Книга Жизни. Как обрести святость

Книга Жизни

Как обрести святость

Алексей Иванов

© Алексей Иванов, 2026

ISBN 978-5-0070-3824-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

С размаху прошлое топор вонзает

В затылок уходящих дней.

Теперь я только усмехаюсь,

Когда подумаю о ней.

Не там, где я, а там, где — мы,

Ещё снега смеялись во всё горло,

Не ведая весны.

С тех пор прошло немало лет,

Лет пять, как пальцев в рукавичке,

В которой нет твоей руки,

Дыханьем гретой по привычке.

В «Дано» был вечер, ветер, снег

Фатой спадал тебе на плечи.

В «Условии» была любовь,

С печатью в паспорте — в «Ответе».

Так в предвкушеньи дальних нег

«В семью», порой, играют дети.

«На свадьбе будет хорошо!

Мать обо всём договорилась!»

И сердце розой расцвело,

Пока ты это говорила.

Но за неделю перед свадьбой

Гигантским «Каменным Цветком» застыло.

Я помню, нёс тебе букет.

Восьмое марта, милый праздник.

Но я не ведал, что уже

Закрыт твоей души заказник.

Ты лишь сказала: «Ты — в опале».

День плавал в водке. Ночь — в слезах.

Мы не расстанемся друзьями,

Как обещала ты, смеясь.

Но лишь — в печали.

Эта драма сделала Алёшу очень печальным. Печальным и безразличным к своей судьбе. Душистый червь сказочного воздушно-трансового настроения полз из минуты в минуту, из часа в час… Даже не столько полз, сколько слоился чешуйками в тесном пространстве времени, мучительно медленно отслаивая день за днем, час за часом, минута за минутой. Что, отслоившись, долго-долго падали на дно ущелья жизни и разбивались там на мелкие незначительные события. К этому даже привыкаешь. И оно теряет свою навязчивость и становится привычным концом этой нелепости, которую попугайно именуют: «жизнь».

Зачем её дали? Кто просил? В те ли руки она попала?

Ведь кем богатырь Алёша был на самом деле? Так сказать, изначально?

Я с самого детства чужое

Тело таскал непривычно большое.

В дождь листва мне шепчет свои сны.

Я больной ребенок тишины.

Жить стало ни к чему, а умирать — тупо. Но это не было поводом к тому, чтобы себя ненавидеть. Алёше стало уже абсолютно всё равно.

Потому что его транс, в который Алёша впал как в некую эмоциональную кому, был настолько, сам по себе, прекрасен, что Сиринга выступала здесь лишь поводом к тому, чтобы он впервые смог ощутить всю прелесть и глубину своей богатырской души.

Я входил в оранжерею, как во храм.

В ней посмел заговорить бы только хам.

Заходя, здоровался я с листом,

И росинка вдруг прощалась с лепестком.

К нам пришла сегодня гостья. Звонкий смех!

Двадцать один год девчонке — первый снег.

Живо трогает, смеётся, лепестки.

И ожили странным светом цветники.

Чуткий голос. И срезает, как цветы,

Все святыни в саде зимнем Красоты.

Лишь когда ушла, я понял: стёрт мой храм.

Нет дорог в оранжерею, к тем цветам.

Ведь в глубине души Алёши, на задворках этой оранжереи сидел Творец и, в отличии от него, прекрасно осознавал, что Сиринга, в сущности, ничем не отличается от других.

