Цветок Валерианы

Марго не дышала. Она смотрела на отражение дверной ручки в зеркале. Ручка не двигалась. Тишина длилась удар сердца. Два. Три.

А потом шаги раздались снова — но теперь они удалялись. Генерал пошёл дальше по коридору, к своему кабинету.

Марго выдохнула. Медленно. Бесшумно. И только теперь заметила, что всё это время сжимала ленту так сильно, что на ладони остался красный след. След от ткани. След от памяти.

Она разжала пальцы. Расправила ленту. Посмотрела на неё так долго, будто розовый шёлк мог что-то ответить.

А потом Марго сделала то, что долгое время не делала. Она встала. И подошла к окну. И отодвинула портьеру — самую малость, на ширину ладони, — и выглянула наружу.

Мир за мутным стеклом был серым. Дождь только что кончился, но небо оставалось свинцовым, низким, тяжёлым. Мокрая аллея вела от ворот к дому. На гравии стояли лужи — тёмные пропасти, отражавшие такое же темное небо. У крыльца, привалившись к стене, мок старый велосипед.

Марго долго смотрела на этот велосипед. И думала о том, что мальчик, которому он принадлежал и который был лучшим другом ее младшего брата, не виноват в том, что его мир построен на костях её семьи. Но и она не была виновата, как бы тяжело ей ни было это признавать. Никто не был виноват.

Никто, кроме ее мужа – генерала Мортена Астрида.

Марго резко задёрнула штору, и комната снова погрузилась в полумрак. Она вернулась к зеркалу, села на стул, взяла щётку для волос. Провела по волосам раз. Два. Три. Механически. Как кукла, которую завели ключом. Это не было возвращением к жизни. Но это было движением. А движение — уже что-то.

В дверь тихо постучали.

— Леди Маргарета? — голос Мэри был тихий, как шелест бумаги. — Я принесла чай. Госпожа Марта сказала, вы опять не спускались к завтраку.

Марго открыла рот, чтобы ответить, но голос не слушался от невыплаканных слез. Она прочистила горло.

— Войди.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Мэри — тонкая тень в сером платье служанки, с подносом в руках. Она не смотрела на Марго прямо. Она всегда смотрела чуть в сторону — привычка, выработанная годами страха за пределами поместья. Но в её молчании было больше тепла, чем в иных словах.

Мэри поставила поднос на туалетный столик. Рядом с лентой. Рядом со щёткой. Пар от чая поднимался тонкой струйкой, и в этом паре было что-то живое.

— Генерал вернулся, — сказала Мэри тихо. — Он в кабинете.

Марго кивнула. Ничего не ответила.

Мэри помедлила, будто хотела добавить что-то ещё, но не решилась. Сделав шаг назад, служанка возвращалась к двери. И только на пороге она обернулась:

— Леди Маргарета... вы бы вышли. Хотя бы в сад. Дождь кончился.

Марго перевела взгляд с подноса на служанку. Их глаза встретились. И на секунду, одну короткую секунду, между ними проскочило что-то, похожее на понимание. Две женщины, сломанные одной и той же войной, в одном доме, под властью одного и того же человека.

— Дождь кончился... — задумчиво повторила Марго и задумчиво уставилась в точку перед собой.

Не дождавшись ответа, Мэри выскользнула за дверь. Комната снова погрузилась в тишину. Но теперь эта тишина была другой. Не мёртвой. Выжидающей.

Марго взяла чашку обеими ладонями. Тепло обожгло пальцы — приятно, больно, отрезвляюще. Она поднесла чашку к губам, и пар затуманил её отражение в зеркале. Женщина в треснувшей раме исчезла. Остался только чай, только тепло, только лента Пенелопы на столе.

А за дверью, в конце коридора, тяжелые шаги генерала снова смолкли — и уже было не понять, стоит ли он всё ещё у двери или ушёл дальше в свой кабинет.

Глава 3. Мужчина, не хлопающий дверью

Кабинет встретил Мортена Астрида холодом — тем самым, который не лечится растопкой камина, потому что исходит не от стен, а от человека, которому принадлежит.

Мортен закрыл дверь. Не хлопнул, хотя ему очень сильно хотелось, а опустил ручку плавно, почти бесшумно. Вообще, он никогда не хлопал. Шум был для него формой слабости, а слабости он себе не позволял. Даже когда внутри всё клокотало.

