Все мои неправильные жизни

Алексей Корнелюк

Все мои неправильные жизни

Все мои неправильные жизни

Мужчина на экране забыл, что хотел сказать, и умер через три года.

Илья знал только вторую часть. Первую он видел уже шестой раз подряд.

На старой записи мужчина стоял у праздничного стола в белой рубашке, которая плохо сходилась на животе, держал гранёную рюмку и смотрел на жену так, будто её имя внезапно вылетело из головы вместе со всеми другими человеческими словами. Вокруг него сидели родственники. Один жевал огурец, другой снимал всё на любительскую камеру, третий уже был достаточно пьян, чтобы улыбаться заранее. Кто-то тихо подсказал:

— Ну, за Людочку.

Мужчина кивнул, словно ему вернули не имя жены, а пароль от собственной жизни.

— Да. За Людочку.

Он поднял рюмку, но говорить всё равно не начал.

На плёнке повисло одиннадцать секунд. Одиннадцать секунд — это много. За одиннадцать секунд человек успевает пожалеть, что вообще открыл рот. Успевает понять, что любит не так красиво, как рассчитывал. Успевает увидеть, как жена стареет прямо перед ним, хотя ей ещё сорок два и она сидит в синем платье с пластмассовой брошью. Успевает почувствовать себя идиотом перед роднёй. Особенно перед роднёй. Перед роднёй человек всегда чувствует себя идиотом немного быстрее, чем перед остальным миром.

Потом мужчина поставил рюмку на стол, подошёл к жене и обнял её.

Без тоста.

Кто-то засмеялся. Людмила тоже засмеялась, но заплакала. Камера дёрнулась, поймала кусок потолка, люстру с тремя разными лампочками и снова вернулась к столу.

— Вот это уберите, — сказала Людмила.

Она сидела рядом с Ильёй на продавленном стуле и держала сумку на коленях, хотя в студии никто не собирался её грабить. Сумка была большая, коричневая, с двумя металлическими кольцами на ручках. Такие сумки живут дольше некоторых браков.

— Объятие? — спросил Илья.

— Нет. До него. Где он стоит.

— Это одиннадцать секунд.

— Я знаю.

— Можно сократить до трёх. Тогда будет естественно.

— Уберите совсем.

Илья поставил курсор в начало паузы. На мониторе мужчина замер с рюмкой в руке. У него было красное лицо, мокрый лоб и глаза человека, которого загнали в угол собственные чувства.

— Почему?

Людмила посмотрела на него так, словно он спросил, зачем покойников кладут в землю.

— Потому что он там выглядит глупо.

— Он живой там выглядит.

— Он везде живой. Для этого я и принесла кассеты.