«Поступки других актуальны для тебя только в той мере, в какой они захватывают корвет твоего воображения и берут командование твоей экспедицией на себя, задавая тебе свой курс поведения и проецируя на горизонте „Остров сокровищ“, — объяснял ему Творец. — Поэтому, пока ты не станешь обращать своё внимание на себя, на свои действия, вместо того чтобы увлекаться течением своих мыслей и чувств, так как только целенаправленное действие и может обладать смыслом, ты отдан произволом своего внимания на растерзание тысячам подражаний. Особенно, тем идеальным образам, которыми заполонило твоё подсознание искусство и буквально проштамповало твоё восприятие, заставляя тебя смотреть на мир через их призму. Рисуя Сирингу как одну из главных героинь твоего романа. Не иначе как которым ты именуешь свой зимний поход в чащу событий за валежником ситуаций. И которая навсегда заблудилась для тебя в этом волшебном пока ещё лесу. Где все прочие — это разношёрстные, но от этого не менее дикие звери, непонятно как научившиеся говорить с тобой на одном, ставшим общим для вас через совместные действия, языке. Действия, по самой твоей природе изначально тебе чуждые. Непонятно как Сиринга тогда ожила, и ты внезапно увидел перед собой нимфу. Тогда как она всегда стремилась только к одному — стать точно таким же животным, как и все остальные. И с каждым днём буквально дичала у тебя на глазах. Пока она окончательно не одичала, и её дикость не вырвала её у тебя из рук!»

Но это выступление Сиринги на сцене минувших событий до сих пор настолько сильно его захватывало, что Алёша и не думал всерьез подпускать к себе Творца, этого «трепанатора любви», как он его называл. Предпочитая ему общение с океаном.

Нищ и гол. И он ушел

Туда, где скалы рвёт вода.

Где беспокойная орда

Не выжгла своего следа.

Там чайки стон в дыханьи волн,

Там будто жил морской дракон…

Ушел. И среди серых скал

Свободы ветра он искал.

Напел ему свирепый бриз

Ритм танца с веерами брызг,

Чтоб он ушел от всех в те каменные дали.

Лишь чайки иногда,

Да полная луна

Его меж волн и скал танцующим видали.

Ведь океан всегда понимал Алёшу гораздо лучше и полнее. Намного глубиннее, чем даже он сам. Объяснявший, обдавая Алёше разбивающейся о камни волной лицо и шею крупнокалиберной свежестью, что само это состояние отрешенности от мира нужно беречь, как зеницу ока:

— Вся эта драма была разыграна, как по нотам, на подмостках твоей социальной жизни именно для того, чтобы ты отвернулся от мира и как можно полнее в это самое состояние погрузился. Потому что данное состояние является базовым для твоего дальнейшего становления!

— Утонув в океане этой пустоты?

— Именно это состояние глубинного разочарования в себе и во всём этом — вдруг нелепом к тебе — мире и является туристической базой у подножья горы Меру, где ты получаешь экипировку альпиниста. Ведь Будда достиг этого состояния только после того, как обошёл всех Учителей в округе, но так толком-то ничему у них и не научился. Кроме как зарабатывать на жизнь за счет тех, кто наивно развесил уши. И только после того, как Будда полностью выбился из сил по дороге к очередному Учителю, да так что чуть не упал в ручей. И наконец-то целиком и полностью разочаровался достичь чего бы то ни было вовне. Вдруг, неожиданно для самого себя, провалился вовнутрь своей же сущности. И… понял смысл поговорки: «Всё хорошо в Меру!» То есть то, почему греки считали, что боги живут на Олимпе. Послушав своих поэтов, для которых гора служила метафорой твоей высшей сущности. Так же как и многое-многое другое. И громко рассмеялся! Впервые нащупав тропу ко «Второму солнцу». Внутри каждого.

Но Алёша был всё ещё одержим предлагаемой ему учеными (котами) реальностью и рассматривал данное состояние в духе современных ему идей — как прострацию. То есть как следствие охватившего его несчастья, с которым априори нужно бороться.

До тех пор, пока его транс наконец-то не выдохся. И океан не сумел-таки объяснить ему, что в случившейся драме виноват не он, не Алёша, а всецело один Банан и его непристойное поведением с Иридой. Но отдуваться и мучить себя совестью будет только Алёша. Потому что пока связь Банана и Сиринги танцевала ими в своей чарующей длительности, Алёша был тому нужен. А теперь нет. Так как сердце — пусковой механизм, используемый телом для создания у нас тех или иных поведенческих установок. Обогащающий «горючую смесь» установки кислородом чувств, окрашивая её в неистовые тона. Дабы мы не смогли сдержать сквозной напор чувств доводами рассудка. И что если Банан до сих пор и со-настроен с Алёшей, то есть и продолжает себя наивно мучить, наслаждаясь образом великомученика, то только лишь потому, что сам Алёша подстрекает его к этому своим больным до женской плоти воображением. Находя её — прекрасной! Рассматривая её лишь как повод для того поэтического бреда, которым он насквозь пропитан. Воображая и отношения с женщинами как нечто возвышенное. А не как нечто сугубо утилитарное, как рассматривают это сами женщины.

