в 40 так нельзя...

Я опустилась на стул, и закрываю лицо руками. Слезы текут по щекам, обжигая кожу. Это не было просто усталостью, это было полное истощение, как физическое, так и эмоциональное. Я не могу больше так жить. Этот бесконечный цикл работы, дома, уборки, приготовления еды и снова работы превращает меня в тень самой себя.

В прислугу!

Дети взрослые, сами о себе могут позаботиться.

Пора и мне взяться за голову.

Достаю лекарство и замешиваю для себя. Ноги едва держат, такое ощущение, будто реально прямо сейчас упаду. Горло дерет и я прокашливаюсь. В этот момент входит муж домой и слышу его тяжелое сопение.

— Рот закрывай когда кашляешь, мне нельзя болеть, у меня важная сделка на днях, — говорит он и меня передергивает то ли от озноба, то ли от его мерзкого комментария.

— Вот она любовь и забота, — хрипло говорю и ухожу наверх с кружкой.

— Забота? Ты что поесть приготовила? Ничего не можешь сама сделать, только и пи… — но дальше я уже не слышала.

Плевать… Пускай что хочет то и делает. Поднимаюсь к себе в комнату и захожу к Эле. Она отрывает взгляд от планшета и снимает наушники.

— Посуда внизу сама себя не помоет, — говорю ей.

— Сама мой, не буду я ее мыть, — морщится и надевает наушники.

А мне так не хочется спорить и ругаться. Разворачиваюсь и иду к себе в комнату. Снимаю костюм, вешаю его, надеваю теплую пижаму и мерю температуру. Буквально за пару минут она взлетает до тридцати девяти. Ужас. Выпиваю порошок от простуды и укутываюсь в одеяло. Мне ничего не хочется, только лежать и спать.

Через какое-то время слышу, что кто-то заходит в комнату. Ложится рядом — значит муж. Он включает телевизор и листает каналы.

А мне так плевать, потому что в следующую секунду, я уже сплю…

Глава 6

Глава 6

С утра просыпаюсь вся мокрая. Тянусь к телефону и понимаю, что на часах уже почти десять утра. Слабость во всем теле, но нужно вставать. А так лень…

Потягиваюсь и скидываю одеяло, влажную кожу туту же окутывает холодом и начинаю дрожать. Все равно спускаю ноги и плетусь в ванную. Скидываю пижаму и залезаю под душ. Быстро смываю с себя неприятный липкий пот и выхожу из ванны. Кожа покрывается мурашками.

Блин. Еще температура. Переодеваюсь, беру градусник и меряю ее, чтобы понять какую таблетку пить. Тридцать семь и пять, показывает термометр.

Нормальная температура, не смертельно… Чувствую себя немного лучше, но все равно вяло. Завтрак — это нечто невообразимо далекое, но сейчас очень нужное. Желание просто полежать еще немного, сразу отметаю. В голове уже роятся мысли о делах, которые ждут. Вздыхаю, поднимаюсь с кровати и убираю градусник. Голова немного кружится. Потянувшись, снова чувствую слабость. Наверное, это просто недосып. Нужно просто выпить чай, позавтракать, а потом… А потом уже можно и за дела. Спускаюсь на кухню. Надо включить чайник, заварить чай, и сделать бутерброд. Может, бутерброд с сыром? Или с ветчиной?

Замираю на месте. Свинарник, как был в доме, так и остался. Мать болеет, ничего не делается. Интересно, если я вообще перестану убирать, они в грязи зарастут?

Плевать.

Они взрослые и самостоятельные, сами справятся. Но не могу сидеть в таком ужасном беспорядке. Затхлый запах, мусор, меня начинает раздражать, даже если не смотреть на весь беспредел и не дышать. А дети встали? Вроде бы у них там какие-то зачеты должны быть?

Пока чай заваривается, все же поднимаюсь в комнату к Эле и открываю дверь. Никого… Следом заглядываю к Глебу и вижу его голую спину. Вот засранец…

— Глеб, а тебе на учебу не нужно? — зову его и он дергается.

— Мам, напугала. Ты чего… дома, — он тянется за часами и переводит взгляд на меня. — время почти десять…

— К моему сожалению, я тоже болеть могу. Вставай и поезжай на пары. Зачеты сами за себя не сдадутся.

Разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Открываю холодильник и достаю оттуда сыр и колбасу. Беру пару ломтиков хлеба и делаю тосты.

