Темный Питер. Обратная сторона

— Пожалуйста, не надо, — сказала она холодно. — Не надо меня останавливать.

— Ты совершаешь ошибку, Лерочка, — прошептала тетя, слезы заблестели в ее глазах.

— Возможно, — ответила Лера. — Но я не могу по-другому.

Она вышла из комнаты и направилась к выходу. Тетя Параскева, сгорбившись, осталась стоять в дверях, глядя ей вслед.

Выйдя из дома, она пошла по дороге, ведущей к перрону. В семь утра там как раз проезжала электричка до Санкт-Петербурга. Накрапывал мелкий, противный дождь.

***

На кухне пахло пирожками. Всеобъемлющий и манящий аромат, казалось, можно потрогать и завернуться, как в теплое одеяло.

Филипп вскочил с кровати. Отодвинул ногой лежащего на коврике маленького, склочного старичка Зевса. Тот только тявкнул во сне, недовольно дернул лапой и продолжил спать. Ему-то такие пирожки перепадали каждый день, он уже привык.

По дороге на кухню Филипп нечаянно задел чеканку с печальной хрупкой девушкой, наклонившей кувшин с водой. Спешно поправил, стараясь не разбудить бабушку. На руке осталась пыльная полоска.

Стены коридора их маленькой двухкомнатной квартиры сплошь увешаны такими чеканками. Как только погибли родители, бабушка стала ходить на барахолки, на блошиные рынки, рыться в мусорках, чтобы отыскать и сохранить осколки прошлого. Саида Петровна — сирота, дитя войны. Кто ее родители, никто не знал. Лишь нос с характерной горбинкой, огромные черные глаза, горящие внутренним огнем, и грива роскошных смоляных волос указывали на ее национальность, напоминая о гордых и свободолюбивых предках.

Голод заставил накинуться на сложенные под полотенцем горкой румяные и пышные пирожки. Филипп глотал их, не жуя. Очнулся, когда на столе осталась пустая тарелка с крошками. Он так давно не ощущал вкус еды. Раньше, до болезни, от половины такого пирожка его сразу выворачивало наизнанку, сейчас же он проглотил их все. Он был счастлив. Потому что чувствовал вкус жизни. И знал, что бабушка снова напечет, потому что для нее нет большего счастья, чем видеть его сытым и здоровым.

Прислушался к себе — никаких позывов. Лишь сытое умиротворение зверя, набившего брюхо.

— Бабушка! Очень вкусно, спасибо!

На кухню вбежала Саида Петровна и всплеснула руками.

— Неужто съел? — Она перевела взгляд на пустую тарелку и осела на табуретку. — Не может быть!

Филипп блаженно улыбался и гладил себя по раздувшемуся животу.

Саида Петровна собралась мгновенно. У ее созрел план действий.

— Нужно извиниться перед доктором Андроником, я к нему несправедлива.

Она достала из духовки другую партию пирожков с яйцом и зеленым луком. Обернула их в хлопчатобумажное полотенце.

— Сходишь к нему, я адрес узнала, отнесешь гостинцы и поблагодаришь.

— Я давно хотел тебя спросить, зачем так много чеканок у нас? — Филипп попытался уйти от поручения.

— Не твое дело.

— Я люблю тебя бабушка. — Филипп похлопал себя по лысой голове. — У меня нет чудесной шевелюры твоего народа. — И продолжил, заметив, как смутилась бабушка: — Я могу сегодня протереть все чеканки. Под потолком они все пыльные. И голову мыть не нужно, протру тряпочкой и — просияю!

— После того как вернешься! Непременно. Уж я-то прослежу.

Театрально вздохнув, Филипп повесил голову и сделал вид, что идет к двери, передвигая ногами на одном месте и широко размахивая руками.

— Иди уже! — строго прикрикнула бабушка.

И Филипп пошел.

Погладил свернувшегося крендельком Зевса с высунутым клыком, желтым от старости. Морда устрашающая, а на деле совсем не опасный.

«Прям как моя бабушка», — промелькнула мысль и пропала.

Когда добрался на 13-ю Красноармейскую, где располагались бывшие ротные казармы, то влетел на второй этаж, ощущая бешеную энергию. Задорно ткнул в кнопку звонка и приготовил пакет с пирожками.

