуродованные, брошенные безвременно погибать на их родной земле, я чувствовал сильную жалость, столь проникновенно выраженнуе Эвелин. Я также вспоминаю, как один путешественник с поэтическим складом ума рассказывал о том ужасе, который он испытал, увидев на берегах Миссури дуб невероятных размеров, который был как бы придавлен огромной дикой виноградной лозой. Виноградная лоза обвила ствол своими огромными ветвями, а затем обвилась вокруг каждой ветки и сучка, пока могучее дерево не засохло в её объятиях. Казалось, что Лаокоон безуспешно пытается вырваться из отвратительных объятий чудовищного Питона.

Это был лев джунглей и саванн, погибающий в объятиях болотного удава. Мне нравится слушать разговоры английских джентльменов о сельских проблемах и замечать, с каким вкусом и разборчивостью, с каким сильным, неподдельным интересом они обсуждают темы, которые в других странах доступны простым лесорубам или сельским земледельцам. Я слышал, как благородный граф описывал парковые и лесные пейзажи с знанием дела и чувством художника. Он подробно останавливался на форме и красоте отдельных деревьев в своём поместье с такой гордостью и технической точностью, как если бы обсуждал достоинства статуй в своей коллекции. Я обнаружил, что он даже преодолевал значительные расстояния, чтобы изучить деревья, которые прославились среди сельских любителей. Известно, что лошади обладают своими признанными достоинствами; и что в Англии есть такие лошади, которые пользуются большой известностью среди любителей деревьев, поскольку являются совершенными в своем роде. В таком вкусе есть что-то благородно простое и чистое: я думаю, это свидетельствует о нежной и щедрой натуре, о таком сильном пристрастии к красоте растительности и о дружбе с выносливыми и славными сынами леса. С этой частью сельской экономики связано величие замысла. Это, если позволите выразиться, героическая линия земледелия.

Это достойно либеральных, свободнорождённых, гордых и честолюбивых людей. Тот, кто сажает дуб, смотрит в будущее и сажает его для потомков. Ничто не может быть менее эгоистичным, чем это. Он не может рассчитывать на то, что будет сидеть в тени этого дуба или наслаждаться шелестом его кроны; но он радуется мысли о том, что жёлудь, который он зарыл в землю, вырастет в высокого гиганта и будет продолжать цвести, приумножаться и приносить пользу человечеству ещё долго после того, как он перестанет топтать его ногами. Это поитстине отцовская доля. Действительно, природа таких занятий такова, что они поднимают мысли над мирской суетой. Как говорят, что листья деревьев впитывают в себя все вредные свойства воздуха и делают атмосферу чище, так и мне кажется, что они вытягивают из нас все грязные и злобные страсти и источают мир и человеколюбие. В лесных пейзажах есть безмятежное и неизменное величие, которое проникает в душу, расширяет и возвышает её, наполняет благородными порывами и мыслями. Древние и наследственные рощи, которые окружают этот остров, в большинстве своём полны историй.

Их преследуют воспоминания о великих душах прошлых эпох, которые искали в них отдохновения от бряцания оружием или государственных забот, или искали музу под их великошумной сенью. Кто может спокойно прогуливаться по величественным рощам Пенсхерста, где галантный, любезный, элегантный сэр Филип Сидни провел свое детство; или без нежности смотреть на дерево, которое, как говорят, было посажено в день его рождения; или бродить среди классических беседок Хагли; или может остановиться в уединении Виндзорского леса и посмотреть на дубы вокруг, огромные, серые и потрёпанные временем, как башни старого замка, и не чувствовать, что его окружает так много памятников вечной славы? Если рассматривать это в таком свете, то посаженные рощи, величественные аллеи и ухоженные парки имеют преимущество перед более пышными красотами естественной Природы. Ясно лишь, что они изобилуют моральными ассоциациями и поддерживают интересную историю человеческого существования.

