Мать драконов: Подчинись или сгори

— Без необходимости? — переспросила я тихо.

Он понял сразу.

Конечно.

Но не отступил.

— Для ритуалов, — сказал он ровно. — Для крови. Для связи. Для наследника. Но не потому, что мне вдруг захотелось доказать себе власть грубостью.

Тишина в комнате стала тяжелой, как камень.

Я смотрела на него и понимала главное: Арканар не лгал.

И именно поэтому хотелось ударить его сильнее.

Потому что иногда мужская прямота звучит хуже любой грязной угрозы.

— Выйди, — сказала я.

— Хранительница—

— Выйди.

Он смотрел слишком долго.

Потом кивнул.

Один раз.

И развернулся к двери.

Уже на пороге остановился.

— Завтра ты увидишь замок при свете дня.

— Потрясающая честь.

— Нет. Не честь.

Он повернул голову.

— Я хочу, чтобы ты поняла, где именно будешь сопротивляться мне.

И ушел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна посреди комнаты, сгорая от злости, унижения и той опасной, почти больной ясности, что этот мужчина не просто купил меня.

Он действительно собирался сделать меня частью своего мира.

Не любовницей.

Не игрушкой.

Не временной пленницей.

Чем-то куда большим.

И именно поэтому мне придется ломать его не только в словах.

Во всем, что он уже считает своей неизбежной реальностью.

Глава 4. Подчинись или сгори

Ночь в замке оказалась хуже дороги.

В дороге был страх. Живой, прямой, понятный. Высота, дракон, чужой мужчина за спиной, бездна под ногами, новый мир, в который меня втащили без права выбора. С таким страхом хотя бы ясно, как обращаться: стискиваешь зубы, дышишь ровнее, не даешь телу выдать слабость и ждешь момента, когда можно будет ударить в ответ.

А здесь, в тишине чужой комнаты, пришло другое.

Сознание.

Я действительно внутри его мира. За черными стенами. Над раскаленной глубиной. В крыле, которое приготовили заранее. В одежде, выбранной не мной. Под охраной, которую даже не скрывают. С мужчиной, который говорит о моей крови, теле и будущем так, будто давно уже вписал все это в свою волю и теперь просто дает мне время догнать неизбежное.

Ненавижу.

Я почти не спала. Сначала стояла у окна и смотрела в черноту за стеклом, где время от времени вспыхивал красный жар, будто под замком ворочалось огромное полусонное сердце. Потом ходила по комнате, проверяя дверь, ширмы, шкафы, тяжелые шторы, рамы, скрытые ниши. Не из надежды на побег. Из принципа. Женщина, которую привезли в клетку, обязана хотя бы знать ее конструкцию.

Окна оказались слишком узкими для взрослого человека. Балкон — декоративным, с отвесным обрывом сразу за перилами. Дверь не заперта, но коридор за ней пустовал только на первый взгляд: дважды за ночь я слышала тихие, почти бесшумные шаги за поворотом галереи. Значит, охрана действительно стояла так, чтобы не маячить в поле зрения, но и не дать мне забыть о себе.

Очень по-арканаровски.

Не орать о власти.

Встраивать ее в воздух.

Под утро я все-таки уснула на краю кровати, не раздеваясь, завернувшись в покрывало, как будто ткань могла защитить от самого факта, что этот замок уже медленно забирается мне под кожу через жар, дым и слишком тихую силу своего хозяина.

Разбудили меня не крики и не служанки.

Стук.

Три ровных удара в дверь.

Я открыла глаза мгновенно, как будто не спала вообще. В комнате уже было светло — серое, холодное утро, от которого черный камень стен становился не менее мрачным, а только честнее.

— Входи, — сказала я хрипло.

Дверь открылась, и вошла Лира. За ней — две молодые девушки с подносами. Одна несла одежду, другая — завтрак. Никто не улыбался. Никто не делал вид, что я здесь по собственной воле. За это я готова была почти испытывать к ним уважение.

Почти.

— Мой лорд ждет вас через час в нижнем зале, — сказала Лира.

— Как трогательно. Он уже назначает мне утренние аудиенции.

— Он приказал не будить вас раньше.

Я вскинула брови.

— И это, по-вашему, должно меня растрогать?

Лира посмотрела ровно.

— Это должно показать вам, что здесь все будет происходить по его решению. Даже то, насколько долго вы спите.

Вот и все.

Одной фразой она вернула мне правильное чувство к происходящему.

Никаких иллюзий.

Никаких случайных удобств.

Даже редкая форма заботы в этом замке остается просто другой формой власти.

