Ангелы про нас забыли

Ангелы про нас забыли

Глава

Мы все умрём, все мы, что за цирк! Одно только это должно заставить нас любить друг друга, но не может. Мы напуганы и раздавлены мелочами, ничтожные вещи пожирают нас изнутри.

Чарльз Буковски

Главапервая

Ночью город всегда выглядит привлекательнее. Темнота сглаживает все изъяны, прячет пороки, создаёт иллюзию совершенства и умиротворения. Наполняет обманчивым покоем, усыпляет бдительность, отгораживает от тревог и открывает двери другому разуму, чтобы посмотреть на всё иначе. Фонари молчаливо и послушно освещают пустые улицы, тёплый летний ветер время от времени дарит свои дуновения, напоминая о себе. Небо осыпано мириадами звёзд, и если бы я хоть немного разбирался в астрономии и, в частности, созвездиях, то на сегодняшнем полотне можно было бы отыскать абсолютно любое из всех имеющихся. А украшением всего этого ночного антуража была огромная круглая луна. Я и циркулем бы такую не вывел. От неё исходил разливающийся на полнеба серебряный свет. И даже не гори в городе фонари — лунного освещения определённо хватило бы с лихвой.

Машин, как и людей, на улице уже практически не было: лишь редкие тени проскальзывали по переулкам, равно как и редкие машины ненадолго перебивали тихое пространство шумом моторов. И вновь наступала тишина. Я неспешно затягивался сигаретой на балконе девятиэтажки и пытался запечатлеть всю эту красоту глазами — сделать этакую открытку на память, ведь даже не имел представления о том, когда вновь увижу родной город в подобном ракурсе.

«Везёт же людям, кто живёт на девятом — хоть каждую ночь любуйся».

Дверь балкона за спиной открылась.

— Будь другом, захлопни дверцу, — входя на балкон с двумя стаканами виски, попросил Марик.

Я закрыл за ним дверь и взял протянутый стакан. Он так же, как и я, облокотился на стенку балкона и начал всматриваться в ночную даль.

— Долго ты тут собираешься мысли дрочить? Сам себе капканы ставишь. И лучше не сделаешь ни себе, ни кому-то другому, — сказал, как отрезал, Марик.

— Знаю. А вообще просто любуюсь. Хрен знает, когда теперь снова увижу, — ответил я.

— Когда-когда? Скоро! Накосячишь — и депортируют тебя из твоей Норвегии. Да и кому ты там сдался?! — начал ржать Марат.

— Так я и здесь не сильно кому-то сдался. Пора что-то менять. Ты слышал теорию, что без перемен люди раньше стареть начинают? — с улыбкой парировал я.

— Это не про нас! У нас же гимн — «вечно молодой — вечно пьяный»! — всё с тем же задором смеялся Марик.

— Ага, и «вечно похмельный — вечно косячный»! — смеясь, добавил я.

— Давай выпьем! Чтобы наши стремления приводили к успеху! И как бы у тебя там ни сложилось в стране троллей — мы всегда тебя ждём и рады видеть!

— Спасибо, Марик! Мне будет вас не хватать!

Стаканы встретились глухим звоном, и виски обжёг горло, выжигая все сомнения по поводу неминуемо грядущего дня отъезда.

С Маратом мы дружили уже года три. Познакомились, когда я устроился работать к ним на завод почти сразу же после окончания профтехучилища. Он был старше на три года, и, так как нас определили в одну смену, Марат взял надо мной шефство. Сперва общались по заводским делам, потом начали пересекаться на футболе, а потом и вовсе время от времени наведывались друг к другу или катались по барам.

— Пойдём внутрь. Я когда уходил, там Кеда снова байки свои травил, — сказал Марик.

— Снова о том, как старший механик гонял их работой, а они ныкались в слесарке и соображали на троих? А потом зигзагом и гусиным шагом шли доблестно выполнять работу? — не без иронии спросил я.

— Это одна из рядовых баек. Сейчас было что-то новое. Пойдём!

Мы осушили стаканы и зашли внутрь.

Всё празднество выпало на квартиру Егора и Кати. С Егором тоже были знакомы несколько лет по делам футбольным. В отличие от всех нас — любителей — его приглашали в сборную страны, пусть и молодёжную. Но только до сборной он не доехал. Как потом выразился его тренер: «Ты извини, Егор! Забыл тебе передать…». А тренеры сборной, в свою очередь, не приезд Егора посчитали неслыханным хамством и больше приглашений ему не посылали. Так и закончилась его карьера на высшем уровне, даже не успев начаться.