— Мам, ну, я же не специально… проспал. — Глеб спускается и кидает рюкзак на пол, почесывает затылок, а его глаза бегают по комнате. — Просто вырубило, вчера тренировка была тяжелая с Марком. Нам нужно взять это соревнование, понимаешь. Там призовой фонд огромный. И если его выиграем, то поедем заграницу представлять нашу страну. — А с тобой что? У тебя действительно температура?

Глеб заботливо подходит ко мне и касается рукой моего лба. Сыночек. Тепло растекается внутри. Хоть один из детей все же заботится, а не злиться на меня…

— Да, простуда. Голова кружится, а горло… Говорить чуть больно. Но отлынивать от работы не собираюсь. Ты поезжай, а я тут посмотрю, может, чай с лимоном поможет. Таблетку выпью и примусь за проект Марка. Надо еще до его ангара доехать, посмотреть, что к чему.

— Хорошо, мам. Сейчас приготовлю тебе чай, — он замечает кружку с пакетиком и лимоном и тяжело вздыхает. Наливает кипяток и забирает у меня из рук ножик. Сам нарезает колбас и сыр и укладывает на тост, подвигая ко мне тарелку. — Так ты держись. И, мам, — Глеб останавливается и смотрит на беспредел, показывая пальцем. — Не вздумай… ну, ты понимаешь. Ложись, отдохни, работа никуда не денется. Я приду с учебы и с Элькой все уберу. Хорошо?

Глеб хватает ключи от своего мотоцикла и достает шлем. Но стоит и ждет моего ответа.

— Иди, не задерживайся. И будь осторожнее на дороге.

Глеб, вздохнув, пошел собираться. Он надел куртку, взял рюкзак, и, прежде чем выйти, чмокнул меня в лоб.

— Береги себя, — говорит Глеб, и выходит из дома.

Съедаю завтрак и даже силы появляются. Все-таки тепло, любовь и забота дают свои плоды. Как говорится: “Доброе слово и собаке приятно”. А я же вроде лучше собаки? Даже смешно, что я так начинаю размышлять… Чтобы выкинуть такие мысли из головы, начинаю убираться на кухне. Когда все блестит и пахнет уже свежестью в дверь кто-то звонит.

Вытираю руки и иду открывать на пороге стоит Марк и улыбается.

– София Викторовна, я приехал вас отвезти к ангару. Глеб сказал, что вы приболели. Как себя чувствуете?

6.1

— Нормально, да я сама справлюсь, — слегка тушуюсь и чувствую как щеки начинают краснеть. Этот парень меня смущает, а его забота неожиданная и немного пугающая. Марк, высокий, широкоплечий, с добрыми, немного лукавыми глазами, стоит, склонив голову набок, и смотрит на меня с явным беспокойством. Его улыбка – широкая, искренняя, – невольно смягчает мое сопротивление. В руках он держит небольшой, плотный пакет.

— Глеб очень беспокоится, София Викторовна. Сказал, чтобы я обязательно убедился, что вам ничего не нужно. И вот, — он чуть взмахнул пакетом, — немного фруктов и… — он замялся, — … чай с лимоном. Думаю, это будет полезно.

Я опускаю глаза, рассматривая свой халат. Стыдно отказываться от его помощи, но и принимать её так же неловко. В глубине души я понимаю, что Глеб, мой сын, действительно беспокоится. Но внимание Марка… оно другое. В нём есть что-то более… личное. И это пугает, особенно после того поцелуя.

— Спасибо, Марк, — шепчу я, стараясь сдержать румянец. — Вы очень добры. Но действительно, я справлюсь. Ангар совсем недалеко.

— София Викторовна, не стоит упрямиться, — он мягко, но настойчиво возражает. — Глеб строго-настрого запретил мне оставлять вас одну. К тому же, я уже здесь. Погода сегодня… не самая лучшая, а вы и так выглядите немного уставшей.

Его слова бьют по моему упрямству. Я вздыхаю, признавая его правоту. Действительно, погода сегодня не радует — холодный ветер пронизывает до костей, а небо затянуто тяжелыми свинцовыми тучами. Я беру пакет из его рук. Пальцы Марка легко коснулись моих. Я чувствую легкий ток, проходящий по всему телу. Быстро отдергиваю руку, делая вид, что ничего не произошло.