Он стоял у двери несколько секунд, прижав ладонь к деревянной филёнке, — и слушал тишину коридора. Там, за стеной, за поворотом, за запертой дверью её комнаты, сидела женщина, которую он презирал. И которая — он знал это — в эту самую минуту либо плакала, либо смотрела в стену, либо перебирала свои бесконечные реликвии, пропитанные памятью о мире, который он лично помог уничтожить.

Он отдёрнул руку от двери, будто дерево обожгло пальцы, и прошёл к столу.

Кабинет был единственным местом в Бальдр-холле, где он чувствовал себя не в гостях у мертвецов. Здесь не было лепнины. Казённый стол, привезённый из штаба, жёсткий стул с прямой спинкой, керосиновая лампа, командирский планшет. Стены голые — он сам снял остатки картин, когда въехал. Оставил только письменный прибор: бронзовый ворон с расправленными крыльями, державший в лапах чернильницу. Птица смотрела на него слепо и осуждающе — как всё в этом доме — и поэтому отрезвляла.

Мортен опустился на стул, который громко скрипнул под его весом, словно протестуя. Он вытянул ноги в мокрых сапогах и позволил себе минуту неподвижности. Только минуту. Не больше. Генерал закрыл глаза, и перед ними возникло лицо.

Маргарета Валерианн. Его навязанная жена.

Она раздражала его.

Не своим существованием — с существованием он как раз смирился. Она раздражала его тем, как она существовала. Бесшумно. С затворенными дверями. С опущенными глазами, которые никогда не поднимались на него, но и не прятала. Она не заискивала перед ним, не умоляла, не проклинала в голос. Она просто была. И это её молчаливое присутствие действовало на него хуже крика. Крик можно было оборвать приказом. Слёзы — проигнорировать. Но эта тихая, упрямая отстранённость — она царапала что-то под кителем, в том месте, где, как он думал, уже давно не осталось ничего живого.

Истеричная дворянка. Так он её про себя называл, хотя ни разу не видел ни единой истерики. Но это не имело значения. Она была дочерью герцога. Этого было достаточно.

Он ненавидел аристократов. Ненавидел холодно, методично, всей душой — а душа у него, вопреки его собственным убеждениям, была, и болела она именно там, где пересекались шрамы от рабской плети и память о сытости господского дома. Каждый раз, проходя мимо двери Марго, он вспоминал не её — он вспоминал виноградники, где работал мальчишкой. Зной. Мухи над лозами. Хруст гравия под лопатками, когда его бросили в пыль после очередной порки. И голос хозяина, доносящийся из тени террасы: «Добавь ему ещё. Пусть знает своё место».

Теперь он сам стал хозяином. Но это ничего не изменило. Он по-прежнему чувствовал себя рабом в чужом доме. И дочь герцога — живая, молодая, с этими своими зелёными фамильными глазами — была ходячим напоминанием о том, что он здесь не на своём месте. Что всё, чего он достиг, — чужое. Дом — чужой. Власть — краденая. Жена — трофей, который не принадлежит ему по-настоящему, потому что трофеи не смотрят на победителя так, будто это он здесь пленник.

Раздражала. Всё раздражало.

Слуги, шарахающиеся от него в коридорах. Дворецкий Уиллфорд, подававший ужин с таким лицом, будто каждое движение говорило: «Ты здесь не хозяин, ты — узурпатор». Экономка, которая наладила быт в доме с армейской чёткостью, но делала это так, словно обслуживала не генерала, а само здание. Даже мальчишка, сын кухарки, — и тот смотрел на него глазами, полными такого неприкрытого ужаса, будто Мортен был не человеком, а стихией, пришедшей с улицы.

И всё это было навязано. Дом. Жена. Слуги. Сам этот город, эта столица, в которую он возвращался с фронта как в чужую казарму.

Джеймс Рэдклифф.

Полковник.

Приёмный отец.

Мортен стиснул челюсть. Злость на Рэдклиффа была запрещена — как запрещена злость на хирурга, который ампутировал тебе ногу, но спас жизнь. Полковник вытащил его из рабства. Полковник дал ему имя, цель, оружие. Полковник сделал его тем, кто он есть, — а то, что он есть, теперь внушало ужас половине Республики. Он не мог злиться на Рэдклиффа. Это было бы предательством. Чёрной неблагодарностью, которой он не мог себе позволить. Не потому что боялся кары. А потому что тогда рухнет всё: смысл, вера, идеология. Если Рэдклифф ошибался — значит, всё было зря. Шрамы — зря. Чистка — зря. Жизнь — зря.

