Книга Жизни. Как обрести святость

— Чтобы не получилось, как у меня с Сирингой, — вздохнул Алёша, вспомнив, как та перед соседкой открыто, скорчив нос, называла его говняшкой.

— И вчера я делал вид, что меня понесло, именно для того, чтобы Парвати начала меня ревновать. И снова начала за меня цепляться, не желая упустить такой «брильянт», — усмехнулся Дакша.

— То есть, набивал ценник? — усмехнулся Алёша. Давно уже поняв, что у его отчима был ярко выраженный психотип «Праведника». То есть услужливость была у него «в крови». И он просто использовал эту черту своего характера в конструктивных целях. Не вызывая особых подозрений.

— Конечно! А как же ещё мне стать для неё «брильянтом»? Реально начать ей изменять что ли? Это не только глупо, но и приведёт лишь к распаду семьи. А так и дело в шляпе и ни какого риска!

— Ведь всё познается в сравнении!

— Я просто не мог упустить шанс так просто и легко подзаработать пару нашивок на китель своего имиджа. Тем более зная уже ту самую историю между этой богиней и твоим отцом. И предугадывая вероятную реакцию твоей матери. Я просто оживил в ней ту самую ревность, от которой она тогда так страдала. Узнав о том, что Шива с ней переспал. Поэтому-то я тебе и говорил тогда, когда ты ластился к Сиринге, что ты неправильно себя ведёшь и только расслабляешь её. Но ты же думал, что ты самый умный и не стал меня даже слушать. И посмотри, чего ты добился? Никогда никому не признавайся в том, что ты её любишь! Если не хочешь потерять. Ведь она тут же начнёт вытирать об тебя ноги. И пилить мозги. А не бегать перед тобой на цырлах, как передо мной — твоя мать. Всячески пытаясь мне угодить. И если и бурча на меня, то только в общении с тобой или ещё с кем-то. И то — втихаря и закрыв дверь на кухню. И тогда, когда тебе было лет шестнадцать, и ты пытался за неё заступиться, так что мы чуть ни подрались, я всего лишь вправлял ей мозги на место. И ни за что бы не позволил себе её ударить! Хотя и делал вид, что всё именно к этому и идет. Но только для того, чтобы она понимала всю важность ситуации, которую мы тогда разбирали. И со мной соглашалась. А иначе! — с усмешкой погрозил он кулаком. — И теперь ты снова купился на мою игру!

— Мне просто стало жалко тогда свою мать, — признался Алёша. — Потому что я видел тогда только её реакцию. И захотел защитить. Ведь я тогда уже года два качался, а потом около года ходил на «Тхэквондо». Именно это и помогало мне тогда автоматически отбивать твои удары.

— Пойми, я всего лишь выполняю директивы моего отца. Это работало при взаимодействии моего отца с моей матерью. Работало с женой того офицера. И не менее эффективно срабатывает и с Парвати.

— «Чем меньше женщину мы любим?» — усмехнулся Алёша, цитируя строку из романа «Евгений Онегин» Пушкина.

— «Тем больше нравимся мы ей!» — закончил за него с улыбкой Дакша. — Вот видишь, даже поэт это понимал. Это опыт поколений! И пора бы уже и тебе это освоить.

Но у Алексея был психотип «Рубахи-парня», то есть он всегда действовал в открытую, искренне считая любые манипуляции в отношениях совершенно неприемлемыми. И просто не понимал уже, как ему и дальше двигаться в этот паучий мир.

— Придётся! Иначе ты и дальше так и будешь мамсиком. Рано или поздно ты и сам всё это поймешь. Но, боюсь, будет уже слишком поздно, — усмехнулся Дакша. — Ты будешь уже старый, нищий и никому не нужный. Поэтому пора уже вырасти и играть, как взрослые.

— Либо бросить уже эти «ролевые игры» и навсегда уйти от мира, — вздохнул Алёша.

— Так что выкинь из головы эти производные матриархата, найди себе нормальную бабу и — дерзай!