Таким образом, высокий и великодушный дух древнего народа обязан бережно относиться к этим священным рощам, окружающим особняки наших предков, и увековечивать их для своих потомков. Хоть я и республиканец по рождению и воспитан в республиканских принципах и привычках, я не испытываю раболепного почтения к титулованному положению только потому, что оно титулованное; но я верю, что в своих убеждениях я не грубиян и не фанатик. Я вижу и чувствую, как наследственное отличие, когда оно выпадает на долю щедрого ума, может возвысить этот ум до истинного благородства.

Одним из следствий наследственного положения, когда оно выпадает столь удачно, является то, что оно умножает обязанности и, так сказать, продлевает существование обладателя. Он не ощущает себя просто отдельным звеном в мироздании, ответственным только за свой краткий срок существования. Он с гордостью вспоминает о своём существовании и с честью продолжает его в будущем. Он живёт со своими предками и со своим потомством. Он считает себя ответственным и за то, и за другое. Поскольку он многое получил от тех, кто был до него, он чувствует себя обязанным многое передать тем, кто придёт после него. Его домашние дела, по-видимому, предполагают более длительное существование, чем у обычных людей; никто так не склонен строить и насаждать растения для будущих веков, как благородные духом люди, получившие свое наследие из прошлых веков. Поэтому я не могу не восхищаться той нежностью и гордостью, с которыми я наблюдал за английскими джентльменами, обладающими благородным темпераментом и высокими аристократическими чувствами, созерцающими эти великолепные деревья, которые, подобно башням и пирамидам, возвышаются посреди их наследственных земель.

Существует сходство между всей природой, живой и неживой: мне кажется, что дуб по гордости и мощи своего роста сравним со львом и орлом и по величию своих качеств напоминает героического и интеллектуального человека. С его мощной колонной, поднимающейся прямо к небесам, возвышающей свои пышные ветви над грязью земли и поддерживающей их в воздухе и ярком солнечном свете, он является символом того, каким должен быть истинный аристократ; прибежищем для слабых, убежищем для угнетённых, защитой для всех. беззащитных; защищающим их от ударов бури или палящих лучей произвола власти. Тот, кто таков, является украшением и благословением своей родины. Тот, кто не таков, злоупотребляет своими выдающимися преимуществами; злоупотребляет величием и процветанием, которые он извлёк из недр своей страны. Если разразятся бури и он будет повержен бурей, кто будет оплакивать его падение? Если он падёт под гнётом жестокой власти, кто будет роптать на его судьбу? — «Почему он копается в земле?»

Знаток Литературных Древностей

Печатные книги он презирает, как новинку нашего времени; но над рукописью он корпит вечно, особенно если обложка вся изъедена молью, а пыль образует круглые скобки между каждым слогом. —

Микокосмография, 1638.

Сквайр, несмотря на свой старомодный нрав, пользуется большой симпатией и поддержкой священника, о котором я уже упоминал во время моего предыдущего визита в Холл и который выступает в роли своего рода семейного священника. Сквайр почти постоянно заботился о нём с тех пор, как они вместе учились в Оксфорде, ибо одно из особых преимуществ этих великих университетов заключается в том, что они часто связывают бедного учёного с богатым покровителем давними и прочувствованными узами, которые сохраняю их на всю жизнь, без обычных унижений, связанных с зависимостью и покровительством. Таким образом, под покровительством сквайра маленький пастор спокойно продолжал свои занятия. Прожив почти всю жизнь среди книг, и притом старых, он совершенно ничего не знает о мире, и его разум так же устарел, как сад в Холле, где все цветы разбиты на аккуратные клумбы, а тисы подстрижены в виде урн и павлинов. Его пристрастие к литературным древностям впервые проявилось в Бодлеанской библиотеке Оксфорда, где, будучи студентом, он провёл много часов, роясь в старых рукописях. С тех пор он в разное время посетил большинство любопытных библиотек Англии и обыскал многие соборы.