Поэтому он злился на Марго.

На неё — безопаснее.

Мортен взял со стола конверт, который привёз мальчишка. Гербовая печать. Бумага плотная, дорогая — такую не использовали в простых депешах. Он сломал печать движением большого пальца и развернул письмо.

Это было приглашение на Первый съезд Рабочей партии. Оттиск чернильного текста, набранный какой-нибудь перепуганной машинисткой. Но под ним стояла знакомая подпись. Небрежная, летящая, с острым росчерком, перечёркивающим буквы наискосок. Дж. Рэдклифф.

Мортен пробежал глазами строки. Официальные формулировки, приветствия, повестка съезда — всё это было не важно. Важным был абзац внизу, дописанный отдельно перьевой ручкой:

«Жду тебя в президиуме. Будет полезно, чтобы граждане видели генерала рядом с Полковником в канун важных решений. И ещё — я настаиваю, чтобы ты явился с супругой. Пора показать Республике, что даже бывшие враги теперь едины под красным флагом. Пусть увидят вас вместе. Это приказ».

Вместе.

Мортен перечитал это слово дважды.

Он не был наивен. Он понимал, что это значит на языке Рэдклиффа. Не семейный выход в свет. Не жест доброй воли. Демонстрация. Пропаганда. Живой символ: генерал Республики и его жена-аристократка, идущие рука об руку. Враг повержен, враг ассимилирован, враг теперь часть нового мира. Посмотрите, граждане, как крепка наша власть — мы даже дочь герцога приручили.

Приручили. Мортен усмехнулся краем рта. Невесёлая вышла усмешка. Марго не была приручённой. Она была сломанной — но не смиренной. Это разные вещи. Сломанное можно починить. Смиренное — нет. А она не смирилась. Она просто замолчала.

Он смял было письмо в кулаке, но пальцы замерли на полпути. Остановились, разжались. Разгладили бумагу. Приказ есть приказ. Полковник не просил. Полковник приказывал. И Мортен никогда — ни разу за все годы — не ослушался приказа.

Он встал из-за стола. Подошёл к комоду, где стоял графин с чем-то горячительным. Налил полстакана, выпил залпом. Жидкость сразу обожгла его горло, но желудок принял её с благодарностью. Мортен поставил стакан на поднос, провёл ладонью по лицу. Ладонь была сухой, шершавой — кожа, привыкшая к ветру и холоду, а не к кабинетной пыли.

Затем он подошёл к двери и, не повышая голоса, произнёс в коридор:

— Позовите экономку.

Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Он не уточнял, кто именно должен позвать. Кто-нибудь услышит. В этом доме слышали всё — даже то, что не говорилось вслух.

Через две минуты в дверь постучали. Коротко, сухо, ни на полтона громче, чем требовалось.

— Войдите.

Миссис Уиллфорд вошла и остановилась у порога, выпрямившись, как солдат на смотре. Глухое серое платье, седой пучок, натянутая кожа на висках. Она смотрела не на Мортена — она смотрела чуть выше его левого плеча, в точку на стене, где раньше висел имперский герб. Теперь там ничего не было — только светлый прямоугольник на выцветших обоях.

— Вызывали, генерал?

Она всегда обращалась к нему по званию. Не «господин», не «хозяин». Генерал. Сухо, уважительно, без подобострастия. Единственная в доме, кто сумела наладить с ним рабочий контакт — без симпатии, но с профессионализмом. За это Мортен её, пожалуй, даже уважал. В той мере, в какой вообще был способен на уважение к штатским.

— Передайте Маргарете, — он произнёс имя жены без интонации, как произносят название груза в инвентарной описи, — что сегодня вечером мы едем в Эренталь. Съезд Партии. Присутствие обязательно.

Миссис Уиллфорд моргнула. Единственный признак того, что она услышала нечто неожиданное. Но голос её остался ровным:

— Слушаюсь, генерал. Я передам.

— Передайте также, — продолжил Мортен, и теперь в его голосе прорезался тот самый металл, та самая хрипотца, которая заставляла солдат вытягиваться по струнке, — что если она не выйдет к указанному часу, я поднимусь к ней в комнату и вытащу её за шкирку. В том, что на ней будет надето в этот момент, или без этого — мне безразлично. Но она выйдет. Передайте дословно.