Дверь открылась, и в проеме появилась… она. Та самая девушка с чеканки, которую он толкнул плечом утром в коридоре у бабушки. И одновременно та, которая пронеслась мимо него в больнице. Та, которая искала похищенную Сонечку.

Филипп застыл.

Лера молча обозревала застывшую скульптуру лысого молодого человека, державшего на вытянутых руках пакет, из которого умопомрачительно пахло. Догадавшись, что не дождется от него ответа, крикнула в глубь квартиры:

— Папа, это к тебе. Пациент. Ты их научи здороваться, что ли. — С этими словами Лера впустила его в квартиру.

— Давай мне. — Она вытянула руку к пакету. Пальцы выглянули из непомерно огромного худи. Ногти неровно обломаны, кутикулы с микротрещинами. Заметив, куда смотрит Филипп, быстро спрятала кисти рук в рукава. — Нечего пялиться, как баран на новые ворота.

— Лера, — укоризненно протянул доктор Андроник, вышедший встречать гостя. — Где твои манеры?

— В конюшне остались, — фыркнула она и продолжила: — Я всадница, и прислуживать не нанималась.

Доктор Андроник выразительно посмотрел на дочь и демонстративно прочистил горло.

— Проходи в гостиную, рад, что тебе гораздо лучше. И это точно не моя заслуга.

Филипп наклонился, чтобы снять сандалии, стараясь незаметно отряхнуть мятые до колен брюки. Радуясь, что не видно его лица.

— Бабушка просила передать гостинцы. — Он выпрямился, так и не расстегнув сандалии. — Я не планировал беспокоить вас.

— Я тебя не отпущу без чая и без твоего рассказа, как тебе стало настолько лучше, что ты и Глеб исчезли, не поставив никого в известность.

Странная это была квартира. В прихожей царил дух прошлых веков. Деревянный паркет поскрипывал, теплый желтый свет лампы приглашал расслабиться. Филипп чувствовал на себе насмешливый взгляд Леры и постепенно приходил в себя. А почему бы и нет? Вообще, он пришел к доктору по важному делу, и никакие подколки этой самодовольной девицы его не смутят. Просто это эффект неожиданности.

Круглый стол из темного дерева, такие же стулья, кажется их называют венскими, спинка деревянная с изогнутыми прутьями. Хм, довольно удобно.

— Я так давно не ел пирожков с яйцами и зеленым луком. — Доктор Андроник разломил пирожок пополам и вдохнул аромат. — Передай бабушке, что она волшебница. Так что способствовало излечению всей вашей палаты? И вашему побегу?

— Мы просто выполняли все ваши требования и усердно лечились. — Филипп заерзал на стуле.

— Я ничего не понимаю, но я очень рад. — Доктор Андроник коснулся руки Филиппа.

— Пап, мне, вообще-то, пора на разминочное поле. Иначе Хасан заставит меня пройти силовой тест. — В проеме, сложив руки на груди, стояла Лера.

— Я никогда не бывал на настоящей тренировке, — вырвалось у Филиппа.

— Ну, так мы это устроим. — Доктор Андроник обернулся к дочери. — Лера, возьмешь Филиппа с собой?

— Больно надо! Я с ним нянчиться не собираюсь.

— Так мне нянька и не нужна, я не буду в тягость.

Доктор Андроник наблюдал за перепалкой. Потом подошел к дочери и тихо сказал только для нее:

— Будь осторожна. Все время держись рядом с людьми. Филипп — это страховка, что ты не будешь одна. Для моего спокойствия. — И что-то тихо сказал ей на ухо.

— Ладно, — нехотя протянула Лера. — Но, если он опять три часа будет обуваться или молчать, как надгробный камень, я его забуду в такси. Как ненужный чемодан с грязным бельем.

— Я очень-очень нужный чемодан, — обрел свое обычное насмешливое состояние Филипп. — Во мне столько всего интересного. Ты просто обалдеешь, если откроешь.