И Алёша вспомнил, как лет десять назад они на «Чезэте» отчима часа полтора или даже два от его поселка Школьный ехали в сторону какой-то большой деревни, где жили ни то Пельмени, ни то Вареники, «на лиманы, — как восхищенно сказал Дакша, — рыбачить». Но оказались почему-то на каналах мелиорации прямо посреди полей, куда выпускали карасей, чтобы каналы не зарастали тиной. И когда он уже устал гонять по этой канал-изации рыбок, то подобрал с земли какую-то доску, чтобы присесть на биваке. Но под ней неожиданно оказалась свернувшаяся спиралью гадюка. И он в ужасе отбросил доску и убежал. С тех пор присаживаясь лишь на корточки. И долго ещё дома за столом удивлялся тому, как долго они кружили по полям и весям, двигаясь обратно, сворачивая то туда, то сюда, то почему-то поворачивали обратно и снова: туда-сюда. И он даже решил было, что они никогда оттуда уже не выберутся. На что Дакша гордо ответил, отставив вилку: «Я если побываю где угодно хотя бы один раз, то уже ни за что дорогу не забываю!» И Алешка смотрел тогда на широкий высокий лоб Дакши и почти прощал ему то, как тот ещё пару лет назад, желая доказать Алёшке, что ни его медведь Топтыгин, ни его собака Тотошка не являются одушевлёнными существами. И периодически хватал то одного, то другого их них за уши. С наглой ухмылкой циника уверяя Алёшку: «Им совсем не больно! Ведь они же не настоящие!» И звонко щёлкал одного из них по чёрному пластмастиковому носу. Лишь заставляя восьмилетнего Алёшку истерить и плакать. И кричать: «Они живы, живы!» Как и любое существо, которое для тебя живее всех живых, пока ты его любишь. И тут же умирает для тебя, как только ты его предашь. И этим навсегда обрываешь связующую вас серебристую нить любви. Подобно тому как и он сам, пусть — по глупости, оборвал связывающую их с Сирингой нить любви. Конечно же, будь он тогда лет на десять старше, Алёша, как и в армии, просто запустил бы в лицо отчима табуреткой. Пусть и маленькой, которой он нечаянно разбил в тринадцать лет хрустальную люстру. В шутку замахнувшись ею на мать, когда та в последний раз попыталась, по привычке, избить его ремнём. Испугавшись и сам тому, насколько он стал высоким. Но — тогда? Он просто подбегал к отчиму и пытался хоть как-то допрыгнуть до мягкой игрушки в его руке, которую тот с радостным криком подымал ещё выше и получал за это кулачком по животу. И тут же начинал на Алёшу гневно кричать. А затем и пытался «выписать» ему ремня. Начиная поиски «лекарства», которое Алёшка уже давно спрятал под диван. За попытку отобрать и защитить свои любимые игрушки! С которыми Алёшка спал на своём раскладном кресле в углу их коммуналки, положив справа и слева от себя, чтобы не стукаться во сне головой о его деревянные ручки. Лишь ещё больше потешаясь над наивной верой Алёшки в одухотворение материальных предметов и прочий акмеизм. Не понимая как, вообще, можно любить игрушки? Да точно также, как и ты любил свой «Чэзэт»! Которым ты так гордился! Красноречиво убеждая Алёшку своими насмешками в том, что он не только полный идиот по сравнению с его родным отцом, которому, придя из рейса и обнаружив у них дома тупого к чувствам деревенщину, пришлось их навсегда покинуть, но ещё и — конченный урод! После этого так и оставшись для него «дядей». Несмотря на все попытки матери уговорить Алёшку называть его «отцом». Лишь заставляя, с годами, всё глубже убеждаться в том, что у него, как и у Христа, есть только один отец — небесный.

Что и заставило Христа точно также отречься от своего отчима. И после неудачной попытки его женить, навсегда уйти от них. В религию.

Алёша и теперь был всё также очень и очень расстроен. Не меньше Христа. Ведь сценарий у всех Творцов всегда был один и тот же. Но нравы были уже не те. А потому решение этого вопроса уже не могло быть принято так же просто и плоско. Как мы привыкли наблюдать это за собой в двумерной социальной реальности, разбивающей нашу натуру на: я-для-себя и я-для-других. И просто не мог уже уйти в двумерную плоскость веры.

Хотя бы потому, что его туда теперь никто и не звал. Мир усложнился. После введения Времени планета перестала быть плоской — площадью. Площадкой для его детских игр в бога. И приобрела объем, форму шара, расселив человечество по всей планете. Расстройство, как и положено «тревожности» экзистенциалистов, пробуждало в Алёше трехмерное измерение своих глубин, трансцендентное его обычному самосознанию. Ибо соблюдение обычаев о’бычит. Тогда как расс-тройство, напротив, обладало способностью экстра-полировать филигранность его гения.