Экономка не шелохнулась. Только взгляд её — тот самый, направленный в точку над плечом Мортена, — на секунду дрогнул. Она была слишком дисциплинированной, чтобы возражать генералу. Но и слишком преданной Марго, чтобы не почувствовать укола.

— Дословно? — уточнила она.

— Дословно.

Миссис Уиллфорд кивнула. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Но что-то в осанке изменилось — плечи стали ещё прямее, подбородок задрался выше. Так выглядят люди, которые подчиняются приказу, но оставляют за собой право на тихое, глубоко спрятанное презрение.

— Будет исполнено, — сказала она. — Что-то ещё?

— Да, — добавил он отрывисто, жадно глотая воздух, — пусть оденет что-то... прилично. Вы знаете правила.

— Я знаю правила, генерал.

— Тогда идите.

Миссис Уиллфорд развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно.

Мортен остался стоять у стола. Ворон с чернильницы всё так же слепо, но осуждающе глядел на него. Керосиновая лампа подрагивала от сквозняка. За окном сгущались сумерки — позднелетние, но уже тяжёлые, налитые свинцом, как предгрозовое небо.

Он представил, как экономка поднимется на второй этаж. Как постучит в дверь. Как Марго выслушает его слова — дословно, с тем самым выражением застывшего горя на лице, которое он видел только мельком в коридорах. И как ничего не ответит. Просто ляжет обратно в кровать и будет продолжать страдать.

Мортен взял и резко хлопнул по столу. Он не испытывал жалости. Жалость — роскошь. А роскошь — атрибут врага. Но что-то вызывало в нем такую ненависть при мысли об этом, что он уже не знал, куда выплеснуть ее.

На долю секунды ему стало тяжелее дышать. Мортен списал это на спёртый воздух кабинета и подошёл к окну, распахнув створку. Сырой ветер ворвался в кабинет и ударил его в лицо, принеся запах мокрой хвои и далёкого паровозного дыма. Где-то вдалеке, за аллеей, за воротами, за полями, лежал Эренталь — мрачный, праздничный, наряженный в красные флаги. Он ждал. И он хотел зрелищ.

— Хорошо, — произнёс Мортен ядовито в пустоту. — Будет тебе зрелище.

Он закрыл окно. Вернулся к столу. Вынул из планшета карту северного направления — и погрузился в бумаги, в координаты, в схемы снабжения. Война не ждала съездов. Роялисты, мечтавшие вернуть монархию и удерживающие северные рубежи, не ждали приглашений. А он не ждал прощения — ни от жены, ни от себя.

Но где-то там, наверху, уже разносился стук в дверь. И слова, которые миссис Уиллфорд произносила голосом, лишённым эмоций, но полным того самого тихого, бессильного презрения, которое в этом доме заменяло воздух. И которое Мортен испытывал к самому себе, никогда в этом не признаваясь.

Глава 4. Бог, которому не строят храмов. Часть 1

Парадный китель давил в плечах. Не потому, что был плохо подогнан — армейские портные знали своё дело, — а потому, что сам покрой парадной формы требовал от человека вытянуться, замереть, стать монументом. Мортен ненавидел парады. Он чувствовал себя в них не генералом, а экспонатом. Но приказ есть приказ, и вот он стоял у подножия лестницы Бальдр-холла, гладко выбритый, в чёрном кителе с красной выпушкой, и ждал.

Бритьё заняло десять минут. Щетина, жёсткая и тёмная, отросла за дни, проведённые в штабе и поездах, и теперь, смытая в раковину, она казалась последним, что напоминало о фронте. Теперь он выглядел как человек мира. Как политик. Как марионетка на верёвочках Рэдклиффа.

Он переступил с ноги на ногу. Сапоги, тоже парадные, блестели так, что в них отражался тусклый свет масляных ламп, зажжённых в холле по случаю вечера. Обычно миссис Уиллфорд экономила масло, но сегодня — Мортен знал — она зажгла лампы не для него. Для Марго. Чтобы та, спускаясь, не споткнулась в темноте. Или чтобы генерал, дожидаясь её, видел каждую трещину на лестничных перилах и помнил, чей это дом.

Ждать пришлось долго. Слишком долго для человека, привыкшего отдавать приказы и получать немедленный результат.