— Нечего мне туда заглядывать. Да и противно, наверное, — сбегая по лестнице, продолжала Лера. — Там наверняка скука смертная, больничная палата, белые стены, капельницы и бесконечная жалость к себе. О! — Она резко остановилась, заставив Филиппа чуть не врезаться в нее спиной. — Точно. — Она схватила его за подбородок и впилась в глаза своим пронзительным взглядом. — Ты весь пропитан жалостью к себе, ты ведь такой бедный и несчастный, больной, никому не нужный… Тебя только пожалеть и осталось.

Резко отпустила его, развернулась и выскочила на улицу. Солнце нагло запуталось в ее пшеничных волосах, превратив их в сияющий ореол, в нимб…

— Златовласка, — невольно выдохнул Филипп, очарованный, несмотря на всю злость и язвительность.

— Что-что? Не расслышала! Красавчик, ты едешь или как, сопли жевать будешь? — Лера уже запрыгнула на переднее сиденье рядом с водителем.

Филипп молча сел сзади, сдерживаясь. Кудряшки выбивались из ее тугой косы и светились на солнце, насмехаясь над его унылым видом.

Лера поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Быстро оглянулась.

— Ты никогда нормальных людей не видел? У тебя глаза сейчас из орбит вылезут. В другое отделение загремишь, с извращенцами.

— Я тебя чем-то обидел? — нарочито спокойно спросил Филипп, чувствуя, как внутри нарастает волна негодования.

— Да из-за таких, как ты… — Лера демонстративно отвернулась к окну, оборвав фразу.

Оставшуюся дорогу до конноспортивного клуба они ехали в тягостном молчании, которое давило на Филиппа не меньше, чем больничные стены.

Огромные просторы и чистый воздух пьянили голову. Филипп едва поспевал за Лерой, оглядываясь вокруг.

— Что из-за таких, как я? — наконец не выдержал он, когда они вышли из машины.

Лера резко остановилась, так что Филипп не успел среагировать и натолкнулся на нее, ощутив вдруг неожиданно теплый, будоражащий запах — смесь свежего сена, дорогого парфюма и чего-то дикого, непокорного. Запах свободы.

— Из-за таких, как ты, отца никогда нет дома! — выплюнула она ему в лицо, с ненавистью глядя в глаза. — Он живет на работе! Выкладывается досуха, чтобы вылечить вас, безнадежных. А ему говорят, что он… — Лера передернула плечами, передразнивая кого-то, и Филипп с ужасом узнал интонации и акцент своей родной бабушки: — «бессовестный и бессердечный!» А потом отец приходит домой и до утра изучает ваши личные дела. — Голос Леры дрогнул. — А я все это слышу… Знаешь, каково это? — В ее глазах стояли слезы, но она упорно сдерживала их.

— Подожди, — попытался остановить ее Филипп, коснувшись ее руки, но она резко отдернула ее, как от огня. — Я не знал…

— Да откуда тебе знать! — Лера уже не сдерживалась, ее прорвало. — Ты живешь в своем мире, где есть только ты и твоя болезнь! А на остальных тебе плевать! А потом ты внезапно «выздоравливаешь», и тебя и еще одного придурка выписывают быстренько, без здрасьте и прощайте! И отец опять виноват, что не уследил, не досмотрел, не так вылечил! Да чтоб вы все…

Лера, тяжело дыша, вновь зашагала к видневшимся вдали конюшням. Филипп стоял, не зная, что ему делать. Догонять ее и попытаться объяснить, что он не хотел причинить ей боль? Или держаться от нее подальше? Он почувствовал себя настолько виноватым, что хотелось провалиться сквозь землю.

В голове царил хаос. Что делать? Догонять Леру и извиняться? Или плюнуть на все и уйти? Ноги приросли к земле.

Тем временем со стороны рощицы прямо к нему приближалась всадница на лошади. Филипп невольно задержал дыхание, завороженный этим зрелищем. Летящие по ветру кудрявые волосы, облегающие черные бриджи и приталенный жилет поверх белоснежной рубашки с рукавами-фонариками делали ее похожей на амазонку из старинной легенды.

Наездница плавно остановила лошадь прямо перед ним и, слегка склонившись, окинула его оценивающим взглядом. Маленькое изящное колечко блеснуло в ее носу, придавая образу дерзкую пикантность. Возраст этой девушки или женщины был явно больше двадцати, но насколько именно? Филипп совершенно не разбирался в женском возрасте, да и раньше не особо интересовался. Одно он чувствовал точно — она старше его и гораздо опытнее, чем та угрюмая девочка Лера.