— Ну, что ты всюду суёшь свой нос, — корил Банан Творца. — Ты разве не понял ещё, что менады тебя боятся? Они думают, что раз ты такой умный, да бойкий проныра, то таких, как они, у тебя валом. Ты разве не понял ещё, недоумок, что они любят меня и только меня, обычного сатира. Каких навалом. А ты их от меня только отпугиваешь?

— По крайней мере, я поступил честно, — возразил Алёша.

— Да и — целесообразно! — подхватил Творец.

— Да кому нужны ваши оправдания?! — взметнулся Банан. — Вы хоть понимаете, что вы со мной наделали, недоумки?

— Я бы посмотрел, в какой бы ты попал переплёт, — усмехнулся Творец, — если бы действительно стал героем этого средневекового романа.

— А зачем тогда нужен такой умник, как ты?

— Как раз чтобы блестяще разрывать подобные переплёты! — заявил Творец с пряной понюшкой торжества. — В которые твои избранницы вечно пытаются заплести твою и без того заплетающуюся натуру. И как венок из цветов романтичных ожиданий торжественно водружают тебе на голову. Пользуясь наивной верой Алёши во всё, чего бы они ему ни наобещали. Пытаясь влезть вам на шею.

— Совсем уже обленился, животное, — возмещался Банан.

— Животное как раз ты! — усмехнулся в ответ Творец. — Притом — ездовое.

— Так воздайте животному животное!

— Сиринга была так мила! — закатил Алёша глаза к небу.

— А ты нас её лишил!

— Я? — опешил Творец от такой наглости. — Это был как раз ты! Но ты этого не замечаешь только потому, что твои поступки тебя гипнотизируют, изменяя твой гормональный фон, и как следствие, программируют на повторение, извращая заодно и твоё мышление — меня. И твою психику — Алёшу. Который, не чая в тебе души, наивно полагает, что раз ты так поступил, то это было не только необходимо и правильно, но и, на сегодняшний день, единственно истинная модель поведения. Которую он поэтому и пытается оправдать, дабы сохранить свою цельность, убеждая тебя и других в её истинности. Мол, нью-вэйв! Смотри и учись, сынок! Поэтому-то человек постоянно и занимается самооправданием, что он просто-напросто пытается таким вот образом принять и понять своё поведение как то, что он сделал сам. А не как то, что он сделал в следствии давления на него обстоятельств, заставивших его в силу его внутренних качеств — беса — поступить именно таким вот образом. Механически! Благодаря чему любой может прикоснуться к себе и увидеть свой неказистый внутренний мир, если более пристально и беспристрастно проанализирует своё недавнее поведение. — усмехнулся Творец.

Философски обращаясь уже не только к Банану, но и к каждому:

— Ты игрушка в руках обстоятельств, пойми! И то, какие будут возникать вокруг тебя и с тобой ситуации зависит только от недо-совершенства твоего внутреннего мира. Чтобы тебе это показать. А если ты не обращаешь на это внимания, да ещё и пытаешься оправдаться, когда тебе кто-то на это указывает, ты просто пытаешься сбежать с урока из Школы Судьбы и упускаешь возможность роста. Не понимая главного: это не ты так поступил! Это было следствие твоей конструкции. Тебя использовали, как заготовку. Для того, чтобы ты поступил именно таким вот образом для каких-то своих целей: для корректировки судеб других людей, с которыми ты начинаешь взаимодействовать. А ты ещё и упорно пытаешься этого не замечать! Чтобы не перестать быть именно такой заготовкой. Побуждая поступать с тобой примерно таким же образом снова и снова. С новыми героями. В твоём случае — с героинями. Чтобы ты так и не понял, в чём тут дело. В тебе! Думая, что жизнь это некое удивительнейшее приключение! А не прикладная наука жизни, если ты начнёшь обращать на себя внимание. На (якобы) свои поступки, порождаемые твоими внутренними качествами. Просто наблюдать. И понимать! Чтобы наконец-то начать корректировать своё поведение (через недавнее понимание того, как именно это нужно делать) и через это — менять себя.

— Так воздайте же косарю кесарево! — возопиил Банан.

— Так бери! — усмехнулся Творец. — Сфено ждёт тебя с распростёртыми руками.

— И — ногами?

— Пока ты заигрывал с Сирингой, Сфено наверняка уже сотни раз пожалела, что послушала родственников и поспешила от тебя избавиться. Её тушка уже достаточно промариновалась грустью в воспоминаниях, отслоилась от «шкуры» своих родственников, мешавших вам продолжить ваши брачные игры и теперь вполне готова к термической обработке. Можешь смело косить с ней под кесаря. Она-то уж точно — сущее животное!

