Цветок Валерианы

Марго почувствовала, как что-то внутри неё — то, что она считала мёртвым, похороненным вместе с матерью, отцом, сёстрами, братом, — вдруг шевельнулось. Не горе. Не страх. Другое. То, что заставляло её когда-то поправлять воротничок Седрику перед выходом к завтраку. То, что заставляло её сидеть с Пенелопой, когда та болела, и менять компрессы. То, что мать называла «долгом старшей дочери». Оно проснулось — резко, как просыпается солдат от сигнала тревоги.

Она выпрямилась. Плечи развернулись. Подбородок поднялся. Зелёные глаза, ещё минуту назад пустые, вспыхнули. Не гневом. Не слезами. Жизнью. Той самой жизнью, которую Мортен не видел ни разу с их первой встречи.

— Показывайте, — сказала она. Голос был тихим, но в нём не осталось ни тени той заводной куклы, что отвечала ему «я готова». Теперь это был голос женщины, которая вела за собой. Которая брала ответственность. Которая знала, что делать.

Миссис Уиллфорд, не поклонившись генералу, развернулась и пошла к коридору для прислуги. Марго двинулась за ней. Кэти и Мэри расступились, пропуская их. Дворецкий, вытирая мокрое лицо платком, поспешил следом.

Мортен остался один в холле. Мокрые перчатки всё ещё были зажаты в кулаке. Камин трещал, но тепла не давал. Тишина, наступившая после их ухода, звенела в ушах.

Она выпрямилась. Он видел это. Она подняла подбородок, развернула плечи, и глаза её — те самые, зелёные, фамильные, которые он привык видеть либо опущенными в пол, либо затянутыми плёнкой пустоты, — вспыхнули. Не гневом. Не слезами. Чем-то, чего он не понимал. Чем-то, что заставило его замереть на пороге, как мальчишку, которого не позвали играть.

Он отбросил перчатки на столик у двери. Они шлёпнулись с мокрым, неприятным звуком.

А потом он пошёл следом.

Коридор для прислуги был узким, плохо освещённым. Пахло сыростью, варёной картошкой, уксусом, старой шерстью. Шаги миссис Уиллфорд и Марго уже удалялись, и до Мортена долетали обрывки разговора — тихие, быстрые, сдавленные.

— ...на аллее, у самых ворот... видимо, увидели, когда он возвращался... солдаты, пьяные, целая группа... праздновали... смеялись, что он до сих пор служит госпоже...

— Где он сейчас?

— На кухне. Марта с ним. Мы сделали, что смогли.

Пауза. Затем опять шаги.

— Нога?

— Месиво, миледи. Боюсь, что...

Мортен ускорил шаг. Сапоги застучали по половицам громче. Он миновал поворот и увидел, как экономка пропускает Марго в кухонную дверь. Жёлтый свет хлынул в коридор.

Марго вошла. И замерла на пороге лишь на секунду — ровно на одну, — прежде чем начать действовать.

Кухня была ярко освещена. Все масляные лампы, какие нашлись в поместье, сгрудились на буфете и подоконнике. На массивном дубовом столе, покрытом чистой скатертью — кто-то постелил её, наверное, миссис Уиллфорд, — лежал Тимми.

Он был бледен, как бумага. Лицо — то самое, что утром сияло щербатой улыбкой, пока он разрезал лужи, — теперь было искажено болью. Губы посинели, на лбу выступила испарина. Глаза были закрыты. Дышал он часто, коротко, поверхностно, как дышат люди, которым каждый вдох даётся ценой невероятного усилия.

Его правая нога... Как правильно сказала миссис Уиллфорд, это было месиво. Брючина разорвана в клочья, ткань пропиталась кровью так, что стала чёрной. Выше колена был наложен самодельный жгут — ремень, затянутый неумелой рукой. Кровь всё ещё сочилась сквозь него, капала на скатерть, на пол, на всё вокруг. Пахло железом. Много железа.

Рядом, на табурете, сгорбилась Марта. Она не плакала — вернее, плакала до этого, но теперь слёзы кончились. Осталось только сухое, страшное молчание матери, которая видит, как умирает её ребёнок. Её рука лежала на лбу Тимми, поглаживая его по волосам, и молилась.

Марго не колебалась. Она подошла к раковине, повернула кран, намылила руки. Тщательно, методично, как учила мать. Затем сдёрнула с крючка фартук — не свой, простой, кухонный, в пятнах муки — и повязала поверх серого платья. Рукава закатала. Пуговицы под горлом расстёгнула.

Она склонилась над столом.

— Свет, — бросила она, и миссис Уиллфорд тут же поднесла лампу ближе.