Не понимая ещё, что отношения с женщиной есть нечто волшебное и иррациональное ровно до тех пор, пока ты её интересуешь. И нечто животное и рациональное, когда ты уже не в силах её заинтересовать. В попытке хоть как-то обосновать для себя вашу всё ещё длящуюся, по инерции, связь. То есть — мина замедленного действия, которую ты сам же и активируешь, как только признаёшься ей в любви (произнося имя этого «Господа» всуе).

И Парвати, видя его угнетённое состояние, предложила Алёше утешить себя в объятиях не менее прекрасной Прозерпины, которую его мать и Церера обе готовили ему ещё с детства — на медленном огне их дружбы. Сердце которой внезепно тоже оказалось вакантным. Заставив Алёшу и Прозерпину задумчиво оглянуться в прошлое, вспоминая друг друга сквозь толщу лет, как сквозь двояковыпуклую линзу. Показывающую им любой их незначительный поступок в детстве — сейчас таким огромным и исполненным глубокого смысла.

Но он отказался принимать участие в её «Таврийских играх», так как всё ещё зализывал раны после брачных игр с Сирингой.

Наконец-то поняв то, к чему Сирингу подвели роковые события её жизни. Наблюдая в слепом кино воспоминаний заново её сцену плача в объятиях своей матери. Ведь выходило, что Сиринга просто-напросто опасалась от него снова забеременеть. По крайней мере до тех пор, пока окончательно не разрешится вопрос со свадьбой. И лишь тогда ей уже никогда не придется вновь «проходить по кругу ада» избавления от ребёнка. В этом-то и была причина того, что Сиринга всем, включая и его самого, так долго отказывала. А не в том, что она изначально была какой-то там недотрогой, какой он Сирингу — через её упорные отказы — тогда наивно и воспринимал. На первый взгляд. Который у него за тот период благополучно сформировался, подсовывая её неврозу в его воображении самые возвышенные и зазеркальные контексты. Охотно веря в то, что она — самое светлое, чистое и возвышенное, что когда-либо было в его жизни!

Ведь то, какой он тогда Сирингу наивно воспринимал, танцевавшей на площадке всеобщего восхищения перед его опьяненным от её красоты и недоступности взором белые танцы в «Гаризонте», и превращало его жизнь в самую настоящую сказку. А его самого в её главного героя — Прекрасного принца его Прекрасной принцессы, которую их предстоящая свадьба должна была самым волшебным образом превратить в настоящую королеву его грёз! Заставляя тогда ценить в сто карат каждые (невольно наворачивающиеся теперь на глаза) мгновения.

А не как «Хозяйку Медной горы»1, как оно оказалось на самом деле.

Я небоскрёб себе воздвиг в заснеженной пустыне,

Чтобы никто не видел и не знал,

Как отравляют, разъедая, льдины.

И жёлтым саваном кровоточит дурман.

Извечного стальной апофеоз

В расколотую мраморность иллюзий!

О, мир, ты больше мне не нужен,

Я несказанно сам в себе возрос!

Я пустоту возвёл в квадрат,

А вечность в куб возвёл

И выгромил за кубом куб

Свой лучезарный дом.

И с этой высоты — внизу

Скрежещет небо, вмиг светлея.

Мой голос — грохот тех высот,

Где Зевс грозой меня развеял.

Аппетит пропал. Так что Парвати приходилось буквально уговаривать Алёшу вылезти из кресла, в котором он просто сидел, бессмысленно уставившись в одну точку, и поесть хоть немного пищи.