На лестнице появились две служанки. Кэти и Мэри. Они спускались, неся в руках что-то из белья — Мортен не всматривался, — и двигались так тихо, будто надеялись просочиться мимо него невидимками. Увидев генерала у подножия лестницы, обе замерли. Кэти прижала стопку простыней к груди. Мэри, по обыкновению, смотрела чуть в сторону, но плечи её напряглись, как у зверька, почуявшего хищника.

— Она всё ещё дуется? — спросил Мортен. Голос прозвучал ровно, но в конце фразы что-то треснуло — та самая хрипотца, выдававшая, что ровность даётся ему усилием.

Служанки не ответили.

Он смотрел на них снизу вверх — и видел два бледных лица, две пары глаз, упёртых в ступеньки, и два рта, сжатых в ниточку. В другое время он, возможно, оценил бы их молчание как верность госпоже. Но сегодня каждая секунда промедления подтягивала внутри него тетиву.

— Она должна быть благодарна, — произнёс он, уже не обращаясь к служанкам напрямую, а скорее проговаривая мысль, которая жгла язык с того самого момента, как он прочёл письмо. — Благодарна, что живёт в доме своего детства. Что спит в своей постели. Что дышит воздухом, который знает с рождения. Даже если остальные члены её семьи мертвы.

Последнее слово упало между ними, как гильза на мрамор. Кэти вздрогнула. Мэри не шелохнулась, но что-то в её фигуре изменилось — будто внутри у неё захлопнулась ещё одна дверь.

Они не встретились с ним взглядом. Ни одна. Ни другая.

Мортен раздражённо цокнул языком — резкий, сухой звук, похожий на щелчок взводимого курка. Он чувствовал, как в груди поднимается знакомая волна. Та самая ярость, которая в кабинете заставила его хлопнуть по столу. Та самая, которую он не имел права направить на Рэдклиффа и потому тащил сюда, в холл, к лестнице, к этим двум бессловесным девчонкам, к женщине за запертой дверью.

Как она смеет?

Как она смеет так себя вести — запираться, молчать, смотреть сквозь него своими зелёными фамильными глазами? Да, он уничтожил её семью. Да, его руки в их крови по локоть. Но он оставил её в живых. Он не тронул её. Не сломал. Не вышвырнул на улицу, где любая аристократка стала бы добычей для толпы. Она живёт в тепле, у неё есть слуги, еда, крыша. У неё есть больше, чем у девяти десятых граждан Республики. Больше, чем было у него самого в её возрасте: виноградники, плеть, мухи, грязь, голос хозяина из тени террасы. И она ещё смеет дуться?

Мортен не стал ждать, пока служанки что-то скажут. Да они бы и не сказали. Он обошёл их и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся по лестнице. Он остановился перед дверью Марго.

Час назад он уже стоял здесь. И ушёл. Теперь он вернулся и не намеревался уходить, пока не получит своего.

Рука в перчатке взлетела и резко, трижды ударила в дерево. Стук вышел не просительный, не предупредительный. Приказной. Так стучат, когда за дверью прячется провинившийся подчинённый.

— Маргарета.

Голос звучал низко, металлически. Он редко называл её по имени. Обычно — «она», «жена», «твоя госпожа» в разговорах с прислугой. Но сейчас ему нужно было, чтобы она услышала своё имя из его уст. Чтобы поняла: он не экономка. Он не служанка с чаем. Он тот, кто имеет право войти без разрешения.

— Перестань быть неблагодарной, — слова сочились презрением, как сукровица из-под старой корки. — Твоя драгоценная маленькая жизнь была спасена. Не так ли? Этого должно быть достаточно для тебя.

За дверью — тишина. Ни всхлипа. Ни шагов. Ни шороха. Только ветер за окном, только далёкий гудок паровоза, только кровь, стучащая в висках Мортена.

Он упёрся ладонью в дверной косяк и наклонился ближе. Теперь голос его звучал тише, но именно в этой тишине была настоящая угроза — не гром, а лезвие, вынимаемое из ножен.

— У меня нет терпения на твоё выклянчивание жалости. Не сегодня. Сегодня вечером важное мероприятие, на которое я обязан привести свою новоиспечённую жену. — Он выделил слово «обязан» так, будто оно было ядовитым. — Если ты не позволишь горничным одеть тебя, я приведу свою угрозу в исполнение. Ты слышала меня, когда я передавал через экономку. Сейчас ты слышишь меня лично.