При всей его необычной и любопытной учёности в нём нет ничего от высокомерия или педантизма, но есть та искренняя серьёзность и бесхитростная простота, которые, по-видимому, присущи истинному любителю литературных древностей. Это смуглый, заплесневелый человечек небольшого роста, с суховатыми манерами, но, когда речь заходит о его любимой теме, он оживляется и порой бывает даже красноречив. Ни один охотник на лис, рассказывающий о своей последней охоте, не был бы так воодушевлен, как достойный пастор, рассказывающий о своих поисках любопытного документа, который он искал из библиотеки в библиотеку, пока не обнаружил его в пыльном помещении капитула собора. Когда же он описывает какую-нибудь старинную рукопись с её богатыми иллюстрациями, толстым пергаментом кремового цвета, блестящими чернилами и ароматом монастырей, который, казалось, исходит от очередной инкунабулы, он с энтузиазмом парижского гастронома разглагольствует о достоинствах перигорского пирога или страсбургского паштета.

Его мозг, похоже, полностью поглощён любовными грёзами о великолепных старинных фолио в «шёлковых переплетах, тройных золотых полосах и тонированной коже, запёртых в проволочные футляры и защищённых от вульгарных рук простого читателя»; и, продолжая счастливые выражения гениального писателя, чьи «ослепительнойее глаза похожи на глаза восточных красавиц, смотрящих сквозь увеличительное стекло своей ревности.»

Однако у него есть большое желание читать подобные произведения в старых библиотеках и капитулах, к которым они принадлежат, поскольку он считает, что том, напечатанный типографскими буквами, лучше всего читается в одном из тех почтенных залов, где свет пробивается сквозь пыльные стрельчатые окна и расписные стёкла, и что досуг теряет половину своей пикантности, если отвлечься от соседства дубового книжного шкафа с причудливой резьбой и готического письменного стола. По его предложению сквайр обставил библиотеку в этом старинном стиле, а некоторые окна застеклил цветными стеклами, чтобы они могли освещать страницы любимых старинных авторов правильным образом.

Как мне сказали, пастор уже некоторое время обдумывает комментарий к «Стратту, Бранду и Дусу», в котором он намеревается уличить их в различных опасных ошибках в отношении популярных игр и суеверий; работа, результаты которой сквайр ожидает с большим интересом. Он также является случайным сотрудником давно известного хранилища национальных обычаев и древностей, журнала «Gentleman’s Magazine», и является одним из тех, кто время от времени наводит справки о каком-нибудь устаревшем обычае или редкой легенде; более того, говорят, что некоторые из его сообщений были по меньшей мере шести дюймов в длину. Он часто получает почтовые посылки из разных уголков королевства, содержащие заплесневелые тома и почти неразборчивые рукописи; удивительно, какая оживлённая переписка ведётся между любителями литературного антиквариата и как быстро растёт слава любого редкого тома или уникальном экземпляре, только что обнаруженном среди библиотечного хлама. Пастор сейчас занят больше обычного, он немного взволнован рекламой книги о мифологии средневековья, которая, как говорят, готовится к печати.

Маленький человечек уже давно собирает воедино все сказки о хобгоблинах, которые только может собрать, истории, иллюстрирующие суеверия прежних времен; и он очень боится, как бы этот грозный соперник не вышел на поле боя раньше него. Вскоре после моего прибытия в Холл я посетил дом священника в компании с мистером Брейсбриджем и генералом. Пастора не видели несколько дней, что вызвало некоторое удивление, поскольку он почти ежедневно бывал в Холле.

Мы застали его в кабинете — маленькой тёмной комнате, освещённой решётчатым окном, выходившим на церковный двор и затенённым кроной тисового дерева. Его кресло было окружено стопками фолиантов и тетрадей, сваленных на полу, а стол был завален книгами и рукописями. Причиной его уединения была недавно полученная работа, с которой он в восторге удалился от мира и заперся, чтобы спокойно насладиться литературным медовым месяцем. Никогда ещё воспитанница пансиона не поглощала страницы сентиментального романа или рыцарского романа «Дон Кихот» с таким восторгом, с каким маленький человечек пировал на страницах этого восхитительного произведения. Это был библиографический тур Дибдина; произведение, рассчитанное на то, чтобы оказать такое же опьяняющее воздействие на воображение любителей литературных древностей, как приключения героев «Круглого Стола» — на всех истинных рыцарей; или рассказы о первых американских пилигримах — на пылкие умы того времени, наполняя их мечтами о мексиканских и перуанских рудниках и золотом царстве Эльдорадо.