И Алёша долго не мог поверить Творцу, что Сиринга не нимфа вовсе, а простая менада, вокруг которой в «Гаризонте» столь исступлённо вились сатиры только из-за того, что у неё в тот день была течка. Что так запросто могла позволить себе играть его судьбой, то подпуская его к себе и прикармливая, то внезапно резко от себя отбрасывая, как нашкодившую собачонку, обливая кипятком своей накопившейся к бывшему парню ревности. Только из-за того, что она со своим бывшим, якобы, намучалась. И уже не собирается мучить себя с Алёшей снова.

Хотя, казалось бы, при чём тут ты? Ан, нет! Сиди и расхлёбывай её кармическую кашу прямо из её головы. Пока ты невольно заземляешь на себя все попытки этого «Йорика» компенсироваться и отплатить тебе за всё то зло, что уже успела причинить ей жизнь, изуродовав её восприятие. Только за то, что эта раззява слишком широко «на чужой кусок раззявила свой роток»2 — на слишком крупную дичь! И подавилась, не сумев её проглотить. Так что врачам пришлось из неё эту дичь через пять месяцев буквально вытаскивать. Чтобы она не погибла на социальном дне как мать-одиночка, презирая себя и своё дико орущее чадо на весь этот ставший внезапно несправедливым мир. Только из-за того, что Сиринга столь легкомысленно впала в очарование этим самым миром, вдруг повернувшимся к ней голым за дом, из-за угла выглядывая и корча рожи.

И ладно бы ей попался какой-нибудь, там, сатир. Но играть в свои кармические игры с богатырём не просто легкомысленно, но и — прежде всего — опасно! Ведь такие, как Алёша Попович, могут покончить с тобой одним ударом! Росчерком пера! Убив на месте морально, как и завещал Остап Бендер. В каком-нибудь фельетоне. Банально высмеяв твой мещанский склад ума с меркантильным кладовщиком, доводящим меж запылённых стеллажей уже давно просроченных ценностей до полнейшей фрустрации (подобно сценке на ночном пляже)3. Или — наследственный алкоголизм, публично достающий один за другим твои скелеты из шкафа в пыльном углу души и выставлявший их открыто перед всеми, словно бы на распродажу (подобно «королевской» сценке на Астафьева)4. Но даже — одной небрежно поставленной запятой, как в знаменитой фразе: «Казнить нельзя помиловать»

И Алёша долго раздумывал, всё никак не решаясь поставить в её жизни верную запятую. Но в конце концов милостиво решил не лишать её свободы выбора: «Пусть я останусь в веках как Алёша-милосердный, а не как вульгарный Банан!» — с усмешкой решил он обустроить всё именно таким образом, чтобы Сиринга сама определилась, стоит ли ей жить после того, как все узнают о ней правду из его книги «Сиринга». И если стоит, то…

Но о том, куда она поставила запятую экзистенциального выбора, вы, конечно же, узнаете уже в другой книге. И невольно посочувствовав бедолаге. Решив для себя быть с парнями более осторожной. Особенно с теми, у кого непонятно пока ещё почему, но уже столь завышенная самооценка!

(Смех в зале)

Ведь в жизни мы только и делаем, что гоняем туда-сюда эту запятую, как неприкаянную. Совершая то один, то другой моральный выбор, расцвечивая свой кристально чистый внутренний мир то тёмными, то самыми радужными красками и полутонами. Пытаясь судорожно прояснить для себя одну и ту же, на первый взгляд, ситуацию. Или же, в силу сложившихся обстоятельств, вновь затемняя её для себя и обезличивая. Совершаем эту (бытовую, на первый взгляд) магию! Ни секунды над этим не задумываясь. И чем менеше мы над этим думаем, тем охотнее мы отдаем это на откуп тем, кто делает это вместо нас самих. Лишь недоумевая от того, почему же наш внутренний (а вслед за ним и жизненный) мир внезапно стал столь примитивен и неоправданно жесток? Добровольно поливая цветок своей души ядовито-чёрными красками оценок жизненных ситуаций. В отличии от того фантастически прекрасного и чистого мира, в котором мы все до единого когда-то жили в детстве, с радостью принимая всё как есть. «В котором я уже опять живу, после Пробуждения, — улыбнулся Алёша. — В мире Тотального Принятия. И не просто пассивно жду тут всех желающих, но и, задрав высоко над головой свой хобот, трублю громогласно: «Сбор!»