Он помедлил. Ладонь в перчатке сжалась в кулак.

— Я ясно выразился, герцогиня?

Ядовитое прозвище упало — короткое, отрывистое, фамильярное — там, где полное «Маргарета» было бы формальностью, а этот уничтоженный им же титул прозвучал почти как пощёчина. Он никогда её так не называл. Никто в этом доме не называл её так, кроме призраков.

Тишина за дверью длилась удар сердца. Два. Три.

А потом — звук. Тихий, но отчётливый. Скрип. Шаги. Щелчок замка.

Мортен выпрямился. Поправил китель — машинально, как поправлял перед выходом на плац. Кулак разжался. Лицо приняло прежнее выражение — каменное, бесстрастное.

Но где-то там, под кителем, под шрамами, под бронёй — тетива всё ещё дрожала. И он не знал, что сделает, когда дверь откроется. То ли скажет что-то ещё более резкое. То ли просто развернётся и спустится вниз ожидать её у лестницы.

Он ждал.

Дверь открылась с тем отвратительным, протяжным скрипом, который Мортен слышал каждую ночь, когда ветер гулял по коридорам второго этажа. Старые петли стонали так, будто дом не желал выпускать свою хозяйку наружу. Или, наоборот, не желал впускать его.

На пороге стояла Марго.

Он ожидал увидеть что угодно: заплаканное лицо, растрёпанные волосы, злое, ощетиненное молчание. Он приготовился к сопротивлению — почти хотел его, потому что с сопротивлением он умел обращаться: с помощью приказов, угроз, силы. Но то, что предстало перед ним сейчас, не было сопротивлением. Это было чем-то иным. Чем-то, к чему он оказался не готов.

Она была одета в строгое платье из тёмно-серой шерсти — ни намёка на прежнюю моду Империи, на шёлк и кружева, которые, как он помнил по облавам, обожали аристократки. Юбка до щиколоток, прямая, без единой оборки. От талии до высокого глухого воротника тянулся ряд пуговиц — мелких, костяных, застёгнутых под самое горло. Длинные рукава обтягивали запястья вплоть до тёмных вечерних перчаток, скрывающих пальцы. Это был идеальный силуэт военной элиты. Женщина-функция. Супруга генерала. Ничего лишнего. Так, как он и просил ее быть.

Волосы, ещё утром лежавшие на плечах тусклой волной, теперь были собраны в тугой пучок, стянутый на затылке так туго, что кожа на висках, казалось, натянулась до предела — совсем как у миссис Уиллфорд. Лишь две пряди были выпущены — они обрамляли лицо, спускаясь вдоль скул к подбородку. Пряди чуть подрагивали от сквозняка.

И лицо... Лицо было накрашено. Сильно. Слишком сильно для той женщины, которую он привык мельком видеть в коридорах. Пудра легла плотным слоем, выбелив кожу до фарфоровой бледности. На скулах — пятна румян, ярче, чем требовал случай. Губы тронуты чем-то алым. Она сделала это не для красоты. Она сделала это как художник, покрывающий трещины на старой фреске. Слой за слоем. Чтобы никто не увидел того, что под ними. Чтобы генерал, стоящий перед ней, не увидел синяков под глазами, потрескавшихся губ, ввалившихся щёк. Чтобы он увидел не Марго, а маску. И оценил — или был обманут.

Но Мортена было не так легко обмануть.

В руках Марго держала лёгкую накидку. Ткань была переброшена через согнутый локоть, и пальцы в перчатках сжимали край накидки так, будто это был единственный предмет, удерживающий её на земле.

Она не подняла глаз. Взгляд её был устремлён в пол — туда, где ковёр протёрся до основы. Где половицы, те самые, третья и пятая, ждали её шагов.

— Я готова, — произнесла она. Голос был тихим, ровным, лишённым интонаций. — Можем идти.

Мортен стоял неподвижно. Он смотрел на неё — на тугой пучок, на две пряди у скул, на алый рот, который только что произнёс эти три слова, не вложив в них ничего: ни покорности, ни протеста, ни жизни. Так говорят заводные куклы. Так говорят марионетки, у которых перерезали часть ниточек, но оставшихся хватает, чтобы поднимать ноги и наклонять голову.