Книга Жизни. Как обрести святость

А когда у соседки начал заплетаться язык, они стали с ней заигрывать. И так дико её возбудили, что им удалось постепенно, пока одна из них её ласкала, засунуть ей одну из выпитых ими бутылок. Лаская пальцами её источник нежности, пока та на всех парусах куда-то плыла и плыла, подхваченная горячим ветром нежданного от них счастья.

И неожиданно резко её разбить другой бутылкой, чтобы та не смогла её вытащить. И ударить по лицу кулаком.

Заставив соседку вздрогнуть и внутренне сократиться, вскрикнув от боли. Не понимая: «Куда я попала?»

С каждым ударом по лицу напоминая соседке:

— Такими словами нельзя бросаться! — удар Сфено.

— Особенно — в наш адрес! — удар Медузы.

— За «базар» надо отвечать! — удар Сфено.

— По полной! — удар.

— Ты всё поняла? — удар.

— Да-а…

Удар! Удар! Удар!

Заставляя соскдку понимать их слова всё глубже и глубже. Пока они мучительно долго и досконально доказывали ей, истекающей кровью, что слова не должны расходиться с делом! Закрепляя каждый аргумент очередным ударом по лицу. Заставляя внутренне сокращаться. Пока морально её окончательно ни раздавили. Заставив полностью согласиться с тем, что это сугубо её вина.

— Повтори! — удар.

— Моя… — еле шевеля губами.

— Не слышу! — удар.

— Моя! — утопая в слезах.

Затем помогли избавиться от бутылки, умыли и отправили восвояси.

— А потом соседка «сняла побои» и пошла писать на нас заявление в полицию! — решила «добить» его Сфено. — За свой же косяк! Прикинь? И нам впаяли по целых два года! По её вине.

Алёша внутренне содрогнулся от пережитого ужаса и лишь заметил:

— Тебе ещё повезло, что ни я тогда был вашим судьей, а та карга. Иначе вы у меня вообще никогда не вышли бы!

И со вздохом понял, что судьей с такими демонессами быть совсем не просто. В этом Аду. И он, пожалуй, уже не смог бы им быть. Слишком уж он стал чувствительным. С тех пор. Хотя, возможно, с годами «и это пройдёт».

Сфено отшатнулась, в недоумении на него посмотрела и спросила:

— И что, я должна была спустить ей с рук это публичное оскорбление? Она же меня опозорила. Перед всеми!

— Ну, не издеваться же над ней. А тем более — так!

— И что же я должна была, по твоему, делать? — встала она в позу. Ощетинившись, словно кошка. — Я-то была тогда одна, а она — с подругами.

— Ну, оскорбила бы её в ответ при всех. Ну, или… по морде б дала. Да и делов-то. Пусть бы все её подруги убедились в том, что ты реально крутая!

— Нет, — твердо сказала Сфено. — Я никому не позволю так себя оскорблять. Даже тебе!

Не желая признаваться в том, что она тогда просто «съехала» перед басотой соседки, реально почувствовав себя лошицей. За что, каждый день это в диалогах с Медузой себе накручивая, через месяц и отыгралась. Со всеми «накрутками». На изначальный ценник попранных соседкой ценностей.

В отличии от Пенфея, который предпочитал взрываться тут же, без всех этих накруток, сводящих нас с ума.

На что Алёша лишь в недоумении покачал головой:

— Люди постоянно пытаются найти виноватых. Но вина вообще не важна! Само наличие конфликтной ситуации призвано показать тебе только твою проблему. Орудие возмездия, через которую бытие тебе это показывает, не так важно. Вместо него придёт другое. Необходимо устранить причину. Только тогда следствие станет невозможным. В любой ситуации виноваты оба. Бьют — устранись из негативной среды. Или исправься и стань сильнее! У тебя всегда есть выбор. Но все ноют и ищут виноватых. Так легче. Стать нытиком. И попасть в ад. Домашний самодельный ад, который всегда с тобой — твоё же несчастное сознание. Внешний Ад — лишь следствие. Чтобы тебе это наглядно показать.

— Пусть и — в конце жизни, — усмехнулась Сфено. — Если до тебя это так и не дошло!