Катя — хранительница очага — вынашивала Егору ребёнка. Весёлая, взбалмошная и страшная в гневе, она была дирижёром оркестра этого дома. Своего рода страж врат — безбилетники и негодяи в их священную обитель и шагу бы не смогли ступить. По крайней мере, чужие для Катюхи безбилетники и негодяи.

— Наплакались там друг другу, мальчишки? — ехидно улыбаясь, спросила Катя, как только мы зашли.

— Катюх! Неси скорее тряпки, а то, кажется, потоки солёных рек вот-вот зальют соседей! — сказал я.

— Ха-ха… Юморок на уровне детсада! А если так, то пиздец вам всем, дружочки! — уже смеясь, но всё так же ехидно заявила Катя.

— Катюнь, да оставь ты им хоть немного уединения! Мужчины находятся в статусе предстоящей разлуки! Один уедет, другой в своих заботах останется. А нам с вами поддерживать обе стороны — слёзки с соплями подтирать и прочие выделения, — с хитрой ухмылкой выдал Слава Кеда.

— Славик, я прям сплю и вижу, как ты свои короткие ручонки протягиваешь, чтобы хоть что-то подтереть из наших выделений. Да и то, боюсь, — хрен дотянешься, — разразился смехом Марик.

Слава Костиенко — он же Слава Кеда — с ним мы дружили с детсадовского горшка и знали друг о друге, пожалуй, всё, что можно знать. Он облысел уже в двадцать — видать, отцовские гены сыграли свою роль. И если Славик и расстроился этому факту, то вида не подавал. С самоиронией и юмором у него было всё в порядке, поэтому когда звучали приколы из разряда «не голова, а коленка» или «если плюхнуть на макушку вазелина, то в любую щель пролезет», Славик отшучивался, что, в отличие от нас, патлачей, он тотально экономит на шампуне и парикмахерской. Роста в нём было немного — хорошо если метр семьдесят. А свою кликуху он получил во дворе ещё юнцом, когда родители без примерки купили ему ярко-оранжевые кеды, которые оказались китайскими маломерками на три размера больше. И как он ни пытался выкрутиться — всё равно пришлось в них ходить. Так и вышло, что при его маленьком росте и визуально огромных кедах, как у цирковых клоунов, прозвище Кеда намертво приклеилось к юному Славику.

Завалившись в кресло, я расплылся в расслабленной улыбке, глядя, как друзья обоюдно друг друга подкалывают, смеются, чернят на грани фола, громко наперебой травят истории и снова ржут до коликов. Всему этому с колонок подыгрывали старые добрые Aerosmith, Scorpions, Guns N Roses, Radiohead и многие другие крайне уважаемые исполнители. Компания в этот вечер была что надо, и я пытался особенным образом его запомнить.

Глава вторая

Я снова бежал по грязным лабиринтам нескончаемого подвала. Тяжело дыша, во все ноздри втягивая пелену пыли, я бежал в поисках выхода. Сердце колотилось, как мотор на повышенных оборотах, а лёгкие то и дело скручивало спазмами, от чего подкашивались ноги. Стучало в висках, но я вставал и бежал дальше, отталкиваясь руками от грязных кирпичных стен, покрытых вековой паутиной, и старых деревянных дверей, на которых мельком попадали в поле зрения цифры, намазанные запёкшейся старой красной краской.

15, 17, 19, 22…

Чёрные узкие коридоры с множеством дверей и поворотов, с редкими тусклыми моргающими лампочками.

56, 58, 60…

И я всё куда-то бежал, полный уверенности, что меня кто-то или что-то преследует и уже догоняет. Я чувствовал леденящее дыхание за спиной, чувствовал затылком и каждым позвонком. Чувствовал каждой клеткой тела, что стоит ещё раз споткнуться — и Оно точно сцапает меня во мрак, откуда уже не выбраться. Бесконтрольное чувство страха и смертельной опасности.