Настало время пробуждения от спячки:

— Так быть, или уже — не быть? — спрашивал Алёша у Гамлета.

— И если быть, то — с кем?! — подхватывал Банан его инициативу и передавая пас… в неизвестном направлении.

Потому что Творец даже не удостаивал их вниманием. Видя, как Банан, не желая ничего понимать, уже нервничал и метался с членом наперевес, от всей души снова желая стать всадником. Предвкушая в этом нечто романтическое! Как грезил Алёша. Но мир предлагал такой широкий спектр всевозможных антител, что Творец, который в отличии от них всегда уже был — здесь и теперь (как ставшесть), наткнувшись на жилу свободного времени, начал разработку полезных ископаемых из книг. Чтобы стать ещё богаче и конкретней, как и любой интроверт. Лишь сдерживая в себе, с усмешкой, бесконечные порывы и позывы куда-нибудь сорваться. Искоса наблюдая, как Банан метался по полю сублимации, снимая с себя лезвием разума такие душистые пласты воображения, от полиморфных арабесок которого у нормального человека крыша давно бы уже улетела в тёплые края.

Но Банан знал, что у подвижного человека крыша все время ездит туда-сюда. И это единственный способ почувствовать, что она ещё на месте! Потому что Творец, как истинный подвижник, знал гораздо больше и, по счастью, они находились в одном физическом теле. Лишь метафизически дробясь на «святую» троицу: Отца — Творец, Сына — Банана и Святого Духа — Алёшу, пока ещё, правда, и не мечтавшего о святости. Поэтому Банан любил тогда притворяться Творцом, а не этим правильником. Хотя Творец и говорил ему, что это — практически — невозможно. Так как экстраверт-сенсорик Банан не может быть ни интровертом-логиком Творцом, ни экстравертом-этиком Алёшей. Но как вещал Иннокентий Анненский: «Но люблю лишь одно — невозможно».5 А Банан любил падражать, такая у него была работа — наследие чужих престолов.

Глава 2

На день рождения Парвати в гости явилась Гармония. Хрупкая, удивительно красивая богиня с прожигающими всё и вся серо-голубыми глазами. Дочь которой Семела ещё не вполне расцвела, а потому и не явилась на праздник. Как и всякая золушка, ожидая дома «своего часа». Уже устав бить в грязь лицом в обществе по сравнению с красотой лица своей матери.

И не подозревая о том, что Алёша уже настолько сник, что рад был бы и золушке с её избитыми о грязь устами. Сожалея о том, что Семела не явилась на приём, не дав ему и шанса обучить её искусству становления подлинной принцессой — в глазах мужчин. За считанные дни, как и Поликсену.

Ведь Семела была младше Алёши всего на год. То есть её прекрасные уста были уже «вполне готовые для спелого страданья»6, как любил шутить над девушками Иннокентий Анненский, читая вслух им свои прекрасные стихи. Тут же избавляясь от них, как только поклонница начинала претендовать на нечто большее, чем просто вечер поэзии в саду. В своих золотых кольцах и серьгах, призванных компенсировать отсутствие таланта, откровенно напоминая поэту «раззолочённые, но чахлые сады с соблазном пурпура на медленных недугах» — болезненного румянца на щеках, призванного соблазнить поэта, когда очередного «солнца поздний пыл в его коротких дугах» становился уже «невластный вылиться в душистые плоды» немого восхищения.

О, как же была права Ахматова, называя Анненского «отцом русской поэзии серебряного века», которым он становился на несколько долгих дней для любой начинающей поэтессы. Обучая «тех, которые уж лотоса вкусили» буквально парить над его источником вдохновения столь же трепетно, как однажды «мягко плавала пчела»7 той, что стала для нас теперь живым воплощением совершенства! Если верить дочери Цветаевой: «Ахматова — само совершенство! И в этом её предел».

Хотя Алёша ещё до армии проштудировал всё творчество Ахматовой и долго не мог понять: в чем же именно оно заключается? О чём намекала нам, с места событий, дочь её подруги?