Так ничего, по сути, и не поняв. Что она уже в Аду. Снова пережив в этой своей реальности на собственной шкуре то, за что её на эту планету-тюрьму и сослали с планеты Высшего типа. Но уже — с другой героиней её исторических событий. Ведь история каждого действительно ходит у нас по кругу — со всё новыми актёрами, которые в силу их низкой кармы уже вполне заслужили то, чтобы быть у нас на вторых ролях в пьесе, в которой мы каждую жизнь снова и снова тут играем. Наивно думая, что мы тут живём в первый и последний раз! Вытаращив глаза на этот «дивный новый мир!» Якобы. А на самом деле — гоняя по кругу одну и ту же Сказку про белого бычка. Какими мы, в силу духовной Слепоты, самим себе тут кажемся. Но так никакого Урока для себя из этого и не сумев вынести.

Как Сфено, которая каждую жизнь решала тут, что во всем виновата её (очередная) соседка, а не она сама.

Как и то, насколько жёсткую пародию на знаменитую «Битву в кальсонах» они устроили. Как любил шутить Хапер после «Битвы» с Шотландкой. И не подозревая о том, какую «свинью» контекста Сфено и Медуза им подсунут.

Хапер, как и Алёша, смотрел на мир как Художник. Но и он даже не улыбнулся, когда Алёша во время очередного литературника ему об этом рассказал. Не желая подтягиваться до их уровня. Даже — в мыслях! Оставив Алёшу самого всё это тут описывать.

А когда через пару дней, когда они вышли подышать весенним воздухом, Сфено снова, заручившись его полной поддержкой подруку, совершенно искренне и очень трогательно поведала Алёше ещё и о том, как она долго-долго плакала в свою подушку, буквально давясь по ночам слезами, чтобы этого никто в монастыре не слышал, и никого из карамелек не хотела даже видеть, когда через полтора года отсидки ей так и не удалось выйти раньше срока по условно-досрочному освобождению, вслед за Медузой, снова и снова вспоминая о том, как её «зарубили» на комиссии эти жестокие тётки, и она прямо перед ними тут же разрыдалась, упав на колени, всё ещё умоляя их её простить…

В Алёше вскипел Банан. Но лишь усмехнулся ей в лицо:

— Да какая тебе нах… условка? — ударил он её матом, как в пионерлагере — подушкой.

Чем поверг Сфено в глубокий шок. Резко став для неё Плохим. А она для себя — Хоро-о-шей.

— Сухой чурбан! — лишь ответила Сфено, резко насупившись. Навсегда отбросив его от сердца!

Почти на сутки.

Ну, и… пару дней после этого даже не пыталась с ним заигрывать. Ни то что — спать. Куда ж без этого. Не могла же она позволить так себя оскорбить? Даже — ему!

Глава 9

Сфено так и не поняла, кем она снова явилась в жизнь Алёши. Она явилась на крик отчаяния и разочарования в жизни! Ибо он спросил…

Нет, Алёша искренне вопрошал Сирингу, когда они в снегопад решили посидеть на качелях во дворе её дома (с бутылкой ликёра в руках, перед тем как идти к соседям) и обо всём поговорить:

— Ведь мы никогда теперь не расстанемся? Обещай! Чего бы ни случилось! Чего бы ты обо мне ни подумала. Даже — случайно.

И Сиринга с улыбкой ответила:

— Ну, конечно же нет, глупенький. Теперь я с тобой навсегда!

И она… Она солгала. Глаза в глаза. Ей просто не хотелось ему отказывать. Да и не могла она. Таков сценарий всех взаимоотношений влюбленных в начальный период. Тем более что он откровенно добавил тогда:

— Потому что иначе… я уже просто не смогу без тебя жить!

Ведь Алёша тогда всё ещё верил наивно в произносимые всеми вокруг слова, недопонимая их конкретного смысла. Что слово «всегда», например, есть ни что иное как неопределенный период длительности с установкой на непрерывность. То есть то, что в любой момент может неожиданно, вдруг, прерваться и исчезнуть практически без следа. Если изменится установка. Как, например, её установка на брак с ним. Изменив его реальность до неузнаваемости! Перекрутив его, как кусок социального мяса, через мясорубку последовавших вслед за этим событий.

Видимо, ей понравилось быть Мечтой. Да, соблазн велик. И как типичная Ева, Сиринга повелась, вкусилась в плод мечты и… Родила Сфено.