И вот впереди дверь — последняя дверь. И в голове не остаётся ни единого шанса, что она может оказаться открытой. Хватая ручку и уже пытаясь дёрнуть её на себя — какой-то неимоверной силой меня отбрасывает обратно и прижимает к холодному сырому полу. Я даже не успел вскрикнуть — только закрыть глаза.

И тут где-то издалека начала доноситься мелодия телефона. Сердце всё ещё пыталось выскочить из груди, а слух настойчиво цеплялся за источник звука. Не без труда возвращаясь ото сна в реальность, я наконец открыл глаза. Нащупав телефон на столе, махнул по экрану пальцами, чтобы сбросить вызов. Решил, что перезвоню, как только приду в себя. Промахнулся. Тем самым вместо сброса принял вызов. Понял это по бормотанию из трубки. Делать нечего — надо хоть глянуть, кто звонит в такую рань, хотя я знать не знал, который час.

— Здорова, Макс! Ну что, опять надрался вчера? — прозвучал в трубке голос Санька.

— И тебе привет, мой ранний друг! Не больше обычного.

— Ты мне скажи — договор уже подписали?

— Пока нет. В понедельник едем к ним в офис, всё подписываем и сразу на паром. Таков уговор.

— У Кости тот же расклад?

— Да, Сань, мы вместе выдвигаемся. Как там у вас обстановка? Много каторги? — поинтересовался я.

— Слушай, по-разному… Бывает, уже в четыре заканчиваем, а бывает, что и до ночи пашем. По-разному, — ответил Санёк.

— Видимо, веселья у вас хоть отбавляй! А мы приедем — так вообще скучать тебе некогда будет.

— И так некогда, — невесело буркнул Санёк.

— Понял тебя. Созвонимся ближе к отплытию тогда. Держи хрен пистолетом, но по викингам в юбках стреляй холостыми! — посмеялся я.

— Счастливо! — ответил Санёк и положил трубку.

«Да уж… Ещё какая-то неделя. Даже меньше. Мне двадцать один — молод, полон сил и надежд, стремлений и веры! В ожидании, что на горизонте засветят новые огни. Жизнь заиграет новыми красками, неизведанные дороги станут изведанными. Воздух свободы и новых открытий! Фьорды, заливы, бесконечные серпантинные дороги и дикие острова. Вершины, где облака нежно закутывают снежные пики гор в свои объятия, и с утёсов которых падают водопады, разливаясь в реки, а те, в свою очередь, впадают в блестящие воды заливов, омывающие каменистые берега и скалы».

Я уже грезил этими картинами и, закрывая глаза, представлял их как наяву. Но как бы ни хотелось сменить свою обыденную картинку на воображаемые пейзажи — грёбанный телепорт ещё никто не придумал. И, вынужденно открывая глаза, передо мной расстилался пейзаж из разбросанных по комнате футболок, груды бутылок на столе, «бабушкиных ковров» на полу и стене и старой секции, по всей видимости, ещё югославских времён. Старая добрая хрущёвская однушка, видавшая ремонт, скорее всего, только при постройке самого дома.

Но я был рад, потому что лучше крыша над головой, чем путешествия по тропам бездомных. Я, конечно, мог жить с мамой под одной крышей — меня, к слову, никто не выгонял, и с мамой у нас были прекрасные отношения. Но сложилось так, что уже с детства я был часто предоставлен себе: гулял допоздна, рубился ночами в приставку и, становясь старше, мало-помалу прикладывался к спиртному и сигаретам. Мама много работала в смены и воспитывала меня одна — старалась успеть всё, но на всё сразу, как известно, времени не хватает.

В общем, я хотел свободы, самостоятельности, жить как нравится и стараться не разочаровывать маму известиями о своих фестивалях, возвращениях домой в пять утра и прочей присущей юношескому максимализму дичью. В этой однушке мне любезно разрешила пожить Катя после того, как умерла жившая здесь ранее её бабушка. Работы у меня были непостоянные — месяц тут, пара там, потом ещё куда-то заносило. Но найти хоть что-то, что стало бы мало-мальски интересно, — не удавалось. Благо, хватало на оплату коммуналки.

Вариант с Норвегией возник случайно, но при этом, как всегда, не без помощи добрых людей. Саня работал там уже почти три месяца, и, так как мы дружили ещё с профтеховских времён, он был в курсе неприглядного положения моих дел. А потому разузнал о вакансиях и спустя некоторое время получил положительный ответ. Я, в свою очередь, недолго раздумывая, согласился — и понеслась колесница звонков, переговоров, сбора документов и прочей бюрократии.