— Передай своему лорду, что я не одна из его женщин, чтобы бежать на зов по первому жесту.

— У моего лорда нет “одной из женщин”, — ответила Лира.

Я прищурилась.

— А вот это уже интересно.

Она не ответила. Развернулась к девушкам, коротко велела разложить одежду и еду, потом снова посмотрела на меня.

— Через час, госпожа.

— Не называй меня так.

— А как вас называть?

Я молчала секунду.

— По имени.

Лира чуть склонила голову.

— Как скажете… госпожа.

Сволочь.

Я почти улыбнулась, когда дверь закрылась.

Почти.

Потому что в следующую секунду взгляд упал на одежду, и улыбаться расхотелось.

На кресле лежало темно-красное платье. Закрытое. Дорогое. Слишком тяжелая ткань, слишком четкий крой, слишком явное понимание того, как должна выглядеть женщина рядом с хозяином черного замка. Ни рабская тряпка, ни роскошь любовницы. Что-то среднее. Что-то, что уже вписывает меня в его мир как значимую фигуру, даже если я сама еще не дала на это согласия.

Ненавижу мужчин, которые умеют думать на два шага вперед не только в бою, но и в том, как одеть женщину, чтобы ее собственное отражение начало работать на них.

Я подошла к подносу с завтраком. Хлеб, фрукты, сыр, горячий чай. Все свежее. Все идеально.

Я села за стол и вдруг поняла, что действительно голодна. Слишком. Вчерашний аукцион, дорога, полет, весь этот проклятый замок — все сожрало силы, а я даже не заметила, как организм перешел в чистый режим выживания.

Есть пришлось быстро и зло, как будто я отбирала у этого места хоть что-то свое.

Потом я все-таки взяла платье.

И на секунду замерла перед зеркалом.

Темно-красный цвет делал кожу светлее. Волосы на его фоне казались почти серебристыми в тусклом утреннем свете. Горло открыто. Талия подчеркнута. Рукава длинные. Ни одной лишней вышивки. Никакого дешевого желания сделать из меня украшение. Только слишком умное, слишком точное понимание, как выглядит женщина, которую уже хотят видеть не сломленной, а принадлежащей определенному месту.

Я медленно провела ладонью по ткани.

— Нет, — сказала своему отражению. — Не обольщайся. Красивее клетка не стала свободой.

Через час я вышла из комнаты сама.

Без Лиры.

Без сопровождения.

И это, пожалуй, было единственным подарком, который я готова была принять как стратегический жест: Арканар не прислал за мной слуг, чтобы тащить вниз, как непокорную добычу. Он дал мне возможность прийти самой.

Только вот и в этом чувствовался расчет.

Мужчинам его типа важно не просто сломать сопротивление. Им важно, чтобы женщина однажды начала двигаться в их сторону без толчка.

Нижний зал оказался не тем, где я вчера видела сердце рода. Этот был меньше, но еще мрачнее. Высокие узкие окна. Длинный черный стол. Карты на стенах. Металлические чаши с огнем. И запах — смесь дыма, железа и чего-то древнего, почти церемониального. Здесь не ели, не принимали гостей и не развлекались. Здесь решали.

Арканар уже был там.

Разумеется.

Он стоял у стола, опираясь ладонями о черный камень, и смотрел на развернутую карту. Сегодня на нем была темная рубашка без украшений, ремень на бедрах, высокие сапоги. Никакой мантии, никакой короны, никакой показной драконьей роскоши. И именно поэтому он выглядел опаснее. Как человек, которому не нужно напоминать о своем статусе внешними знаками.

Я вошла, и он сразу поднял голову.

Взгляд скользнул по мне — один быстрый, слишком точный проход от лица вниз и обратно.

— Тебе идет этот цвет, — сказал Арканар.

Я остановилась в нескольких шагах.

— Удивительно. А я-то думала, ты позвал меня обсуждать цепи, аукционы и насильственное похищение.

— Это не похищение.

— Верно. Для похищения нужно сначала, чтобы женщина не была куплена как породистая кобыла.

Он смотрел молча.

Секунда.

Две.

Потом отодвинул от стола второй стул.

— Сядь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне не нравится темп, в котором ты пытаешься сделать вид, будто у нас здесь уже нормальный разговор двух взрослых людей, а не встреча хозяина клетки и женщины, которую он вчера притащил внутрь.

Что-то в его лице едва заметно изменилось.

Не злость. Не раздражение.

Усталое понимание, что я не дам ему уйти в удобный деловой тон, пока сама не решу, что могу это терпеть.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда стоя.