О чем та впоследствии постепенно догадалась. И потихонечку, день за днем, стала выжигать свою любовь, как сводят татуировку. Кислотой страданий.

Не понимая, что Алёша в глубине души всегда оставался панком. Помогавшим ему адаптироваться к грубости и неказистости современных обитателей его социального мира — типичных полуживотных. Так сказать, слететь на землю. Став циничным Бананом.

Где оказия с Сирингой явилась ему лишь наглядной иллюстрацией о тщете потуг в сферу бренных благ. И красоте иллюзий по этой части. И он, как поборник прекрасного, с удовольствием поиграл «в счастье». И как только был изгнан из этого «рая», вернулся к потреблению мяса.

Чему его новое (хорошо забытое) мясо было только радо!

Очевидно, в задачу Высших Сил вовсе не входило сделать его счастливым. «Довольным бюргером», которых так презирал Ницше.

Как и в задачу Низших. Которые хотели, отлучив его от Сиринги, заставить думать. Что он сделал что-то неправильно, не то. Не так. И попытался всё исправить, включив мозги. Найдя себе для этого другую натурщицу.

Точнее — подопытного. Справедливо полагая уже, что на таких антисоциальных элементах, как Сфено и Медуза, вполне допустимо проводить любые социальные опыты.

Тем более что в конце их совместной со Сфено сказки Алёша действительно хотел сделать и её и себя по-настоящему счастливыми!

По-настоящему. То есть — опытным путем. А не тупо мечтая об этом, заводя семью, как все обыватели.

На самом же деле выйдя из одной кабинки в «чёртовом колесе» сансары и тут же войдя в следующую. И так далее и тому подобное. Как делают все. По нисходящей. Пытаясь снова подняться, проникнув в зону её «объективной искренности»*, вверх, замирая от восторга. И любуясь вокруг на такие необычайные с этой «высоты» окрестности.

Как он делал это ещё в детстве, когда реальное «Чёртово колесо», установленное на вершине одного из столь многочисленных в их городке холмов ещё работало в «Парке отдыха». Спускающегося всевозможными качелями и детскими площадками по пологой низине этого холма.

Не понимая ещё, что все девушки, по сути, одинаковы. Как и качели. И лишь пытаются вскружить тебе голову. И в этом опьянении от гормонального восторга собой заставить немного по-другому смотреть на мир. Посредственностей и идиотов. И чем чаще ты с ними зависаешь, мысленно поджимая ноги, как бы отрывая себя от земли, тем быстрее проходит восторг от взаимодействия. Пока ты окончательно к этому ни привыкнешь. И уже даже с Королевами лишь продолжаешь устало шлепать босыми ступнями по земле-матушке. Едва касаясь реальности.

А не использовать разрыв сурового полотна души на кресте внезапно отвергнутой любви для того, чтобы заставить себя и вовсе отказаться от мира и продолжить трансформацию. Которая самопроизвольно в нём запустилась от любви к Сиринге. И лишь продолжилась — после их разрыва.

Но Алёша не понимал, о чём это они, эти Высшие, о которых он мало ещё что знал. А поэтому и предпочёл метнуться из одной крайности — в другую. Чему другая была только рада! Распахнуть свои объятия.

Никак не желая понимать, что его Сказка вовсе не о том. И не о той. И не об этой. А о той, что всегда была внутри него, являясь истинной причиной сказочности его восприятия. Что его изящная графиня, о которой пытался донести ему ещё Н. Гумилев11, «та, чьи взоры непреклонны», его Изольда (Изо льда), всегда была в нём самом. Отражение которой он и пытался отыскать в глазах других, наивно ища её повсюду вовне. Как и герой стихотворения этого великого поэта, так и не сумевший понять, что богиня, перед которой он держал ответ, всегда уже была у него внутри, его анима. Которой он и должен был хранить верность, по замыслу поэта. После того, как до него самого это наконец-то дошло. И строго вышло к нам навстречу с немым укором каждому читателю через его божественные строки.