Поняв это только после армии. Хотя Поликсена воспринимала обучение прекрасному тогда как данность, пока Алёша читал ей вслух свои стихи, обучая глубокому чувству ритма. И побуждая относится к поэзии со всей душой. Столь же возвышенно, трепетно и нежно, какой была в жизни мужчин сама Ахматова.

Алёша спросил мать:

— Для чего ты пригласила Гармонию?

Но та лишь ответила:

— Что было, то прошло! А мы же, как-никак, работали раньше в одном саду детей. Я — воспитателем, а Гармония — методистом. Но потом судьба разметала нас по Находке. Я развелась с твоим отцом. И теперь бояться нечего!

Но ближе к кульминации празднования его отчим Дакша подвыпил и принялся навыказ ухаживать за приглашенной дамой, чуть ли не разбиваясь прямо за столом в лепешку, предугадывая малейшие желания Гармонии. Прозревая в ней даму своего сердца. То отодвигал ей стул, красноречиво глядя на Гармонию восторженными глазами, то пододвигал обратно. То наливал ей вина, расхваливая при этом его вкусовые качества. Подчеркивая то, что данный сорт винограда рос прямо у него в посёлке. И он с детства всегда любил именно его, различая уже тогда по вкусу от остальных сортов, где бы он его по всему их Краснодарскому краю не встречал, чтобы дарить друзьям. И начинал их сорт за сортом с наслаждением описывать. Поясняя, чем именно белые сорта винограда отличаются по вкусовым нюансам друг от друга. Столь же интеллигентные, как у неё, «пальчиковые» — от более крупных виноградин, как у Парвати, а розовые — от тёмно красных. И всё пытался поцеловать ей руку, ощутив губами сладость её «пальчиков». Описывая ей и те сорта вина, которые ему уже немногим позже, как он подрос, удавалось попробовать. Подробно указывая то, где именно и при каких забавных после этого обстоятельствах. И протягивал ей бокал, держа его в воздухе ровно до тех пор, пока Гармония не брала бокал из его руки. Незаметно её касаясь. Постоянно гоняя Парвати на кухню, чтобы подложить ещё что-нибудь эдакого в тарелку «столь дорогой гостьи!»

Короче, напился, и его понесло. На всех парусах!

А когда Гармония решила уже отчалить, Дакша стал подавать ей верхнюю одежду, держа её лёгкое весеннее пальто одними кончиками пальцев. Рассыпавшись по полу шумным бисером комплиментов. Словно внезапно порванное её резким уходом ожерелье, что он столь тщательно нанизывал, улыбка за улыбкой, на связующую их радужную нить общения, которую она столь вероломно обрывала, убегая от него во тьму. Пеняя на то, что Семела с детства не выносит оставаться одна в тёмных кошмарах ночного города. И всё пытался обуть ей сапоги, чуть не вырвав ей металлическую молнию от излишнего усердия. Всячески выказывая ей своё расположение на диване блаженства расширенными от восторга и собачьей преданности глазами.

Парвати, естественно, рефлекторно и его к Гармонии приревновала, но делала вид, что ничего не происходит. Нельзя же, как люди, проявлять свои эмоции? Тем более — раньше времени.

Как будто бы есть ещё какое-то время, кроме этого. Где муж ей уже открыто изменял — в пространстве возможного.

И Алёша, заметивший это состояние матери и невольно проникшись к ней сочувствием, на следующий день спросил у Дакши:

— Почему ты вчера вёл себя, как свинья?

На что тот с понимающей лукавой усмешкой ответил, что лишь притворялся. Специально делая вид, что пытался соблазнить Гармонию. На глазах у всех!

— Ты разве не понял этого? — в недоумении вскинул он брови. — Как философ, ты просто должен был это сразу же понять!

Отсутствие мозгов Дакша компенсировал стопроцентной памятью и стереотипами поведения, перенятыми у других. Алёша же, пока не поймёт, ничего не мог запомнить. Поэтому просто вынужден был мыслить! И чем глубже, тем лучше. Он себя вёл. А как только снова тупел, превращался в иррационального Банана. Поэтому у него не было выбора, кроме как постоянно наращивать свой потенциал, сидя за книгами. Самыми «мощными» из которых были книги по философии. Читая которые непрерывно пару недель подряд он физически ощущал, как его организм ощутимо меняется в умника — Творца.