— Уже лучше.

Арканар выпрямился. Теперь мы смотрели друг на друга через стол, и это, пожалуй, было единственной приемлемой дистанцией в данной ситуации.

— Ты хочешь ответов, — произнес он.

— Ошибаешься. Я хочу выбор. Но раз его ты мне не оставил, начнем хотя бы с ответов.

— Хорошо.

— Почему я здесь?

Он не отвел взгляд.

— Потому что ты последняя Хранительница.

— Это я уже слышала. Дальше.

— Потому что мой род умирает.

Тишина.

Я ожидала чего угодно. Высокомерия. Угрозы. Великой драконьей формулы про власть, наследие и кровь. Но не этой прямоты.

— Все кланы слабеют, — сказал Арканар. — Пламя тухнет. Сердца каменеют. Наследные линии рвутся. Молодые драконы рождаются слабыми или не рождаются вовсе. У других есть еще время. У меня — почти нет.

Я смотрела на него молча.

Потому что да — это было уже не о мужчине, который хочет красивую пленницу. Это было о правителе, которого загнали в угол вымирания.

Но жалости во мне не прибавилось.

— И ты решил, что хорошая идея — купить женщину, чью кровь можно использовать как инструмент? — спросила я.

— Не просто кровь.

— Неужели?

— Связь.

У меня по коже прошел холод.

Вот оно.

Мы наконец пришли туда, что стояло за всем с самого начала.

— Говори ясно, — сказала я тихо.

Арканар подошел к столу, взял что-то с темной ткани и протянул мне.

Это оказался осколок черного минерала, внутри которого мерцала красноватая жила, похожая на застывшую кровь.

— Сердечный камень, — сказал он. — Из внутреннего круга рода. Мертвый.

Я взяла его осторожно.

Минерал был теплым.

Слишком.

Как будто внутри него действительно что-то еще тлело.

— И?

— Если Хранительница истинной крови касается такого камня рядом с живым носителем линии, связь отзывается.

Я медленно подняла глаза.

— Ты сейчас говоришь о ритуале пробуждения.

— Да.

— Он не работает без согласия.

— Не всегда.

— Ты опять хочешь поспорить со мной о моем собственном даре?

— Нет. Я хочу, чтобы ты перестала упрощать происходящее до уровня “мужчина захотел женщину и придумал для этого красивую легенду”.

Удар.

Точный.

И, к сожалению, не пустой.

Я ненавидела, когда он заставлял меня признавать, что сама иногда и правда упрощаю его в удобную для ярости форму.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, это не легенда. Допустим, твой род действительно умирает. Допустим, тебе нужна Хранительница. Где в этой прекрасной логике должна возникнуть мысль, что я добровольно захочу помочь мужчине, который купил меня на рынке рабов?

Он смотрел долго.

Потом ответил:

— Нигде.

Тишина.

Проклятье.

И вот опять.

Каждый раз, когда я готовилась встретить лобовую мужскую тупость, он отвечал так, что спорить становилось сложнее.

— Тогда почему ты так уверен? — спросила я.

— Потому что у тебя тоже нет другого выхода.

Я сжала сердечный камень в пальцах.

— Объясни.

— Если мой род падет, за ним пойдут остальные. Когда последний сильный огонь встанет, Хранительниц начнут резать на части уже не аукционами, а войнами. Тебя не просто продадут еще раз, Ева. Таких, как ты, начнут добывать по капле.

У меня все внутри медленно сжалось.

Не от слов. От того, насколько легко я поняла, что он прав.

Мир и без того уже дошел до аукциона.

Следующая стадия действительно будет хуже.

Гораздо.

— Ты называешь это выбором? — спросила я.

— Нет.

— А чем тогда?

Он подошел ближе.

Не обходя стол.

Просто сокращая расстояние между нашими голосами.

— Реальностью.

Ненавижу его.

Ненавижу, когда мужчина говорит правду так, что она звучит почти как захват.

— Значит, вот как это будет? — сказала я. — Ты будешь приносить мне куски реальности, пока я сама не устану спорить и не лягу под твою волю как под неизбежность?

Теперь он действительно стал жестче.

— Нет.

— А как тогда?

— Я дам тебе время понять, что ты уже внутри этого так же глубоко, как и я.

Тишина.

Очень плохая.

Потому что это уже звучало не как сделка и не как приговор. Как долгий осознанный захват через правду.

