Книга Жизни. Как обрести святость

Узнай она свою остаточную служебную функцию, Сфено наверняка тот час перестала бы ему позировать. Идеализируя себя под ним.

Да и кому охота жить с художником, для которого ты не более, чем персонаж? Для которого не только твои восторги, подобострастные улыбки и ужимки, но и все твои душевные муки, страда страданий, ревности и боль разлуки — элементы прекрасного? Рассматривая тебя как персонаж разворачиваемой им композиции, он, поворачивая сюжетное русло (уже — сознательно!) в нужную ему сторону, не задумываясь причинит и тебе и себе боль. Испытывая и от твоих и от своих же собственных слёз лишь эстетическое удовольствие. Как у дверей Сиринги. Наблюдая и себя и тебя абстрактно, отчуждённо: со стороны непреходящих ценностей.

Художниками становятся не из-за какой-то особой восприимчивости, как думают все. А — из-за особого восприятия. Приобретённого у искусства навыка смотреть на мир, как на полотно. Или вы думаете, из-за чего это Рэй Брэдбери заставлял своих «пожарных» сжигать книги? Когда и сам всё это наконец-то понял. Но так и не смог смириться!

Пока не дописал роман «451* по Фаренгейту».

С тем, что и он тоже, оказывается, со-Творец мира. И т-варил после этого только «вина из одуванчиков». Разочаровывая своих фанатов, привыкших к чему покрепче. Заставив и Алёшу всю его юность сидеть в своём «кресле для путешествий во времени», которое сам Брэдбери, как известно, позаимствовал у Набокова из его «Дара». То есть — задарма.

Или всё же Набоков — у Брэдбери? Под предлогом эмиграции уехав для этого в Америку.

Или оба они просто-напросто таскали его туда-сюда (в голове у Алёши), пока и он тоже не прикупил себе подобный же экземпляр для путешествий во времени и пространстве на «литературном развале» былой культуры. И влез к окну. И сидел там «до посинения», как считал отчим, уткнувшись в книги. Но на самом деле…

Глава 11

Существо в глубине души ранимое и скрытное, Сфено не спешила выворачивать наружу свою субъективность. Но генетическая тяга к водке и болтовне создавали симбиоз, необходимый для проникновения в её сущность.

Так, когда они из-за отсутствия ночного транспорта и лишних денег шли домой по весне пешком вдоль понатыканных фонарей с дня рождения её двоюродного брата, старшего её всего на один год, Алёша вдруг с удивлением обнаружил решительное несогласие собственной администрации с вероломными действиями её профсоюзов, испытывающих огромное социальное воздействие массового сознания. Реальная до кончиков ногтей, Сфено была дитём улицы. И мостовая её, как Гавроша12, питала своей шумной энергетикой, превращаясь из мостовой в подмостки. Тогда как Алёшу, ежели б не привитые в детстве якоря комплексов, тут же унесло бы от неё первым же порывом чувств. Будь он способен их проявлять столь же непосредственно, как Пенфей, мгновенно высвобождавший энергию в воздушный шар своей ветреной натуры.

— Ну, почему ты не можешь меня просто любить такой, какая я есть? — наивно спросила Сфено, демонстративно опустив руки. После того как Алёша снова начал «пилить» ей мозги. Заговорив о самоограничении в потреблении пищи, которые почему-то ассоциировалось у ней в голове с диетой.

— Любить тебя такой, какая ты есть? Сейчас? — удивился Алёша, оторопев от её надувной наивности. Буквально раздувавшей ей щеки.

И ещё раз внимательно посмотрел на это одутловатое существо с ломкими камышовыми волосами в виде карэ-йского нимба с расчетливым неглубоким взглядом на босу ногу на бесформенной кляксе лица. Которое Алёшу, с его художественным чутьём, впоследствии не раз тянуло дополнить размашистым мазком свинцово-серого… утюга.

— Всегда! — попыталась Сфено поставить его на место.

— Так я и хочу, чтобы ты стала той, что и была Всегда. Мы можем любить только того, кто стремится к совершенству, — обескуражено пролепетал он в свою защиту. — Чтобы любить в нем, пусть в будущем, самое совершенное существо. «Снимая» его невзрачное настоящее за его мимолетностью. Как милые ошибки ребёнка. И сжигая для себя его неказистые фиксации привязанностей как черно-белые фотографии его оценок во всепоглощающем пламени совершенства.