Костян — ещё один мой близкий друг — находился в похожем положении, поэтому я разузнал и по поводу места для него. С Костей мы сдружились на теме хип-хопа и травки: пытались записать альбом, ездили на выступления и колоритно проводили время. Он так же, как и я, был вдохновлён идеей съездить подзаработать жирную котлету деньжат, вкусить новые горизонты да и просто круто провести время.

После всех договорённостей до отъезда у нас оставалось чуть меньше недели. Документы были на руках — и оставалось только собрать вещи и закупить провизию, так как Санёк сказал, что продукция в местных магазинах сильно отличается от нашей, да и ценники кусаются. «Хуйня», — подумали мы с Костяном и решили затариться непосредственно перед отъездом.

День отъезда был отмечен красным кружком фломастера на календаре — понедельник! Мать его, понедельник! Я бы предпочёл уехать в среду или вторник, или в любой другой день, но точно не в понедельник — так как всё, что начинается с понедельника, как правило, летит к хренам с центробежной силой. Как уверения бросить курить, пить, начать ходить в спортзал, разучить аккорды на гитаре, йогу, отжимания четыре по пятьдесят в день… Ни один сраный понедельник не начинался с праведного расположения духа и его праведных последствий в целом. Но уезжали мы в понедельник.

Весь день поливал дождь, прекращаясь лишь ненадолго — на перезарядку своей стихии. А я так и просидел весь день дома, тупо пялясь в телек.

Глава третья

Как всегда озверевший будильник разорался ровно в семь. Четверг. Последний день на майонезном заводе! Подниматься с постели в последний рабочий день невыносимо. Будто не мелодия будильника, а квартирмейстер стегает тебя плетьми с ошмётками кожи предыдущего отстёганного во все слуховые аппараты, затылку, спине, пояснице, бокам и естественно жопе… Последний будильник последнего рабочего дня — сущий ад, наказание, сухой страпон в заднице, который своей непоколебимой сухостью, как ни крути, заставит тебя подняться с кровати. Таков путь. И чувство ответственности.

Быстро собравшись по инерции, выскакиваю на улицу. Сажусь в любимую карету, на руле которой красуется выразительная буква «Х» — она же Хонда. Но, повернув ключ, не происходит ровно никакой реакции. Пробую снова — хер там. Открываю капот с мыслями там что-то увидеть. Увидел! — спиздили аккумулятор!

Люблю свой город — маленький, неспешный, сонный, полон контрастов, меняющихся в миг. Миг от неспешного до резкого за долю секунды. Людей — одних бегущих на работу, чтобы кормить семьи, и других — с утра начинающих своё прямое выживание посредством продаж украденного за ночь… Пришлось бежать на автобусную остановку. На работу, естественно, опоздал, так как расписание маршруток вообще не совпадало с расписанием моего рабочего графика. Да и расписание приездов на остановку этих самых маршруток с самим расписанием тоже нифига не совпадало.

Вбежав в богадельню, переодевшись в одеяния сия обители, с медузой-чепчиком на бошке…

— Тысяча извинений за опоздание, Лариса Геннадиевна! Произошла крайне неприятная ситуация — у меня машину обокрали. А так как произошло это только сегодня ночью, то и обнаружил я это закономерно утром. Потому и опоздал, — с отдышкой выпалил я.

Мадам, именуемая Ларисой Геннадиевной, как мне показалось, не придала весомого значения моим словам.

— Максим, вы уж меня извините, пожалуйста, но, говоря откровенно, возникает прямое ощущение, что вы, зная заранее, что мы не подпишем с вами последующий постоянный трудовой договор, намеренно игнорируете последний трудовой день.

Из её уст обвинения в мою сторону выглядели довольно логично, но у меня было совсем не то настроение, чтобы выслушивать всю эту хрень.

— Лариса Геннадиевна, позвольте задать вопрос!? Вот скажите, если вы думаете, что это шутка такая, то по мне сильно заметно, что смешно очень? У меня вскрыли машину и спи… украли аккумулятор! Без обид, но это волнует меня куда больше, чем то, что я опоздал. С расчётом, как вы выразились — намеренно игнорирую — поверьте, если бы я не хотел приезжать, то нашёл бы тысячу причин, чтобы не явиться сюда вовсе. Я опоздал на час, назвал вескую причину, с которой мне ещё предстоит разбираться. Не верите — ваше дело. Не вашу ведь тачку вскрыли.