Добрый пастор с нетерпением ждал этой библиографической экспедиции, считая её гораздо более важной, чем вояжи в Африку или на Северный полюс. С каким рвением он ухватился за историю этого предприятия! С каким интересом он следил за отважным библиографом и его оруженосцем-графиком в их авантюрных странствиях по нормандским замкам и соборам, французским библиотекам, немецким монастырям и университетам, проникая в темницы рукописей на пергаментной бумаге и изысканно иллюстрированных молитвенников и открывая миру их красоту! Когда пастор закончил восторженный панегирик этому любопытнейшему и занимательнейшему произведению, он достал из маленького ящика стола рукопись, недавно полученную от корреспондента, которая привела его в печальное недоумение. Она была написана на нормандском французском, очень древними буквами, и настолько выцвела, что её почти невозможно было разобрать.

По-видимому, это была старинная нормандская застольная песня, которую, скорее всего, принёс кто-то из кутивших последователей Вильгельма Завоевателя. Почерк был достаточно разборчив, чтобы увлечь заядлого охотника за древностями в сомнительную погоню; то тут, то там он оказывался совершенно сбитым с толку, и тогда несколько слов, написанных ясно и разборчиво, снова наводили его на след. Таким образом, его водили за нос целый день, пока он не обнаружил, что полностью запутался. Сквайр попытался помочь ему, но тоже был сбит с толку.

Старый генерал некоторое время прислушивался к разговору, а затем спросил священника, читал ли он «Вакхические Песни» капитана Морриса, Джорджа Стивенса или Анакреона Мура. На другой отрицательный ответ: «О, тогда, — сказал генерал, многозначительно кивнув, — если вам нужна застольная песня, я могу предложить вам последнюю коллекцию — я не знал, что у вас есть склонность к такого рода вещам; и я могу одолжить вам «Энциклопедия Остроумия» в придачу ко всему остальному. Я никогда не путешествую без них; они отличное чтиво в гостинице. Нелегко было бы описать странное удивление и растерянность, появившиеся на лице священника при этом предложении, или те трудности, с которыми столкнулся сквайр, пытаясь объяснить генералу, что, хотя весёлые песни наших дней звучат всего лишь глупо в ушах мудрецов и не заслуживают внимания знатока., но на то и ученый человек, чтобы порох держать сухим и всё же книга, написанная ничтожеством несколько сотен лет назад, сегодня является предметом самого серьёзного исследования, и её было довольно, чтобы поставить на уши целые колледжи.

С тех пор я много размышлял над этим вопросом и прикидывал, какова может быть судьба нашей современной литературы, когда будущие антиквары извлекут её по частям из-под хлама веков. Каким Магнусом Аполлоном, например, станет Мур среди трезвых богословов и пыльных схоластов! Даже его праздничные и любовные песни, которые сейчас просто оживляют наши светские мероприятия или доставляют удовольствие в наших гостиных, станут предметом кропотливого исследования и мучительного сопоставления. Сколько серьёзных профессоров будут потом тратить за полуночь своё масло или ломать голову долгим утром, пытаясь восстановить чистый текст или проиллюстрировать биографические намеки из «Ну-ка, расскажи мне, — говорит Роза, — как целовались», и сколько засушливых старых книжных червей, подобных достойному маленькому пастору, отчаявшемуся после тщетных попыток заполнить какой-то фатальный пробел в «Фанни из Тиммола»! И не только такие изысканные авторы, как Мур, обречены жечь масло будущих антикваров. Многие бедные писаки, которых сейчас, по-видимому, отправляют в небытие кондитеры и торговцы сыром, затем воскреснут по частям и расцветут в осиянном учёном бессмертии.