— Совершенства? — смялась она.

— Именно совершенный образ на базе тела человека и именно его проявления в текущих жизненных ситуациях и побуждает нас любить, — продолжил Алёша уже смелее. Охотно делясь с ней выводами, которые он сделал из уроков своих отношений с Сирингой. — Причём — не тебя саму, а твою самую совершенную актуализацию!

— Не меня саму? — растерялась Сфено.

— Необходимо хотя бы пытаться быть совершенной. Во всех без исключения жизненных ситуациях! Так что любить тебя такой, какая ты есть сейчас и хотела бы и оставаться, ни как над собой не работая и не к чему не стремясь, я не только не могу психологически, но и, честно говоря, не особо-то и хочу уже даже физически, — демонстративно посмотрел он на Сфено. — Поэтому если ты не захочешь меняться, и не только физически, но и — прежде всего — духовно, то мы рано или поздно расстанемся. И чем больше ты будешь настаивать на том, чтобы я просто любил тебя, тем быстрее и проще для меня это произойдет. Понимаешь?

— А ты думаешь, ты один тут такой умный? А я, по твоему, вообще ничего не понимаю?

— Да какая разница, что ты там понимаешь, — усмехнулся Алёша. — Ты ровно та, что ты делаешь. Только потом уже переосмысливая происходящие с тобой перемены. Мы переоцениваем мысль. В этом основной порок нашей цивилизации. В которой именно культура обучает нас тому, как именно надлежит нам поступать. Постепенно формируя нашу божественную поступь.

— Зачем ты надо мной издеваешься, заставляя худеть? — продолжала Сфено гнуть свою линию. — Зачем всё усложнять?

— Как это — зачем? Для того чтобы повышать качество своей жизни. Свой быт. И не когда-то потом, когда я найду для этого себе красавицу писанную. Как Пандора. А уже здесь и сейчас, написав именно тебя таковой на полотнище нашего с тобой мира. В тех цветах, которые нам на настоящий момент уже доступны. Я уже устал от твоей гризайли. Превращающей тебя в гризли, — усмехнулся он. — Тем более что те, кто не хочет ничего усложнять, постепенно скатываются до образа жизни первобытных племен. Вся цивилизация, которую мы имеем в наличии, основана на сознательном усложнении своих взглядов на этот мир с последующим воплощением взглядов в конкретных действиях, закрепляя их как устойчивые навыки, и вещах, облегчающих и упрощающих наше взаимодействие с этим миром. Так что мы сознательно усложняем себя, свой способ самоорганизации только лишь для того, чтобы облегчить свой быт, повысив качество нашей жизни через нашу же эффективность. Отбрасывая всё лишнее. К чему я тебя тут только и веду. Обучая пользоваться своими же возможностями во всём их многообразии и полноте. А не тем набором навыков и способов существования, который в тебе уже есть. Заложенный в тебя, как программа, твоим предыдущим жизненным опытом. Который довел тебя до тюрьмы! И которым ты, по инерции, продолжаешь пользоваться. Считая его не просто вполне достаточным, но и самым правильным.

— А разве — нет?

— И это верно, — усмехнулся Алёша, — если учитывать тот эволюционный уровень, на котором ты находишься. Пытаясь и меня до него же опустить. До уровня перво-бытного человека. Учитывая твой быт. Для меня уже — довольно таки примитивный. Если учитывать то, что в тюрьму я даже не собираюсь. Ведь я уже давно понял, что к чему ты в жизни готовишься, туда ты и попадёшь. Чтобы вполне овладеть теми навыками, которым ты обучал себя до этого в теории. Тогда как я пытаюсь возвысить тебя на плато своей нормальности. И чем больше ты будешь этому сопротивляться, тем быстрее я потеряю к тебе интерес. Ведь твой опыт учит тебя взаимодействовать с низами общества, а мой — с верхами. Поэтому-то я и хочу, чтобы ты стала моей Принцессой. А это ты можешь сделать только перестав быть золушкой. Неужели это не очевидно?

— Блин. Неужели для тебя так сложно любить меня такой, какая я есть? Зачем всё так усложнять…

— Но дело в том, что тебя ещё и нет вовсе! — трагически усмехнулся Алёша.

— Как это — нет? — удивилась Сфено. — Вот же я! Пощупай!