— Но — для чего? — не понял Алёша. — Ты ведь заранее знал, что у тебя ничего не выйдет?

— Ты не понимаешь, — усмехнулся Дакша, — этому научил меня мой отец. И признался мне в этом, когда я и сам застал его в подобной же ситуации. Попытавшись пригвоздить его к стене клинком вывода. И он с усмешкой объяснил мне, отводя удар, что этому научил его один немецкий офицер, когда он был в плену во время Второй мировой войны и вынужденно работал на них поваром. Ведь в школах тогда, после Первой и готовясь ко Второй мировой, преподавали немецкий. А он был тогда ещё совсем молодой, почти школьник, и мог легко понимать их запросы. Но немцы постоянно были им недовольны. Ни его кухней, ни тем, как он подносил им еду. Ни тем, как он их обслуживал, подавая столовые приборы. Ни тем, как он убирал после них со стола. Как ни старался. И поначалу отец воспринимал это как чванливость захватчиков, относившихся к своим рабам свысока. Но постепенно он вошёл к ним в доверие и стал замечать, что офицеры воспринимают его уже, как своего. Но как только дело касалось его работы, они тут же меняли свой тон и отношение. И отец не мог понять, в чем причина: « Может быть, я вас чем-то обидел?» Но как только заканчивался прием пищи, взаимоотношения восстанавливались. Тут же! И он терялся в догадках. И однажды, после какого-то банкета, когда все гости уже ушли, один офицер выпил так много, что разоткровенничался и объяснил отцу, убиравшему со стола: «Нужно постоянно делать вид, что ты всё время чем-то недоволен: ни внешним видом своей супруги, ни той пищей, которую она тебе готовит, как бы тебя ни подмывало ей в этом признаться и рассыпаться в комплиментах и благодарностях. Но постоянно над ней подтрунивать! Заставляя её как можно чаще тебя ко всем ревновать. Чтобы жена осознавала, что она ещё далеко не фрейлина — её же собственного величества! Иначе она тут же перестанет для тебя стараться. Типа, покорила тебя. И лапки свесит. Да ещё и начнёт относиться к тебе свысока и станет позорить перед подругами! Тут уж, хочешь-не-хочешь, но надо выбирать, кто из вас главный: либо ты, либо она. Но лучше уж это будешь ты! Тем более что ты тут за всё это платишь. Так почему бы и нет? И нужно не просто считать себя главным, но постоянно ей это демонстрировать. Хочешь ты этого или нет. Чтобы она постоянно доказывала тебе, что ты неправ! Но уже не словами, ведь говорить может каждый, а конкретными делами и благородными поступками. Как и подобает истинной фрейлине её императорского величества! И тогда и ты, хочется тебе того или нет, должен будешь ей соответствовать. И постоянно держать себя в узде! Чтобы не дать ей даже малейшего повода тут же втоптать тебя в грязь — твоих проступков! Вот поэтому-то и к тебе у нас подобное же отношение. Ничего не поделаешь, сила привычки. И я хочу, чтобы ты не принимал это на свой счёт. Мы и друг друга так тираним. Но только — в рабочей обстановке. Для пользы дела. И все это прекрасно понимают. И ведут себя соответственно. Их статусу. А вечером мы снова — закадычные друзья! Только поэтому Германии и удалось победить эти мягкотелые народы, что они, в отличии от нас, не понимают самой сути социальных взаимодействий, которую открыл для нас ни кто иной, как гениальнейший социолог всех времен и народов Макс Вебер! Благодаря которому можно превратить любого шалопая, даже такого как ты, в истинного арийца! Лучше уж погибнуть на полях сражений, чем под каблуком у своей жены! Поэтому мы и переносим сражение прямо на кухню! Даже в спальне не давая себе расслабиться и потерять лицо! Ты всё понял?!» И отец всё понял. И по окончании войны вернулся домой и постоянно сражался с моей матерью. А теперь я — с твоей.