— Тогда слушай меня внимательно, Арканар, — сказала я, кладя камень на стол. — Я не стану твоей покорной Хранительницей. Не стану твоей ритуальной самкой для наследника. Не стану женщиной, которая однажды посмотрит на этот замок и решит, что ей повезло жить у Черного Лорда под боком. Если тебе действительно нужен мой дар, ты очень быстро поймешь, что сломанная воля и пробужденное сердце — не одно и то же.

Он не шелохнулся.

Только взгляд стал темнее.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь.

— Знаю.

— Тогда зачем вчера на аукционе вел себя так, будто уже все решил?

Он приблизился еще на шаг.

Теперь стол перестал быть барьером. Только линия в пространстве, которую мы оба уже почти перестали уважать.

— Потому что на аукционе мне нужно было купить тебя, — сказал он тихо. — А не договориться.

Господи.

Вот оно.

Самое страшное в нем всегда было не то, что он давил.

А то, как он разделял стадии.

Там — купить.

Здесь — сломать сопротивление иначе.

— И что дальше? — спросила я, не узнавая собственный голос.

— Дальше все зависит от того, насколько быстро ты перестанешь видеть во мне только чудовище.

Я невольно усмехнулась.

— Как трогательно. То есть ты, Черный Лорд, властитель замка над вулканом, великий дракон, который покупает женщин на торгах, еще и хочешь быть понят правильно?

Уголок его рта дрогнул.

Не весело.

Почти устало.

— Нет. Я хочу, чтобы ты перестала тратить силы не на то.

— А на что мне их тратить? На принятие судьбы? На то, чтобы учиться красиво сидеть за твоим столом и рожать тебе наследников с правильным выражением лица?

Он подошел вплотную.

Слишком.

Мое сердце ударило так сильно, что я почти разозлилась на него за собственное тело.

— Подчинись или сгори, — сказал Арканар очень тихо.

Вот так.

Наконец.

Без оберток.

Без редкой честности.

Без разговоров о вымирающем роде и великих целях.

Чистая суть.

Ультиматум.

Я медленно подняла голову.

— Ты только что наконец заговорил как настоящий хозяин этого замка.

— Да.

— И думаешь, это меня испугает?

— Нет.

— Тогда зачем?

Он смотрел прямо в глаза.

— Потому что теперь ты хотя бы не сможешь сказать, что я прятал от тебя правила.

Тишина.

Бешеная.

Жгучая.

Почти интимная в своей жесткости.

Потому что между нами вдруг не осталось ни одного ложного слоя.

Он хочет подчинения.

Я скорее сгорю.

И оба это уже знают.

— Тогда слушай мои правила, — прошептала я. — Я не стану твоей добровольной пленницей. Не стану женщиной, которая дрожит от твоего имени и за это благодарит судьбу. И если однажды твой замок действительно заставит меня сгореть, я постараюсь утащить тебя в огонь вместе с собой.

Я ожидала чего угодно.

Злости.

Угрозы.

Мужского смеха.

Но Арканар вдруг очень медленно провел большим пальцем по моей нижней губе.

Легко.

Слишком легко.

И от этого короткого, почти невесомого касания у меня внутри вспыхнуло нечто настолько резкое и опасное, что я на секунду перестала дышать.

— Вот за это, — сказал он низко, — я и заплатил пять миллионов.

Я отшатнулась.

Поздно.

Тело уже предало.

Жар под кожей, дрожь, бешеный удар сердца — все это случилось раньше, чем гордость успела сработать как следует.

Проклятье.

Проклятье.

Проклятье.

Он увидел.

Конечно.

И в этот момент я поняла: сегодняшний ультиматум был не только словами.

Он проверял другое.

Насколько быстро между ненавистью и той страшной, неправильной, почти телесной искрой, которую уже запускал одним голосом и взглядом, начнет стираться грань.

— Уходи, — сказала я хрипло.

Он не двинулся.

— Арканар.

— Нет.

Я вскинула подбородок.

— Что?

— Ты хотела правил. Вот они. Я не стану делать вид, что ты мне безразлична как женщина. И не стану делать вид, что мне нужен только наследник. Но пока ты не придешь ко мне сама, я не возьму тебя силой в свою постель.

Воздух кончился.

Просто кончился.

Потому что это было хуже всего.

Не грубое “я все равно тебя сломаю”.

Хуже.

“Я подожду, пока ты сама начнешь гореть в том же огне”.

— Самоуверенный ублюдок, — прошептала я.

— Возможно.

— И ты правда веришь, что это случится?

— Да.

— Почему?

Он наклонился ближе. Не касаясь.

Только голосом, жаром, собой.