— Ты внезапно возникла из хаоса в тот момент, когда я снова решил тебя задействовать, — брезгливо одернул он руку, — как некое бревно из тайги социального дебилизма. Для того чтобы сделать нас обоих действительно счастливыми. А не пассивно наслаждаться тем, что мы можем дать друг другу уже сейчас, довольствуясь крохами с барского стола любви. И твоя задача не упорствовать, что ты просто чурка, а начать реально отсекать от себя всё лишнее. Все те сучки ошибок и заблуждений, что мешают тебе чувствовать себя полноценным членом социума. Вбирая в себя всё самое лучшее, что этот мир только и может тебе предоставить для твоего душевно-телесного совершенства. Делая из себя настоящее произведение искусства быть. Тебя-настоящую! Понимаешь? Я хочу не просто произвести твой рефрейминг, — с блаженной улыбкой разошёлся Алёша, — то есть — изменить тебя лишь внешне, но полностью изменить тебя до неузнаваемости в глазах твоих близких. Переписать тебя заново! Изменив не столько твоё тело, сколько твоё восприятие! Измени свою сущность. И ты обнаружишь себя удивительно прекрасной. Ты будешь просто поражена! Я знаю о чём говорю, потому что уже не раз с собой это проделывал. Как только осознавал, что снова падал до обывательского уровня.

— И что же такое этот твой хаос, в котором все мы, кроме тебя, по-твоему, пребываем? — усмехнулась она.

— Хаос есть непривычное расположение привычных вещей непривычным образом. Это его доступный тебе на данный момент образ. Но с тебя пока и этого хватит. Потому что даже космосом тебе сейчас кажется привычное расположение привычных для тебя вещей приемлемым для тебя образом. Как и для тех, кто находится на одном с тобой уровне восприятия. Который для меня уже является не только неприемлемым, но и безобразным. Особенно после того, как он обезобразил все мои попытки организовать своё бытие по законам космической любви. А не — животной. К которой вы все тут давно привыкли. Да настолько, что и бога сделали её заложником, — усмехнулся Алёша. Над собой. — Богом Любви. А не сострадания — к тем, кто от неё страдает. Беспорядочный хаос невозможен по определению. Так как материя адаптивно самоорганизуется. Что и является предпосылкой к эволюции — космосу. Но только является, — усмехнулся он, — подобно привидению. Не оказывая на таких, как ты, никакого воздействия. Поэтому деградировать можно лишь до уровня рефлексов и инстинктов. То есть — стать животным. Что в современных условиях цивилизации ты охотно и делаешь. Таким образом космос есть упорядоченное чётким планом целенаправленное движение к чёткой цели. А хаос есть движение без чёткой цели. Разрываемое шумами — промежуточными целями. Лишь сбивающими тебя с курса. То есть — стихийное движение. Поэтому я и хочу, чтобы ты как можно скорее взяла себя в руки. Перестав потакать твоим подружкам своим взаимодействием с тобой стихийно превращать тебя в животное.

— Ну, зачем ты всё так усложняешь? — вздохнула Сфено. — Неужели нельзя просто любить? Наслаждаясь друг другом.

— Я уже просто не могу этого делать, — вздохнул Алёша. — Потому что этим вопросом заведует моё тело. А для него это совсем не просто. Это вопрос передачи генофонда. И здесь его невозможно убедить доводами разума. Ему на них наплевать! Его можно только обмануть. Так что пока ты хотя бы не похудеешь, моё тело не сможет тебя идеализировать, надеясь на будущее. И значит, ни о какой ответной любви не сможет быть и речи. Своей инертностью и категорическим нежеланием ничего в себе менять ты не просто заставляешь себя страдать от неразделённой любви, но и не даешь мне даже надежды полюбить тебя. То есть, полюбить тебя в снятом виде. Так сказать, авансом. Или ты думаешь мне этого не хочется? Ведь ты даже не допускаешь, что хотя бы похудеешь. Не говоря уже ни о чём другом. Ты есть прежде всего то, что ты ешь. И пока ты не перестанешь есть животных, ты не сможешь перестать подражать их повадкам.

— Но если я не могу, — удивилась Сфено. — Зачем — врать?