— Последнее замечание явно лишнее, Максим. Я вам верю, извините. Очень жаль, что так произошло, — попыталась искренне сказать заведующая.

— Ладно. Бумаги о расторжении подпишем сразу или в конце рабочего дня? — угрюмо спросил я.

— Зайдите ко мне после обеда и всё подпишем. Есть идеи, куда отправитесь дальше?

— За границу. Подальше отсюда, — хотел было ещё добавить, что «здешнего зоопарка мне уже за глаза», но решил не раскачивать лодку.

Последний день, как и ожидалось, тянулся ещё медленнее обычного — порой так и хотелось крикнуть: «Да замените же вы батарейки в часах!», потому что двигаться они никуда не хотели от слова совсем, а если и делали это, то бесконечно медленно. Меня одолевали мысли о случившемся утром — я не мог взять в толк, какая сука могла так беспардонно вскрыть мою старушку?! Я уже давно жил в этом районе и знал всех местных пиратов. Дорогу никому не переходил, с чужими подругами не спал и на коврики никому не гадил. Оттого и свербела мысль: кто же меня так нахлобучил?!

После обеда я подписал все бумаги, все пожелали друг другу успехов в жизни. Мне сказали: «Жаль, что не сошлись характерами», и я отправился работать дальше.

«Характерами не сошлись…» — думал я. — «Да слава всевышнему, что не сошлись, иначе у меня бы появилось абсолютно паршивое мнение о своём характере. При всём том я и сам, конечно, знал, что не подарок, но здешний "дружный" коллектив виделся мне абсолютно двуликим ядовитым террариумом — брызжущим ядом и плюющим желчью».

Стрелки отбили ровно восемь вечера, и я не мешкая отправился в раздевалку. Быстро переодевшись, оставив ключ в замке дверцы некогда своего шкафчика, махнул рукой мужской части коллектива, пожелал удачи и вышел на улицу. По пути на остановку набрал Костю.

— Алё-малё! — раздался весёлый голос Костяна из трубки.

— Здорова! Без прелюдий — случился маленький, но сильно пахнущий хуями инцидент, который мне нужно решить до нашего отъезда. Если подсобишь, то буду признателен!

— Конечно! А что случилось-то? — ответил Костян.

— Аккум ночью спиздили, — ответил я.

— Обожаю я, Макс, твои приколы, конечно, но, походу, это не один из них. Так, а вскрыли как? Замок сломан?

— Замок в порядке. Как будто родным ключом дверь открыли — ни царапин, ничего. Но это не главное сейчас. Есть мысли, где аккум взять, чтобы без трат на новый?

— Блин, с ходу так тебе не скажу, но подумаю. Может что и подвернётся, — ответил Костя.

— Хорошо. А я пока попробую узнать, кто этот смелый, но не чующий самосохранения гандон.

— Договорились. Держи в курсе! Завтра созвонимся тогда, решим.

— Добро! До завтра, — попрощался я и положил трубку.

Пока ждал маршрутку, позвонил паре знакомым с района, которые, как правило, были осведомлены о том, что делается в нашем небольшом провинциальном городке. Оба сказали, что за вскрытие тачки прошедшей ночью ничего не слышали, но поднимут уши по городу и, если кто-то что-то маякнёт, то мне сразу дадут навигацию.

Подъехала маршрутка. Заплатив монету за проезд, я плюхнулся на сидение в самом хвосте и уткнулся головой в стекло. Карета тронулась. Сопровождением стал гул из-за разбитого подшипника, тихая болтовня женщин, сидящих впереди, радио — шансон водителя… Всё вместе было колыбелью.

Маршрутка ехала, подпрыгивала на кочках, перестраивалась из одного ряда в другой, резко выворачивала к остановкам. Выходили люди, заходили, садились, говорили или улетучивались в арии своей музыки в наушниках после тяжёлого рабочего дня. Ежедневность, цикличность, гонки по кругу, тараканьи бега. Кто быстрее, успешнее, красивее, богаче, талантливее. Тачка у кого круче или лужайка зеленее, чем у соседа. Член длиннее или сиськи больше.