Алёша ощущал внутри себя эти слабые шевеления, но за отсутствием компетентной информации по этому вопросу трактовал это в духе Юнга: как бессознательную жажду обрести семью. Ну, или хотя бы — девушку. Ошибочно воспринимая эти проявления сверхсознательного, как отголоски инстинкта размножения — бессознательного. Ведь он наивно полагал тогда, что тело — это лишь мыслящий кусок мяса, как научил его Декарт. И наивно пытался расширить его возможности, превращая себя со Сфено в универсальную машину страсти.

Ну, а то, что на Луне сидели какие-то чудаки, как и то, что именно в полнолуние архидемоны — хозяева этой планеты — усиливали какое-то деструктивное излучение, дабы людям была дана возможность отдыхать от своей рациональности, на некоторое время впадая в лёгкое неистовство и иллюзорность (что отражалось ещё с древнейших времён как противостояние культа Аполлона и его антипода Дионисия), так об этом уже давным-давно и без затей ему поведал ещё Булгаков в своем «Мастер и Маргарите», описав весьма скромный образ жизни будущей цивилизации в негативном ключе для большей привлекательности таких наивно-демонических, деструктивных по сути своей созданий, как все населяющие данную планету люди. И Алёша очень часто замечал на себе это излучение. И улыбался. Что отчасти находил даже полезным для тренировок — тренажёром для закалки духа.

И вполне понятно зачем. И даже — почему. Ведь только так можно сбить с пути истинного духовно стойкие натуры. Одной из которых был, к примеру, тот же Гоголь, ни в какую не желавший даже дружить с девицами. Ни то что — размножаться! Подробно ознакомив своих читателей в научно-фантастическом рассказе «Вий» с тем, как женщины самым отталкивающим образом «ездят» на мужчинах, причем не только у него в рассказе, но и (взлетая над местом действия в первой сцене) по всему белу свету! И с тем, какой участи — по его мнению — они за это заслуживают, когда садятся «на посадку». Ему на шею. Внушая мужикам свои отвратительные (главного героя) иллюзии!

Чтобы даже такие, как Гоголь, сами того не понимая зачем, оставили ещё и материальный след на этой планете. Чтобы генофонд её жителей состоял уже не только из приплюснутых к земле коренастых Собакевичей, ленивых Обломовых и недоверчивых Базаровых, но ещё и — из небожителей. Пусть даже и — хаотично с ними. То есть — со спешно выбранными для этих целей случайно подвернувшихся, под горячую «руку», изнывающих от скуки девиц. Поразив их воображение. А затем и — самих девиц. Непонятно для самих творцов новой жизни совершенно уже неконтролируемым напором своего — внезапно возбужденного — к ним интереса!

Поняв и то, что «голодные духи» являются к людям во сне в виде соблазнительных девиц, подстрекая их на сексуальные переживания, пока те во сне не могут критически оценить данную ситуацию и развеять внушения, увидев, что это за метровый таракан или уродец — на самом деле мужского пола — тут пытается десублимировать их энергию в похоть и напрямую поглотить, впитывая её, как губка: есть поборники «лунного культа». Действуя подобно луне, поглощая для того чтобы «сиять» его энергию («солнца»). Образно выражаясь, «слетают с луны». То есть охотятся на «мясо», пока планету освещает луна, а не солнце. Выпивают твою «кровь». Под которой ещё у древних метафизиков подразумевалось ни что иное, как квинтэссенция самой жизни. А по-нашему — психическая энергия организма. Проведя прямую взаимосвязь между обладанием тобой энергии духа, что появляется в нас посредством сублимации, укрепления силы воли, усиления мыслительной активности или ещё как одному (или другому) богу известно и своей высшей сущностью. Проявляющейся в тебе только в том случае, если трансформированной энергии для её проявления в твоей повседневной жизни уже вполне достаточно.

Почему обыватели и не замечают в себе никаких возвышенных проявлений, что вынужденно своей нищетой духовной «молотят на холостых». Работая на грязном мазуте. А не на чистейшем высокооктановом топливе! Не пропуская каждый день свой «мазут» через сепаратор: духовного культуризма, самонаблюдения, сублимации или той же вечерней рефлексии, подводя итоги дня.

Глава 10

Постепенно Сфено так привыкла к его присутствию в кресле у окна с книгой, что почему-то решила для себя, что теперь-то уж точно он от неё уже никуда не денется. И принялась его легонько «покусывать», то и дело указывая ему на его же ошибки.