— Как ты смеешь оскорблять девушку? — возмутился Алёша. Как лужа, в которую наступили. — Каковы бы ни были её внешние качества, она априори заслуживает уважения!

— Да, да, да! — с издевкой произнес Творец. — До тех пор, пока мы не познаем её ливерных качеств. Согласно закону соответствия: как вверху, так и внизу.

— Ты хочешь сказать, что у некрасивой девушки не может быть красивой души? — насторожился Банан, поправляя на плече чеховское ружье и пружинно вслушиваясь в темноту. Как и любой дозорный.

— Теоретически — может, — улыбнулся Творец. — Ведь она должна культивировать красоту души в противовес внешнему своему уродству. Но, к сожалению, только должна. И этот долг висит над ней тяжким бременем, выдавливающим её в сферу грёз и нежностей телячьих.

— Поэтому-то все уроды столь восприимчивы к своей персоне? — оторопел Алёша.

— Да так, что им нередко начинает казаться, что все знают или догадываются об их изъянах. И на языке недомолвок шушукаются о них друг с другом. Что заставляет их и в других людях видеть даже ещё больших нравственных уродов, находя в их малейших недостатках наглядное подтверждение своей точки зрения: на мир, как на скопище уродов. В попытке хоть как-то оправдать для себя своё нравственное уродство.

— Чтобы не прилагать усилий для собственного духовного роста, — с усмешкой заключил Банан, пожалев на этого уродца даже патрон. И не выстрелив из чеховского ружья в сердце каждого.

— Да и — внешних изменений. То есть урод не только видит уродов в других, но и пытается их ещё больше изуродовать. Чтобы, через это, хоть как-то возвыситься в собственных глазах. Или ты думаешь, откуда берутся всё новые убийцы и маньяки? Поэтому я, если честно, не советовал бы приближаться к Сфено даже на расстояние пушечного выстрела! Так дальнобойко её уродство.

— Ну, а если положительно изменить её тело? — неунимался Алёша. — Ведь она всё ещё любит меня. А значит захочет быть меня достойной! И мои высокие духовные качества будут работать как катализатор необходимого нам процесса.

— А потом она станет проституткой! — с усмешкой бух! нул Банан. С удивлением обнаружив, что, как и в мультфильме про Винни-Пуха, чеховское ружье (этого «Пятачка») стреляет пробкой. Но — из под шампанского! Если читателя как следует «потрясти». Чтобы он выплёскивался во все стороны и опьянял собой окружающих. Как Ганимед, этот виночерпий Зевса.

— Или пустится в какие-либо другие махинации с сексуальной оплёткой, — подтвердил Творец, перезарядив. — То есть будет использовать своё возрожденское тело для своих грязных манипуляций, пытаясь не работать. Нет уж! Лучше уж ей оставаться в «чёрном теле». Оно защитит её и от самой себя и от неприятностей.

— Ну, почему ты такой писсимист? — изумился Алёша.

— Зато я объективен. В отличии от некоторых, — и он оглянулся по сторонам: на оптимиста- Алёшу и пессимиста-Банана.

Беседа явно отдавала ветхозаветной притчей об Иове с обратным знаком.

«Дело пахнет керосином», — подумал Банан и заёрзал в заметках:

— Это долгая возня.

— Дорогу осилит идущий! — улыбнулся Творец.

— И она не в моём вкусе, — брезгливо заметил Алёша. — Я — эллин. Остроухий в своей чуткости к прекрасному и безобразному. А она? Орк, попавший под влияние орк-майера — Медузы!

— Так верни её к жизни.

— Из дерьма — в конфетку? Не могу.

— Так учись, сынок!

— Брать у неё уроки убожества? — веско плюхнул Алёша усмешку на свою тарелку весов диалога.

— Ладно, — прыгнул Творец на свою тарелку весов диалога всей своей божественной массой, которому стало интересно поиграть с ней в Прогрессора, — не беспокойся о чём говорить тебе и что делать. Все что будет нужно, я сделаю за тебя. Просто старайся всё время быть с ней рядом. Несмотря на то, что она, возможно, будет тебя обижать. Ибо природа её груба, прямолинейна и эгоцентрична. Одно твоё присутствие уже может очень многое. Ибо ты, сам по себе, личность необычайного плана! Всё что от тебя потребуется это перестать всё время умничать и дурачится, как ты это любишь. И начать играть самого себя: птицу высокого полёта с перебитыми крыльями.