— Потому что ты уже сейчас дрожишь не только от ненависти.

Сволочь.

Я ударила его.

По щеке.

Резко.

По-настоящему.

Звук вышел хлестким в тишине зала.

Он даже не моргнул.

Только медленно повернул голову обратно и снова посмотрел на меня.

— Лучше, — сказал он.

Я не поняла сразу.

— Что?

— Теперь ты снова похожа на себя.

Господи.

Я бы убила его, если бы могла.

Но, кажется, именно в этом и была главная проблема Арканара. Он не просто выдерживал сопротивление.

Он будто оживал от него.

— Вон, — сказала я.

Он кивнул.

— Хорошо.

Развернулся.

И уже у двери бросил через плечо:

— Сегодня вечером ты увидишь, почему этот замок живет так, как живет. После этого, возможно, начнешь злиться на меня чуть осмысленнее.

— Даже не мечтай.

Он не ответил.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в зале, с бешено горящей щекой — не от его удара, от собственного, — с дрожащими пальцами и с ужасным пониманием: да, ультиматум прозвучал.

Подчинись или сгори.

И хуже всего, что огонь уже начался.

Не в замке.

Во мне.

Глава 5. Кровь Хранительницы

После разговора в нижнем зале я вернулась в свои покои не сразу.

Слишком быстро подняться к себе означало бы признать поражение. Как будто его ультиматум действительно вошел под кожу так глубоко, что мне понадобилось спасаться стенами и дверьми. Нет. Я слишком хорошо знала цену мужскому самодовольству после правильно брошенной фразы. И Арканар был не тем мужчиной, которому стоило дарить подобное удовлетворение.

Поэтому я пошла в галерею над внутренним двором.

Там было холоднее, чем в жилых коридорах. Ветер тянулся сквозь высокие арки, запах серы и дыма поднимался снизу, а за каменными перилами лежал тот самый черный мир, который уже вторые сутки пытался внушить мне одну простую мысль: здесь все подчинено ему. Земля. Воздух. Люди. Огонь. Даже страх, казалось, в этом месте дышал по его правилам.

Ненавижу.

Я остановилась у перил и заставила себя выровнять дыхание.

Подчинись или сгори.

Сволочь.

Грубая мужская прямота должна была бы вызывать только ярость. Но, к сожалению, Арканар умел делать хуже. Он всегда оставлял внутри своей жестокости каплю правды, и именно из-за этого каждая его угроза цеплялась глубже, чем хотелось бы.

Я смотрела вниз, во двор, где по черному камню проходили люди в темной форме, и вдруг услышала тихие шаги за спиной.

Не тяжелые. Не военные.

Лира.

Конечно.

Я даже не обернулась.

— Если пришла напомнить, что твой лорд привык получать желаемое, можешь сэкономить себе дыхание.

Она остановилась рядом.

Не слишком близко.

Умная женщина.

— Нет. Я пришла сказать, что ужин подадут позже. Сейчас вам лучше спуститься в северную башню.

Я медленно повернула голову.

— И почему же?

— Потому что мой лорд велел показать вам кое-что.

Я усмехнулась.

— Он слишком любит “показывать кое-что” женщине, которая еще даже не решила, стоит ли тратить на него ненависть в полном объеме.

Лира не отреагировала.

— Вам стоит увидеть.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда, возможно, я откажусь просто из вредности.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Откажитесь. Но тогда вы и дальше будете думать, что он купил вас только ради своего упрямства и наследника.

Тишина.

Вот так.

Точно.

Без вежливого обрамления.

Ненавижу людей в этом замке — все они почему-то разговаривают так, будто им с рождения выдали инструкцию, где колоть меня в самое чувствительное место.

— А разве нет? — спросила я холодно.

— Не только.

— Как загадочно.

— Нет. Как опасно.

Я молчала секунду.

Потом оттолкнулась от перил.

— Веди.

Северная башня оказалась совсем не похожей на жилые крылья замка. Уже не мрачная роскошь и не холодная парадность. Здесь камень был старше. Темнее. На стенах шли тонкие алые прожилки, будто кто-то когда-то влил под поверхность огонь и он до сих пор не остыл до конца. Мы поднимались по узкой винтовой лестнице, и чем выше, тем теплее становился воздух.

— Это тоже часть твоего “покажем пленнице, как у нас все красиво”? — спросила я.

— Нет, — ответила Лира. — Это место, куда редко водят посторонних.

— А я, значит, уже не посторонняя?

Она бросила на меня короткий взгляд.

— Именно это вам и не нравится больше всего.

Сволочь.