— Я не заставляю тебя лгать, — поправил он её. — Но через это ты заставляешь меня наплевать на тебя и сама же вытесняешь себя из моей жизни. Невольно смешиваясь с окружающим тебя хаосом, — вспомнил он, как потерял Сирингу. — Если так и дальше будет продолжаться, то ты исчезнешь для меня столь же необъяснимо, как кролик — в цилиндре иллюзиониста!

— Так что ты от меня хочешь? — пробормотала она подавлено.

— Что бы ты стала идеальной!

— А ты не думал, что тогда на твоём месте окажется кто-нибудь покруче?!

— Именно этого я и хочу! — высокомерно усмехнулся в ответ Банан. Но Творец тут же прикусил ему язык. Возразив, что его тупая болтовня может привнести изменение в ход эксперимента. Заставив её в противовес сознанию своей ненужности неприкаянно цепляться за него. Тогда как она, согласно сценарию, должна постепенно обретая самостоятельную сущность разочароваться в нём, как в более низкой социальной ступеньке и отторгнуть его инородное уже тело. Освободив стройплощадку своей социальной жизни от ненужного мусора. Его, уже лишь мешающего проведению её социальных реформ. Банан возразил, что эксперимент всё одно тухнет на месте. И нужен был какой-то катализатор. Что она всё та же, а ему все туже. И он уже устал иметь её — одну и ту же… Но Творец давно ушел за кулисы, разочарованно хлопнув дверью. И целые листы внутреннего монолога валялись у порога, разметаемы ветром времени.

— Ты действительно хочешь именно этого? — удивилась Сфено.

— Да. Я буду с тобой ровно до тех пор, пока ты будешь меня любить. Ведь если ты не изменишься, то ты очень быстро во мне разочаруешься. И у нас уже и не будет будущего. Ведь будущего нет, если оно не делается нами уже сейчас. Каждое текущее мгновение! Иначе мы лишь повторяем свое же прошлое. Всё глубже погружаясь в его архаику. Постепенно становясь — для другого — воплощением архаизма! Мы расстанемся только тогда, когда наш разрыв уже не сможет автоматически разорвать тебе и сердце. Как и мне, когда я внезапно расстался с Сирингой. Ведь ты не хочешь — ради меня — даже худеть? — усмехнулся Банан, пряча язык от Творца. — Тогда почему наша связь должна меня унижать? Мне ведь хочется иметь красивую девушку, а не… то, что я вместо неё имею, — мысленно (вы бы сказали: масляно) усмехнулся Банан. — Если ты по-прежнему хочешь быть со мной, ты должна хотя бы изменить питание. А там, если ты не захочешь быть со мной и дальше, идя со мной рука об руку по дороге самосовершенствования, я не стану тебя удерживать. Ведь это было бы чистой воды насилием!

Но часто ли наступает это ветхое заветное там?

Это предотвратило готовый было хлынуть потоп возмущений, но обозлило её и озабычило.

Тем более что слово «насилие» всколыхнуло в ней первый опыт сексуальных отношений в кусты её пьяным кузеном, от которого они и шли. «Поздравившим» её с совершеннолетием игрой в кустах на рояле её тела своим «собачьим вальсом». И Банан, стебался, видя, как её повторно уколотое самолюбие рыло копытом землю, желая разорвать его, этого тореадора, готового, как выйдет её время, из самых гуманных воображений воткнуть рапиру ей в сердце.

После этого случая И.О. (исполняющая обязанности жены) стала ещё охотней проклинать своего недо-Зевса за то, что он, вообще, к ней заявился. Ей, мол, «так» было бы легче его забыть. Что она уже почти что выкинула его из головы. Как он снова в неё воткнулся. Естественно, менее совершенно — со своим «головняком». И снова замаячил у ней перед глазами, как маятник. Продолжив её гипнотизировать. И что пока ещё не может его бросить, мол, любит. Но непременно сделает это.

На что Алёша неизменно отвечал ей:

— Уровень твоей свободы обратно пропорционален глубине твоей лени. Помноженной на разницу наших пониманий того, что на самом деле тебе нужно.

— Ты со мной только для того чтобы на до мной издеваться? — упрекнула И.О., не разобрав на слух его чёткой формулы.

— С чего это ты так решила? — усмехнулся Алёша. — Ты слишком высокого о себе мнения. Любая моя мысль актуальна не только для тебя, но и — для каждого. Это универсальные формулы. Ты всего лишь даешь невольный повод им родиться. Я разговариваю с тобой лишь в частности, — усмехнулся он. — В основном же — с Вечностью. Как и любой философ. У которых я этому и научился.