Марго осмотрела жгут. Пальцы её, уже без перчаток, коснулись ремня, проверяя натяжение. Потом она склонилась ниже и осмотрела саму рану. Осторожно, кончиками пальцев, развела края разорванной брючины.

И замерла.

То, что она увидела, было хуже, чем «месиво». Кость раздроблена в нескольких местах. Пули — три, может, четыре — прошли навылет, но осколки кости превратили мягкие ткани в фарш. Даже если бы здесь был хирург с полным набором инструментов, даже если бы здесь была больница, ногу было не спасти.

Марго разогнулась. Лицо её было спокойным, но в этом спокойствии не было бесчувствия. Это было спокойствие человека, который принял решение.

— Ногу надо ампутировать, — сказала она ровным, тихим голосом. — Её не спасти. Если не убрать сейчас, наступит гангрена. А за ней заражение крови и смерть. Возможно, через сутки. Возможно, раньше.

Марта всхлипнула. Глухо, надрывно, как раненое животное.

— Нет... нет, только не...

— Марта. — Марго повернулась к кухарке и встретила её взгляд. Твёрдо. Без снисхождения, но и без холода. — Он умрёт, если я этого не сделаю. Ты понимаешь меня? Умрёт.

Марта закрыла рот ладонью. Её плечи затряслись. Она кивнула — резко, судорожно. А потом наклонилась и поцеловала сына в лоб. В последний раз, пока он ещё был целым.

И в этот момент миссис Уиллфорд, державшая лампу, подняла глаза и увидела генерала.

Он стоял в дверях кухни.

Как долго он там стоял? Секунду? Минуту? Никто не заметил. Его лицо было каменным, но взгляд — тёмный, угольный — был прикован не к мальчику, не к луже крови на скатерти. К ней. К Марго. К тому, как она держалась. К тому, как она отдавала распоряжения. К тому, как она, не колеблясь, взяла на себя груз, от которого любой штатский — да и многие военные — отшатнулся бы в ужасе.

Он знал, что такое полевая хирургия. Он видел, как костоправы ампутируют конечности под стоны и крики, под треск разрываемых сухожилий. И он знал другое. Знал то, чего Марго, при всём её хладнокровии, не могла знать. Кость не перепилить одними руками. Нужна пила. Нужны зажимы. Нужна сила — мужская сила, тренированная, привыкшая к анатомии боя.

Он шагнул вперёд. Сапоги стукнули по каменному полу.

— У тебя не получится, — сказал он низким, ровным голосом. — Перепилить самой. Не хватит сил.

Марго подняла на него глаза. В них был оскал раненого животного, который даже через боль защищает детеныша. Она не хотела принимать помощь от человека, чьи люди довели Тимми до такого. Но в глубине души она знала – он был прав.

— Тогда не стой в стороне, — прошипела она сквозь зубы.

И Мортен Астрид, генерал Верданской Республики, правая рука Полковника, палач аристократии, скинул парадный китель.

Он подошёл к раковине, куда минуту назад подходила она. Тоже вымыл руки, но коротко, грубо, как перед операцией в полевом госпитале. Затем повернулся к столу и осмотрел рану — быстро, профессионально, без тени эмоций.

— Жгут надо перетянуть выше, — сказал он. — Вот здесь. Наложить артериальный зажим — есть в доме что-то похожее?

— У меня есть корнцанг, — ответила Марго, не глядя на него. — Материнский. Из старого набора.

— Неси.

Это был приказ. Но впервые в этом доме он не звучал как угроза. Он звучал как команда на поле боя — быстрая, деловая, безличная. И Марго, не колеблясь, пошла выполнять.

Миссис Уиллфорд и Мэри, пришедшая с ней, уже несли чистые полотенца, таз с горячей водой, бутыль спирта — всё то, что нашлось в хозяйстве. Кэти, бледная, но решительная, держала лампу обеими руками, направляя свет на рану. Марта, отстранённая от сына, но не выгнанная, стояла у плиты и продолжала молиться — шёпотом, тем самым запрещённым шёпотом, который Республика пыталась вытравить, но не смогла.

И в центре этого хаоса, посреди пара и запаха крови, посреди железа и спирта, стояли двое. Генерал и герцогиня. Палач и жертва. Мужчина и женщина, которые ещё сегодня утром не могли находиться в одной комнате без взаимного презрения или холодного молчания.

Мортен расстёгнул манжеты и закатал рукава до локтей. Его предплечья — жилистые, покрытые старыми шрамами, с выступающими венами — напряглись, когда он опёрся руками о край стола и ещё раз осмотрел рану. Теперь не как наблюдатель. Как тот, кто будет резать.