— Образно говоря, развести эдакий эстетический курятник, — усмехнулся Алёша.

— «Папа решает, а Вася — сдаёт». Так что, тебе нравится?

— Пожалуй.

— Вот и по рукам. А теперь — вперед! Труба зовёт!

«Ведь шоу должно продолжаться!» — настаивали его поклонники по всей галактике. И официально делали на него ставки: женит ли его на себе Сфено? Оставив на этой планете навсегда.

И вместо того чтобы сделать правильные выводы из своего поведения и горько-горько раскаяться в том, что он не смог подлинно сыграть образ «идеального мужа» и навсегда отказаться от этой нелепой к нему затеи из-за своей к ней полнейшей профнепригодности и, как в былые века, полностью посвятить себя искусству (Петрарка), науке (Ломоносов) или чему бы то ни было ещё (Леонардо), а то и — чему-то большему, занявшись теософией (Христос), Алёша снова кинулся в объятия демона искушения, наивно надеясь сделать её счастливой.

«Феномен несчастного сознания», механизм работы которого столь подробно описали ему в брошюре «Гегель и младогегельянцы», пока он ездил во Всладивосток и обратно, перечитывая её снова и снова как только уставал от преферанса с Ахлис, тем и хорош, что петлю несчастного сознания нельзя развязать снаружи. Активными действиями. Так ты можешь только ещё туже затянуть её. Развязать его можно только изнутри — самому несчастному. Пересмотром своего поведения и разочарования в нём, раскритиковав свои предыдущие взаимо- действия. Чтобы не только до твоего рассудка, но и до твоего рептильного ума наконец-то дошло, что так больше поступать нельзя. И поняв — как надо. Ведь мы совершаем поступки телом, а не рассудком, а у него своё сознание — рептильный ум (Банан). Пусть и более примитивное, но гораздо более действенное. С его «философией кидалы». Которое может соглашаться с разумом (Творцом), а может и пренебрегать его дружескими советами, действуя как его балдёжной душе угодно.

Наше тело и ведомое им наше эго, наше ложное Я (рептильный ум) — это и есть тот самый демон искушения, который, испытывая сенсорный голод, постоянно нас искушает. Вовлекая в те или иные мероприятия. Культы и обряды.

И Алёша, не спалив ещё в огне раскаяния шкуру своего персонального демона искушения — Банана, наивно кинулся помогать Сфено. Пытаясь доказать и показать и себе и ей свою совсем иную культурность. Свою идеальность. Показав себе (или все-таки — Сиринге?) на сцене отношений со Сфено то, от чего та столь нелепо и решительно отказалась.

Даже и не подозревая о том, как сильно жизнь захочет его за это проучить. И ему всё же придется покаяться. Но уже — от безысходности.

Глава 3

Не обнаружив Сфено дома, он узнал от Пандоры, что Дорида продала квартиру, купила той небольшой коттедж и умчалась строить на пустыре в глухой деревне «новую жизнь» с новым мужем. Тут же став для Алёши (на долю мгновения, когда он узнал о внезапном наследстве Сфено) не иначе как «герцогиней его грёз».

И стал, вечерами, заходить в ларёк. Где Сфено, от безысходности, вынужденно работала продавцом. В душе, конечно же, себя за это ненавидя. Впрочем, как и любая герцогиня, оказавшись в роли обычного продавца. И помогать ей где словом добрым, а где и советом полезным скоротать у костра их любви рабочее время.

Какой ещё любви? Тут же спросит кто-то.

Ну, как это — какой? Татьяна поэта Пушкина у него была. Ларёк — тоже. Поэтому Алёша и умозаключил, что Сфено и есть его та самая, искомая им Татьяна Ларина. В Ларце Ларька. Которой можно будет бесконечно признаваться в любви и откровенно морочить голову, так никогда и не женившись. Как и завещал Пушкин!

Которого убили фанаты романа «Евгений Онегин», наняв наёмного киллера, именно за то, что тот предал собственные идеалы и женился.

На невесте Арсеньева. Который, с горя, тут же отправился в круиз по стране. Сделав вид, что, выходя из столь «низкого» положения, не успел пригнуться от произошедшего с ним «косяка» и ударился головой… в исследования. И пока крутятся в глазах звёздочки, очарован неизвестным. Чтобы ему оплатили экспедицию. Как назвал он свой турпоход по тайге отчаяния в обнимку с Дерсу Узала. Спровоцировав открытием Дальнего Востока русско-японскую войну. После поражения в которой Временное Правительство и заставило Николая-второго, как никудышного вояку, отречься от престола. Что, в свою очередь, дало понять Ленину и Троцкому, что это именно их шанс!