— Хорошо, — говорю я, стараясь сделать голос ровным. — Поедем. Только давайте поскорее, я быстро посмотрю, много время не займу. Минуту, только переоденусь и возьму ноутбук.

Марк улыбается, его глаза искрятся чем-то опасным. Я поднимаюсь наверх и надеваю джинсы с толстовкой. Спускаюсь уже с сумкой и обуваюсь в кроссовки.

— Поехали? — лукаво улыбается и я киваю.

Мы выходим из дома и Марк открывает дверь своей машины – блестящего джипа, о котором я всегда мечтала. Помогает мне сесть, аккуратно пристегивает ремень безопасности. Я даже не успеваю сказать слова протеста, как дверь закрывается и он обходит и садится на водительское место.

В салоне приятно пахнет кожей и свежестью. По дороге мы молчим. Я наслаждаюсь тишиной и комфортом, вглядываясь в проносящиеся за окном пейзажи. Марк сосредоточен на дороге, но я чувствую он посматривает на меня. Иногда бросает на меня короткие взгляды, и каждый раз мои щеки начинают гореть. Мне становится ясно, что это не просто забота. В его внимании есть что-то еще, что-то… более глубокое. И это начинает меня пугать. Но, с другой стороны, даже приятно. Неужели в сорок лет нельзя никому больше понравиться? Да и в конце концов, не каждый день меня отвозят в ангар на блестящем джипе, заботливо приносят чай с лимоном и фрукты.

Даже муж без подсказки ничего не делает…

Глава 7

Глава 7

Доезжаем быстро. Сам ангар находится вдалеке от города. Вокруг красивый лес, но подъездная дорога асфальтированная. Даже странно, я представляла максимум щебенку. Но тут цивильно и опрятно. Никакой грязи.

— Красивая местность, — говорю, как только Марк глушит двигатель.

— Этот ангар еще мой дед под склад использовал. Они тут машины держали, пока в девяностых перегоняли из Германии. Потом долгое время пустовал и как он узнал о моем хобби, то отдал в пользование. Переделал на меня все документы, скажем так: подарил на мои двадцать лет, — гордо заявляет.

А для меня, это еще один звоночек и напоминание, что держать этого парня нужно подальше. Глеб тоже поначалу лишь увлекался мотоциклами, но с каждым месяцем углублялся и погружался именно в мотоспорт. И теперь они катаются на все соревнования и даже занимают призовые места.

Природа потрясающая, но и ангар просто невероятный. Он был в идеальном состоянии на первый взгляд. Марк открывает огромную дверь и пропускает меня первой.

— Так вот, где вы пропадаете с Глебом? — уточняю и с любопытством разглядываю все.

Воздух, насыщенный запахом бензина и масляной пыли, висит густой и сладковатой дымкой. Внутри, под тусклым светом единственной лампы, царил полумрак, пронизанный блеском хромированных деталей и глубокой чернотой мотоциклов, словно хищные птицы, притаившиеся в своих гнездах.

Марк включает свет и ангар полностью освещается.

Оглядываю мотоциклы и каждый – произведение искусства, доведенное до совершенства: блестящие рамы, идеально отполированные двигатели, агрессивные убийственные машины.

— Это моя гордость, — сказал он, поглаживая рукой блестящий бак одного из мотоциклов. — Kawasaki ZX-10R. Полностью тюнингованный. На нём я выиграл региональный чемпионат.

Я киваю, стараясь не выдать своего напряжения. Его слова звучат как хвастовство, но в его глазах я вижу не только гордость, но и что-то еще… Будто он относится к ним, как к детям… Аккуратно, бережно и трепетно. Это было не просто увлечение, это была страсть, поглощающая его целиком.

Вспоминаю, как они с Глебом разделили призовые места. Сын был и прекрасным соперником, и надежным товарищем. Марк продолжает экскурсию, рассказывая о каждой детали, о каждом модифицированном узле. Его знания были энциклопедическими, его энтузиазм – заразительным. Я пыталась поддерживать разговор, задавая вопросы о технических характеристиках, о механике, о соревнованиях. Но в глубине души я все больше убеждалась в том, что он не просто так обратился ко мне.

Это напрягает и не дает расслабиться, хоть он и не предпринимает никаких попыток соблазнения.

В конце ангара стоит особый мотоцикл, выделенный среди остальных. Он был не таким блестящим, как другие, на нем были следы изнашивания, но в нём была особая аура.