Алёша нашел это не только весьма забавным, но и весьма странным. А потому и стал смотреть на это её поведение глазами Странника. Который задержался тут, на аэродроме, для дозаправки. Из-за непогоды. У него в душе. И он только из-за этого пока (но только — пока) не мог взлететь. Но, впрочем, уже готовый сорваться куда глаза глядят, чтобы пока что побродить и понаблюдать окрестности. Окрестив её этим Взглядом.

Но и эти «Странные мгновения» её не успокаивали. Ведь Алёша не вставал в позу и не уходил от неё каждый раз, давая Сфено возможность и время пожалеть о случившемся. И заставить её действительно тебя ценить. Невольно сравнивая тебя — в неожиданной тишине — с другими. Которые не шли с тобой ни в какое сравнение.

Ведь только убегая от кого-то, ты не только привлекаешь к себе его повышенное внимание, но и, таким образом, рефлекторно заставляешь его тебя догонять. Это инстинкт охотника. Превращая отношения в некую игру: пятнашки. В которые твоя половинка будет играть тем охотнее, чем меньше она этого осознает. Что для тебя это лишь социальная игра. А не её джунгли. Даже если для тебя это пока ещё так и есть на самом деле. Хотя ты уже неплохо разбираешься в инженерной психологии и социологии. Но не стоит себя выдавать. Иначе она престанет воспринимать тебя всерьез. И охотно тебя отпустит. В небо твоей завышенной самооценки. Чтобы запинать тебя, как только ты устанешь «парить в облаках» и снова спустишься на грешную землю. К своей грешнице. Терпеливо ожидавшей тебя внизу.

И через пару дней Сфено, осознавая, что для неё это палка о двух концах (Бодром и Угрюмом), и ещё неизвестно, какой из них окажется получше, собравшись с силами снова шла в атаку.

Алёша, естественно, со всем соглашался, но все равно пытался её образумить. Уже терпеливо объясняя ей, когда заканчивалась вторая кассета и Сфено не знала во время секса чем себя занять, не давая ей разговором улизнуть из под его возбуждённого интереса раньше времени:

— Проблема бытовых трений не в разумности или же, наоборот, необоснованности предъявляемых друг другу требований и указаний на конкретные недостатки и недочеты. А в том, что ты уже наказываешь и меня и саму себя, отравляя и меня и свою психику тем негативом, который ты невольно испытываешь. Замечая то, что я делаю что-то совсем не так, как по твоему убеждению более рационально. И в общении со мной невольно усиливаешь это свое недоумение до невиданных размеров. Для того чтобы тебе было легче до меня это донести, сломив мою оборону. Тебе самой разве не неприятно это делать? Лишь ещё больше негодуя, если я пытаюсь уйти от ответственности. Не придавая данному событию особого значения. Переводя нравоучение в конфликт. Что, безусловно, в силу разности мировоззрений и сложившихся у нас привычных отношений к вещам и способам их эксплуатации практически неизбежно. Пока мы либо не притрёмся друг к другу, либо, если мы и без того друг друга уже не особо-то и ценим, в один прекрасный (уже потом) для нас обоих момент, не поссоримся окончательно.

— Так и как же нам этого избежать? — спрасила Сфено, подталкивая его снизу к ответу. Понимая из его слов, что Алёша её, честно говоря, уже не особо-то и ценит. И может использовать её придирки для того чтобы в любой момент обострить их отношения и свалить.

— А как ещё, как не подшучивая? — усмехнулся Алёша, подавая ей положительный пример. — Чтобы это и быстрее и легче до меня дошло.

— Ну, а если мне уже не до шуток?

— Так в том-то и дело, что ты должна научиться отстраняться от ситуации. И использовать гиперболу не в бытовых, а в сугубо художественных целях. Рассматривая ситуацию как бы сверху, столь же отстранённо и равнодушно. Где сама возникшая ситуация — лишь повод для проявления твоего остроумия и литературного таланта. Давя на меня не силой своего характера или негативной реакцией на мою ошибку, а силой художественного образа, втиснутого в шутку. Которая проникает прямо в подсознание! Заставляя меня изнутри самого же себя изменять свое поведение. Минуя внешние раздражители в виде гнева или страха получить по заднице! Именно это и преобразует рассудок в разум. Самым чудесным образом трансформируя жизненный опыт, получаемый нами от словесных битв, в мышление. Ведь ты, изначально, пытаешься открыть мне глаза на мою же ошибку. Не так ли? А не добиваешься того, чтобы я их закрыл и резко от тебя отвернулся. На прощанье вслепую треснув тебе по шее!