В конце концов, подумал я, время — не такой уж неизменный разрушитель, как его представляют. Если он разрушает, то точно так же и тут же строит и возводит; если оно обедняет одно, то обогащает другое; само его разрушающее действие даёт материал для новых спорных произведений, а его ржавчина дороже самой дорогой позолоты. Под его умелой рукой мелочи приобретают значение; бессмыслица одного века становится мудростью другого; легкомыслие остроумца превращается в учёность унивестситетского педанта, а старинный фартинг приобретает бесконечно большую ценность, чем современная гинея.

Фермерский Дом

«Любовь и сено посеяны густо, но всходят одним чертополоха». —

БОМОНТ И ФЛЕТЧЕР

Мне так понравились истории, которые мне рассказывали о Джеке Тиббетсе, зарабатывавшем деньги наживой, что через день или два я уговорил мастера Саймона отвести меня к нему домой. Это был старомодный фермерский дом, построенный из кирпича, с причудливо изогнутыми трубами. Он стоял на небольшом относе от дороги, с южной стороны, и своими окнами смотрел на мягкий зелёный луговой склон. Перед домом был разбит небольшой сад с рядом ульев, в которых жужжали пчелы среди клумб с душистыми травами и цветами. На садовом заборе висели тщательно вычищенные доильные бочки с блестящими медными обручами. Перед коттеджем росли фруктовые деревья, а на окнах стояли горшки с цветами. Толстый престарелый мастифф лежал на солнышке у двери, а на нём мирно спал гладкий кот. Мистера Тиббетса в то время не было дома, но его жена встретила нас с сердечным и домашним радушием; это замечательная женщина, заботливая мать и настоящий образец для подражания, поскольку, по словам мастера Саймона, она никогда не перечит честному Джеку и при этом всегда умудряется настоять на своём, чтобы таким образом, безо всяких усилий и крика, контролировать его во всём.

Она приняла нас в главной комнате дома, чем-то вроде гостиной или холла, с большими коричневыми деревянными балками поперёк, на что мистер Тиббетс склонен указывать с некоторым ликованием, замечая, что в наши дни в домах таких досок не кладут. Мебель была старомодной, прочной и отполированной до блеска; стены были увешаны цветными гравюрами, изображавшими историю Блудного сына, который на сей раз был изображён в красном камзоле и кожаных штанах. Над камином висел мушкетон и портрет Джека-Бездельника, отделанный, когда он был молодым, тем же художником, который нарисовал вывеску таверны; его мать считала, что Тиббеты имеют такое же право на галерею семейных портретов, как и он сам, да и все люди в Холле. Добрая хозяйка страстно уговаривала нас перекусить и угощала разнообразными домашними деликатесами, так что мы были рады дополнить трапезу дегустацией её домашних вин. Пока мы были там, домой вернулся сын и наследник престола — симпатичный молодой человек, своего рода деревенский щёголь.

Он провёл нас по помещению и показал всё заведение. Повсюду царила атмосфера домашнего уюта, но в то же время изобилия; всё было сделано из лучших материалов и находилось в отличном состоянии. Ничто не стояло не на своих местах и ничто не было сделано некачественно; и вы повсюду видели признаки человека, который заботился о том, чтобы его деньги стоили того, что он делал, и который платил по ходу дела и по чести. Фермерский двор был забит до отказа; под навесом в полном порядке стояла запряжённая телега, в которой Джек-Кассир возил свою жену по окрестностям. Из конюшни доносилось ржание его сытого коня, а когда его вывели во двор, он, по словам юного Джека, «сиял, как бутылка», ибо, по его словам, старик взял за правило, чтобы всё вокруг него было так же хорошо, как и у него самого.

Мне было приятно видеть, с какой гордостью молодой человек относился к своему отцу. Он поведал нам несколько деталей о своих привычках, которые во многом совпадали с теми, о которых я уже упоминал. Он никогда в жизни не терпел, чтобы у него открывался счет, и всегда вносил деньги, прежде чем что-либо купить, и, если было возможно, расплачивался золотом и серебром.