— Фил-лософ, — презрительно усмехнулась И.О. — Что ты сегодня жрать-то будешь, свои книги?

— Книги — это десерт. Ты — моё первое и основное блюдо.

— На щи потянуло?

— Ага, с мяском! — подмигнул Алёша.

— Жри! Не обляпайся!

И навалилась на Алёшу всей своей массой. Пытаясь повысить свою самооценку. Показав ему то, на что она способна! Заставив его заниматься тем, чего он от нее, по её суеверному убеждению, больше всего и жа-ждал. Набрасывая (во время секса) для себя на её нелепый вид воздушную чадру своих теорий и словесного витийства. Не имеющих, по её мнению, с ней ничего общего.

В чем она, безусловно, была права. Не желая меняться.

Глава 12

Родители звали его на дачу, но Алёша лишь отговаривался необходимостью продажи по выходным привезённой им для Силена спортивки, так как документы были оформлены на него.

— Мое оружие — слово, а не дело! — усмехался Алёша, начиная спешно собираться в Пимплею. Пока приехавший за ним Силен допивал чай.

Да и не любил он работать лопатой. Такая работа, как надоевшая жена. Работаешь лишь бы быстрее кончить. Считая картофель самым грязным видом спорта.

Сказав жене, что с утра они поедут на авторынок, Силен отвёз жену к родителям.

И как только окончательно стемнело, они двинули из Пимплеи в поисках приключений.

Зайдя в бар соседней деревни, они сели за столик напротив друг друга. Чтобы удобнее было общаться. Рисуя на скатерти китайскими палочками карту военных действий. Готовясь к нападению менад.

— Тебе заказать пива? — спросил Силен у Банана.

— Зачем? — не понял тот.

— Для наживки, — подмигнул Силен.

И подозвал официантку.

— Что пьёте, мальчики? — тут же клюнула одна из менад, как только принесли пиво. И подсела к Банану, желая выпить за его счёт.

— Пиво, — ответил Банан, вальяжно растягивая это сомнительное удовольствие.

— А ты? — спросил её Силен. Мол, что тебе заказывать?

— Я? — улыбнулась та. — Вообще-то, я люблю мартини.

— Но мы можем ограничиться и тем, что вы нам закажете, — слащаво улыбнулась её подружка, подсев к Силену.

— Но если вы хотите просто пообщаться, то мы можем разговаривать и без спиртного, — осадил их Силен.

— Да. Я могу почитать вам свои стихи, — улыбнулся Банан, сообразив, что те заглотили наживку и потянул леску. — Если честно, они опьяняют ещё сильнее.

— Что ж, давайте попробуем, — поняла одна из менад, что раздобыть у них спиртное будет не так-то просто.

— «Ядрёный подранок, вальсируя в гипсе,

Я вклинился сваей в гремучий квартал.

Истерично играясь нирваною дам

И имидж корёжа в наркозной улыбке.

Ревниво ободранной с ядерных рам.

Что были вначале лишь аркою зыбкой.»

— А покрасивее ничего нет? — скривила губы та, что сидела возле него.

— А то какой-то самоанализ в стихах, а не поэзия, — подтвердила её подружка.

— Ну, да. Время для этого стиха ещё не наступило. Покрасивее хотите? — почесал он затылок.

— Желательно.

— «Ледяное серебро

Расцвело в мороз!

Кристаллами замерзших роз

Сверканье взвихрено!

Как в ад — во мрак,

Сойдём под мост.

Забъём в косяк

Экстазы грёз

В рукоплесканьи света!

Мрак разобьется в чаде гроз,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

П. Бажов, «Хозяйка Медной горы».

2

Пословица: «На чужой кусок не разевай роток!»

3

См. мою книгу «Сиринга».

4

Там же.

5

И. Анненский, «Невозможно».

6

Здесь и далее И. Анненский, «Сентябрь».

7

А. Ахматова, «Я пришла сюда, бездельница».

8

Анна Ахматова, «Я пришла сюда бездельница…»

9

Здесь и далее И. Анненский, «Трактир жизни».

10

Сказка, «Баба Яга костяная нога».

11

«Он поклялся в строгом храме…»

12

В. Гюго, «Отверженные».