Старый, но добротно отремонтированный, он был сделан с душой, с особой заботой.

— Это… этот мотоцикл мне дед оставил, — говорит Марк, его голос стал не таким уверенным. — На нем он ездил в молодости. Я почти никогда на нём не езжу.

— Его уже нет? — тихо спрашиваю и мысленно бью себя по затылку. Зачем лезть в душу к парню? Пускай он делится со своими девчонками. Не со мной…

— Да, после того, как мне исполнилось двадцать, он умер. Но до сих пор помню его слова. Если решил ехать, то никогда не жми на тормоз, — Марк замолкает и у меня сердце начинает колотиться бешено.

Нет… Нет... Нет…

Я понимаю, что после таких слов, обычно идет страсть и жаркие поцелуи. Но мне нельзя…

Нам нельзя!

— Так, — резко разворачиваюсь, чтобы не встречаться с ним взглядом. Отхожу к стене и начинаю рассматривать. — Так, — повторяю я, голос звучит хрипловато, будто горло перехватывает. Сердце колотится, барабанная дробь в ушах заглушает даже собственное дыхание. Стена, по которой провожу рукой, оказывается неожиданно холодной. Прохлада покалывает пальцы. На ней, почти незаметно, спряталась трещинка, тонкая как паутинка. Стены тоже нужно будет подлатать.

Я провожу пальцем по шершавой поверхности, сосредотачиваясь на этом бесполезном занятии, стараясь отвлечься от вихря эмоций, бушующих внутри. Марк молчит, но я чувствую, что прожигает своим взглядом. Наблюдает за мной. Я слышу только собственное дыхание, ровное, но прерывистое как заикание. Воздух сгущается, наполняется невысказанными словами, нерешенными вопросами, запретной тоской.

Его молчание давит сильнее, чем любые слова. Я чувствую его взгляд, как невидимое касание, проникающее сквозь мою спину. Наконец, он проговаривает тихо, словно боясь нарушить хрупкую тишину:

— Все в плачевном состоянии? — спрашивает Марк и я облегченно выдыхаю.

— Все решаемо. Я работаю с хорошей бригадой. Они делают все качественно и быстро. Возведут и укрепят. Если учесть, что этой постройке больше тридцати лет, то она в идеальном состояние. — Прохожу дальше, открываю дверь. Тут туалетная комната и что-то наподобие душа.

— Канализация септик, еще в прошлом году сделал, — Марк подходит ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Я чувствую его тепло, его присутствие, как непреодолимую силу. Мне страшно обернуться. Зачем он так поступает?

— Хорошо, быстрее сделаем. Парную только финскую можно ставить. Если ставить русскую на дровах, то нужно делать пристройку от основного здания, — оборачиваюсь и ловлю его взгляд.

В его глазах — будто глубокая печаль, смешанная с неопределенностью. Я вижу в них борьбу, скрытых желаний и запретных мечт. Он словно сам с собой борется. А я взрослая женщина и сама должна держать дистанцию.

— Софий Викторовна, — говорит Марк, тихо, голос уверенный и серьезный.

— Так, поехали обратно, голова начинает болеть. Таблетки нужно выпить, — перебиваю его и закрываю дверь. Хочу обойти, но он стоит на месте и не дает пройти.

Смотрит так проникновенно, с легким прищуром и от этого взгляда мурашки начинают бегать по коже.

Его рука, большая и сильная, ложится на стену, мягко, но уверенно, словно знак того, что разговор не закончен. Я чувствую жар, разливается по щекам. Марк озорной и юморной, сейчас выглядит серьезно и будто бы на десяток лет старше. В его глазах, темных и глубоких, как ночное небо, я вижу не только печаль и неопределенность, но и что-то ещё – отчаянную надежду, едва заметную, но такую сильную.

Он загадочный, и эту загадочность отчаянно хочется разгадать, несмотря на внутренний голос, кричащий о необходимости сохранять дистанцию. Рядом с ним, я чувствую себя иначе. Будто мне словно двадцать лет.

Марк протягивает и касается моей руки. Хочу одернуть ее, отойти, убежать, спрятаться. Но его магнетический взгляд не позволяет сделать. Что он со мной делает? Зачем?

Я чувствую, как мурашки бегут по всему телу, оставляя за собой след покалывания. Его кожа такая тёплая, слегка грубой на ощупь. Робость и откровенность вызывает трепет внутри и дикий ураган.