— И что, — растерялась Сфено, замерев под ним, — ты сможешь меня ударить?

— Я? — удивился Алёша. — За кого ты меня держишь? Ты забыла, что я истинный джентльмен? Это будет зависеть уже не от меня, а от твоей настойчивости! — усмехнулся он, потрясая кулаком, как отчим. Для наглядности.

Сфено, естественно, соглашалась с ним. Чтобы даже случайно не получить по шее. И на некоторое время успокоилась.

Но буквально через пару дней всё повторялось снова. Ведь реагировать уже привычным образом на чужие недочеты и промахи всегда намного проще, чем напрягать свой мозг и что-то там такое, эдакое, выдумывать. Что может и не сработать. Особенно, если ты не особо-то и умна.

И эта вот её нивкакуйная невлияемость и обрекла его на пуск хода эксперимента не по той мягкой суглинистой дорожке, что выстелил для неё Алёша. И которая, как выяснилось, оказалась не жизнеспособна, залежавшись в сфере идеалов, и потому потерпела фиаско. А по более ухабистому торному пути — методом «от противного», перейдя под патронаж Творца. На котором уже невозможно было вскрывать залежей идеальных форм. «Противное» путешествие по которому не сулило Банану ничего хорошего. И как подковы, теряло свои кавычки.

Но работа есть работа. И Банана просили помолчать.

Сфено только молча, открыв рот, удивлялась, когда Алёша начал говорить ей после этого, что любить её для него работа. Он отвечал её немому удивлению на языке глухонемых: «Я не люблю тебя непроизвольно, как все влюблённые. И поэтому мне приходится это исполнять, как некий магический ритуал, вызывая дух любви изнутри нас самих в наши взаимоотношения». И потому, сколько бы она его не спрашивала, ей так и не удавалось разгадать его колдовские пассы.

В «волшебный» язык которых весело посвящал Алёшу во время работы грузчиком его напарник Орест, периодически ругаясь жестами. Дабы не сдерживаться (создавая «внутренний конфликт»), но и во весь голос не орать на начальство, которое могло его за это наказать рублём. С самого своего рождения вынужденно проживавший в доме, специально выделенном в советское время для глухонемых. К радости матери родившись вполне нормальным. В отличии от брата. Что пошёл в отца и забрёл в глухой типик. С которыми Орест просто вынужден был общаться. А если не сразу понимал, то — получать по шее. Как и со всеми другими детьми. Большая часть которых во дворе отчаянно жестикулировала. В том числе и — по его телу. Постепенно дав ему понять, что самый лучший язык общения с людьми, моментально устраняющий любые недопонимания, это рукопашный бой. Или вы думаете, почему именно мастера кунг-фу постепенно становятся ещё и духовными Мастерами? Обретая гармонию. Именно потому, что их уже никто не сможет побить, всколыхнув механизмы глубинного самоугнетения и прочие комплексы неполноценности, которые европейцы вынуждены глушить таблетками. Не решаясь записаться в спортзал. И «порвать» там всех! Колотя спортивную грушу.

И просыпаясь, даже не открывая окон, Орест сквозь стёкла сразу же понимал то, о чём там соседские дети «дерут горло». За пару минут отрешённого ещё флегматичного созерцания вводя его в курс дворовых событий. И имея уже что им сказать, распахивал окна. Своей души!

Вполне естественно, Творец не хотел, чтобы Сфено даже догадывалась о том, что помогает ему своим несносным поведением писать книгу. Всё сильнее надавливая не на него, а, в итоге, лишь — грифелем на страницы. Его текста. Ведь для Творца (да и для Алёши, поскольку она всё ещё не являлась элементом прекрасного) Сфено могла быть нужна только для этого. А Банан тогда толком-то не имел ещё голоса и нередко фальшивил, пытаясь вытянуть с ней ту или иную октаву постельного гимна. До конца второй кассеты.