Сборище сраных лицемеров, нарциссов и показушников — при свете дня вещающих за здоровый дух, любовь и сострадание, а ночью дрочащих на детское порно. Моралисты-благодетели, блядь. Нужно срочно рвать отсюда когти, иначе и от моей души совсем ничего не останется. И так стал прикладываться к бутылке больше нужного, оправдывая это тем, что просто хочу скрыться с радаров от этого насквозь прогнившего мира. Вот и сегодня нужно непременно отметить свой побег из террариума, а завтра решать, где раздобыть аккумулятор для своей старушки.

Глава четвёртая

Ночь. Зима. Кругом снежное поле — не видно ни конца, ни края. Скачу я значит верхом на коне. Коню тяжело, конь устал на всех парах мчаться по снежным барханам, но он ещё неплохо держит темп. А мчится конь, потому что следом мчится стая волков. И что-то мне подсказывает, что это не бег на перегонки, а бег ради спасения с нашей стороны и плотного ужина со стороны стаи — ужина в лице коня и меня. Не желая такого расклада, что есть мочи, подгоняю коня — тот молодец, скачет прытко. Явно и сам не хочет быть обглоданным, остаться грудой костей, растворившись на снежной равнине. Да и дома может кобылка с жеребятами ждут. В общем, погоня. Кто быстрее — тот и живее.

Тут я вижу, следом за стаей скачет конница, примерно голов в двадцать. Орут что-то, луками машут. Скачка. Полетели стрелы. Услышал, как зверь из стаи резко и призывисто заскулил. Обернувшись, увидел, что в волка угодила стрела и он выпал из гонки. Стая сменила направление. "Спасение", — подумал я. Подумал, что та дружина на конях хочет нас спасти от волчьей расправы. Я уже начал мысленно благодарить их и заключать в крепкие объятия, а конь в свою очередь сбавлять темп.

Спасение? Не тут-то было! Волков в ночной тьме уже практически не было видно, как рядом с ухом просвистела стрела. Оглянувшись, я увидел, что эта кучка мудей на лошадках нагоняет нас во всю прыть! Орут что-то не членораздельное во всю глотку и тянутся за своими стрелами. А кто-то уже и вовсе натягивает заряженную стрелой тетиву. Какого хрена вообще происходит?! Не решаясь остановиться и полюбезничать с ними на предмет их целеустремлённой охоты на меня, я снова кочегарю коня, чтобы он почувствовал себя вольным мустангом и нёсся, как ветер по степным лугам. Скачка, погоня, летящие стрелы и крики в спину.

В ночной мгле, вдалеке, как светлячки в ночном покрове, начали смутно виднеться жёлтые точки на горизонте. По мере приближения точки стали походить на факелы. Что ещё за средневековье, нахрен?! Я уже начал различать ворота и стены замка... Ворота начали открываться. "Спасение!" — в очередной раз подумал я. И стоило мне только об этом подумать, как одна из летящих стрел угодила в коня. Его подкосило, и мы рухнули в снег. Конь тяжело дышал. Из ноздрей струился пар, а в его чёрных глазах блестели слёзы. Он всё понимал. Понимал больше меня. Знал свой исход.

Я с трудом выбрался из-под него и, не успев подняться, увидел, что эти умелые охотники — племя, шайка, коалиция, бродячие головорезы или инквизиция в мехах, шкурах, рваных тряпках — как стервятники кружились надо мной, видя раненую добычу, которая теперь уже точно от них никуда не денется. Они наворачивали круги, о чём-то переговаривались, смеялись; в глазах читалось самодовольство. А как иначе? Они вышли на охоту и уже не вернутся с пустыми руками. А я всё барахтался в снегу, пытаясь нащупать под собой почву, пытаясь подняться и не упустить из вида всё происходящее. Смотрел на них, пытаясь что-то предугадать.

Тут один из них что-то сказал другому. Тот другой ехидно ухмыльнулся и запустил пальцы в колчан. Вынул стрелу, натянул тетиву, прицелился, всё так же ухмыляясь... Ночь, зима, снежная степь, отблески факелов нерушимых стен цитадели, чёрные слезящиеся глаза некогда прыткого скакуна... И ветер вдруг затих. Ну, не промахнись, Акелла!