Это не правильно.

Нельзя.

Я дергаю рукой, пытаюсь вырвать руку, но он сжимает её сильнее. Не больно, но достаточно, чтобы я поняла – он не отпустит.

— Софий Викторовна… — говорит Марк снова, голос стал еще тише, почти шёпот. — Прости… Но… — он замолкает, делает шаг ко мне и его горячее дыхание касается кожи... — Я не могу… Понимаешь?

Воздух между нами сгущается, становится тяжелым, плотным от невысказанных чувств. Я смотрю в его глаза, в бездну его души, и понимаю, что мой расчетливый рационализм рушится под натиском необъяснимой притягательности. Дистанция, которую я так тщательно выстраиваю, испаряется, словно утренний туман под лучами солнца.

Шум двигателя на улице отвлекает Марка и он тяжело втягивает воздух и медленно выдыхает. Отводит взгляд и прищуривается.

— Глеб приехал, — говорит он и отпускает мою руку.

С ума сойти. Дышать невозможно. Но самое страшное, я чувствую лёгкое разочарование от потери этого неожиданного, но такого приятного контакта. Его пальцы скользят по моей руке, невесомым прикосновением, и я снова ощущаю, тот же электрический заряд, пробежавший по телу.

— Мам, Марк, вы… — Глеб заходит в ангар и я наконец-то могу пройти.

— Мы здесь, сынок, — хочу крикнуть, но голос предательски дрожит.

— Мам, ты вся красная. Марк, блин, попросил же присмотреть, — недовольно бурчит и касается моего лба. — У тебя температура высокая. Поехали домой. Сделаешь проект, когда поправишься. Извини, брат, — обращается уже к Марку и подталкивает меня к выходу. Пошли, давай…

— До свидания, София Викторовна, — говорит Марк и я как в прострации киваю.

Вообще не понимаю себя. Меня словно загипнотизировали…

И я даже знаю, кто это сделал…

Глава 8

Глава 8

Глеб помогает сесть в машину, будто я и правда в плачевном состоянии.

— Прости Марка, — заботливо извиняется сын и я удивленно перевожу с ангара взгляд на Глеба.

— За что? Он мне чай в термосе принес, — зачем-то говорю.

— Все что касается его ангара он словно одержимый. Я даже не завидую тебе, он та еще заноза в заднице. Слишком придирчивый, внимательный, скрупулезно будет проверять чертежи, потом бригаду. Может откажешься? Сошлешься на занятость и болезнь…

Я хмурюсь, а внутри растекается чувство обиды.

— Думаешь я с таким объектом не справлюсь? Поехали домой, — отворачиваюсь от сына и смотрю в окно.

Весь в отца... От того слышать слова о своей бездарности не так больно, как от собственного сына.

Дыхание перехватывает, даже сделать вдох страшно. Потому что чувствую, что еще секунда и я постыдно разревусь. Но я должна быть сильно. Мне нельзя плакать…

— Мам, — тихо зовет Глеб.

— Поехали домой, — на выдохе отвечаю, чтобы голос не дрожал, но так и не смотрю сыну в глаза.

Глеб заводит машину и в этот момент выходит Марк. Он смотрит прямо в мои глаза. И хмурится. Я чувствую, что по щеке бежит слеза и так противно становится от себя. Докатилась…

— Что случилось? — голос Глеба был тихим, и в нем слышалась тревога. — Я же не хотел тебя обидеть, это все из-за характера Марка. Я же знаю какой он… Его жене вообще не повезет, — старается отшутиться сын. А меня сильнее это задевает.

Я отвожу взгляд от Марка и смотрю перед собой. Не могу видеть ничьи глаза. Слезы текут одна за другой, горячими дорожками по щекам. Это не было постыдным рыданием, которое я боялась, но все равно... Но мне стыдно, будто сама в себе сомневаюсь. А слёзы, казалось, подтверждают слова Глеба, которые, как яд, отравляют душу.

— Не переживай, справлюсь, — мой голос звучит тихо, но уверенно. Меня накрывает волна гнева. Гнев на Глеба за эти сомнительные заботы, и на Марка за его беспокойство. Гнев на себя, за то, что я позволила себе растеряться. И поддаться эмоциям.

— Мама, — Глеб наклонился, и его рука касается моей. Настолько мягко, что я не сразу понимаю, что он поглаживает меня. Это было так неожиданно, что слезы моментально прекращаются. Вместо облегчения, я ощущаю глубокую обиду.