Вот так вот Пушкин, по глупости, развалил страну. За что и был убит. Когда до всех масонов в Питербурге наконец-то стало доходить то, чем его свадьба обернётся для России.

Именно поэтому Алёша и воспринимал теперь Сфено как откровение небес, данное ему лично в руки. Пока в глазах крутятся звездочки после удара об косяк с Сирингой.

Но кому нужен беспантовый лось? Без денег?

Как известно, человек, без денег, только собаке друг.

И Алёша чувствовал по отношению к нему «герцогини», что его имидж снова начал трещать по швам.

И тут на сцену шагнул Силен. И заиграл на лире, буквально очаровав Сфено своими перспективами.

С которым Алёша ходил в последний рейс на судне «Доломит». И пока не было кальмара и добытчики рвали тралы о кораллы, они оба высокопарно рассуждали в каюте о прекрасном поле на полу и в поле, расцветающем вокруг них от половой активности матросов. Что была закономерным следствием поглощения кальмара. И о том безобразном образе жизни, который они вместо этого вынуждены были вести. Дав себе зарок всенепременно заняться хоть каким-то бизнесом!

И сказал, что Алёша должен идти в Японию за машиной вместо него. Как они в рейсе и планировали. Так как узнал, что если за машинами будет ходить он сам, у него могут возникнуть проблемы с налоговой.

Любил ли Алёша путешествия? Да он жить без них не мог! Всерьез считая (как и любое тело, живущее внешними акциденциями), что от перемены мест, слагаемых в кругозор, не изменяется только суммарная единица глупости!

Тем более что Алёша уже начинал жалеть о том, что начал вторую волну общения со Сфено. Которая, после его сожительства с Сирингой и её шумной свитой, стала теперь казаться ему ещё более примитивной. И нередко, общаясь со Сфено и спотыкаясь о недопонимание элементарных для него уже вещей, всё чаще готов был буквально провалиться сквозь землю.

И был безумно рад, что Силен наконец-то предоставил ему такую возможность.

И заказав для Алёши место под машину в одной из турфирм, Силен пожелал отведать в Находке местных менад.

Но сестра Поликсены Силену так и не дала. Увлечь себя его красноречием. И Силен дал себе зарок: больше никогда не охотиться в чужих угодьях. Ведь как ни пытался он угодить Лаодике, она так и не перестала называть его «негодник!» Потому что в отличии от местных прощелыг, которые постоянно её обманывали, пуская в глаза алмазную пыль любви и внушая своё могущество, Силен пытался оперировать у Лаодики в голове лишь голой правдой. Буквально раздевая себя на глазах у всех. То есть — своими многочисленными планами, пытаясь с их помощью вычислить свою вероятную судьбу. И возможность Лаодики с ним её разделить. То бишь выставил себя голодранцем! С фиговыми листиками планов. Как во время принятия русской бани, прилипшими к его спине и заднице.

Побудив её ими же его и отхлестать, поддав парку сарказма. Издеваясь над ним своими сомнениями в их реалистичности:

— Ой, да ладно врать!

Вместо того чтобы внушить ей то, что он, правда с огромным трудом, не спорю, все их давно уже оторвал, как полоски для депиляции, и последовательно реализовал. И с тех пор лишь судорожно ищет ту, что помогла бы ему побыстрее уже избавиться от внезапно навалившейся на него, в тёмном переулке, денежной массы. Начав его душить. Пока он изнывал, задыхаясь от непонимания того, куда её всю потратить. И во что вложить. Без Неё — его главной героини! Подстрекая Лаодику и Поликсену на дружеские советы. Заставляя игриво вживаться в роль потенциальной миллионерши то ту, то эту. А то и — их обеих. Наперебой друг с дружкой конкурировать в разговоре за его сердце. Наперегонки волоча его в постель! Чтобы реализовать уже наконец-то с ним накопившийся за время всё более интригующего бурного разговора о её и только её миллионах потенциал. Попросив Алёшу в самый ответственный момент сходить за бутылкой. В самый-самый далёкий магазин. Мол, ты же тут вырос и всё знаешь. И — понимаешь, подмигнув.