— Мам, ты крутая в проектировании... — голос Глеба был мягким, но в нем я услышала едва заметную нотку огорчения. — Просто Марк… слишком придирчивый, он вынесет тебе мозг. Я за это волнуюсь… Ты и так остро реагируешь на все…

Чувство вины меня накрывает с головой. Я и правда сейчас, как оголенный провод. Коснешься меня и рванет. Уже рвет… Делаю глубокий вдох, стираю мокрые дорожки с щек и поворачиваюсь к сыну.

— Глеб мне сорок лет. В моем возрасте распускать сопли, бояться ответственности уже нельзя. Так что соберись и ты, поехали домой, — голос не дрожит.

Глеб кивает мне, пару раз сигналит Марку на прощание и выезжает на дорогу.

— Заедем в пекарню? Я быстро сгоняю за пирожными и поедем домой, — говорит Глеб и я молча киваю.

Пускай делает что хочет. Мне и тут хорошо сидится. Сейчас выпью лекарство и забудусь крепким сном. Глеб притормаживает у кофейни. Рядом находится офис моего мужа, но желания зайти к нему нет никакого. Ему же плевать на меня и мое состояние. Смотрю на центральный вход и наблюдаю за людьми. Кто на обед спешит, кто по телефону разговаривает. А затем вижу мужа…

Он выходит и оглядывается. Будто знает, что мы тут… Ладно, выйду к нему. По-любому доложили. Открываю машину и выхожу на улицу. Слегка колотит, но я делаю шаг и в этот момент он разворачивает ко мне спиной и на его шею кидается девушка.

Она не стесняется никого, обвивает его плечи и проводит длинными ногтями по коротким волосам на затылке. Нас разделяет каких-то двести метров. Но я будто чувствую ее сладкий аромат духов, от которых меня начинает тошнить…

Муж обнимает ее в ответ и даже приподнимает над землей. Кружит на месте и встает опять лицом ко мне. Но не замечает собственную жену. А зачем? У него дела поважнее…

Обидно так… Ноги не двигаются, а хочется врезать по наглой роже не только ему, но и ей. Но как назло не могу пошевелиться… Словно все тело превратилось в камень.

— Мам, а ты чего вышла? — громко спрашивает Глеб и муж слышит его…

Он переводит взгляд на меня и его глаза звереют. Будто это я с любовником стою, а не он обжимается…

Его глаза звереют, в них вспыхивает неконтролируемая ярость, и он с силой сжимает кулаки. Слова застревают в горле, они готовые выплеснуться потоком оскорблений и обвинений в адрес мужа. Но вместо того, чтобы все высказать, я молчу. Просто стою и хлопаю глазами, стараясь переварить происходящее. Слава произносит, хрипло, с еле сдерживаемым рычанием:

— Что ты тут делаешь?

Его голос звучит как выстрел, отдающийся эхом в тишине. Я, застываю как статуя, пытаюсь сглотнуть, но ком застревает в горле. Он смотрит на меня, словно я — враг, пришедший испортить его праздник. А ведь это я — его жена. Он меня должен обнимать. Ценить. Бояться потерять. Но точно не злиться…

Я чувствую, как внутри меня закипает гнев, но он, как волна, разбивается о невидимые стены. Я настолько шокирована, что не могу выплеснуть его наружу. Ничего не могу сделать. Единственное, что я могу — это наблюдать, как он, словно очнувшись от бреда, переводит взгляд на женщину, всё ещё прижатую к нему.

И опять меня шокирует.

— Давай, пойдём. Мы уже опоздали, — говорит Слава той девушке, меня даже не ставя ни во что.

Она даже не боится меня, не замечает моей растерянности и гнева, легко и свободно отстраняется от него, и, с улыбкой, словно ничего не произошло, бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд. А затем, обернувшись к Глебу, говорит:

— Привет, Глеб. В пятницу приходи на ужин...

Я чувствую, как у меня начинают трястись руки. Голова кружится. Всё. Всё вокруг рушится. Я не могу дышать. Я хочу закричать, но голос застрял в горле, как и все остальные мои чувства. Как вообще смелости хватило, чтобы открыто при мне звать моего же сына?

— Все ясно, — произношу я, с трудом выдавливая слова. Голос дрожит, а тело словно покрыто льдом.