— Почему такой брутальный юноша совсем один? — Низкий, бархатистый голос, полный скрытой насмешки и… соблазна.

— Я… я вас ждал! — выпалил Филипп, сам не понимая, зачем это сказал. Ну а что? Он ведь не привязан к Лере. И если она его бросила здесь одного, то он имеет полное право заводить любые знакомства. А может, даже и отомстить ей таким образом.

Девушка приоткрыла чувственный рот и неторопливо облизала верхние зубы. В ее глазах блеснул огонек явного интереса.

— Катерина, — представилась она, грациозно спрыгивая с лошади.

— Филипп, — заплетающимся языком пробормотал он, робко протягивая руку для приветствия.

Катерина, проигнорировав протянутую руку, вдруг неожиданно прикоснулась своими губами к его губам. Легкое, дразнящее касание, казалось, длилось вечность. Филипп замер, как парализованный. Возбуждение, как электрический разряд, прорвалось по всему телу дрожью. И только после этого Катерина, лукаво улыбнувшись, отстранилась от него.

— Я угощу тебя кофе, — произнесла она, как будто ничего не произошло. — Я виновата, ведь я тебя так смутила.

— Где? — Филипп беспрестанно сглатывал, пытаясь хоть как-то смягчить пересохшее горло.

— Вон там, — Катерина небрежно показала рукой направление. — Повернешь направо и увидишь небольшое кафе. Не ахти что, но там чудные десерты.

— С конем? — невпопад спросил Филипп, и тут же покраснел от собственной глупости.

— Ах, что ты, нет, конечно. — Катерина звонко рассмеялась. — Его отведу в стойло, и через полчаса встретимся. Надеюсь, ты не против подождать?

— Да, то есть нет… То есть я… — Филипп окончательно запутался, не в силах связать и двух слов.

— До встречи, брутальный Филипп.

Катерина легко запрыгнула в седло, многообещающе улыбнулась сверху и, картинно взмахнув хлыстом, ускакала в сторону конюшен. Туда, куда совсем недавно ушла Лера. И Филипп остался один, разрываясь между искушением и чувством вины, не зная, что ему делать дальше. И куда, в конце концов, пойти.

Глава 5. Признание Агаты

Когда Лера вернулась домой, отец читал медицинский журнал. Даже под мягким светом лампы Лера заметила, как кожа обтянула скулы на усталом лице отца.

— Как погуляли? Филипп обрадовался, что кольцо нашлось? — Отец отложил журнал. — В больнице не снимал его ни на секунду, даже на процедурах. Целый скандал вышел с заведующим. Константин Ясонович кричал так, что все отделение слышало: «Я не позволю вводить тут свои порядки!», — отец спародировал истеричные интонации. — А Филипп молодец, выстоял. Говорит, это кольцо моего отца, и я его никогда не сниму.

— Я ужасно проголодалась. — Лера сжала кольцо в кармане жилета, чувствуя, как оно давит на ладонь. — Слона бы съела.

— Слонов не держим, а вот пирожки с зеленым луком от бабушки Филиппа есть. Да еще остатки пиццы. Будешь?

— Буду, все буду. Ты у меня самый лучший отец на свете. — Чмокнула его в макушку и умчалась мыть руки.

В ванной комнате Лера оперлась двумя руками на раковину, позволяя воде течь безостановочно в сливное отверстие. Так же, как сливала свою жизнь, как ей казалось.

— Ну почему у меня такой дурацкий характер? — спросила она у своего отражения в зеркале. — Вроде не уродина… — Лера провела указательным пальцем по бровям вразлет, чуть вздернутому носику и еще по-детски пухлым губам.

— И это безо всякого ботокса, заметь!

Достала из кармана кольцо и покрутила на ладони.

— Ведь я не знала, что это кольцо его отца. Но он сам виноват! — пыталась она убедить саму себя. — Вел себя как последний идиот. «Я не бывал никогда в конюшнях» — ну и что? Вот никогда бы и не побывал, и ничего с тобой бы не случилось. И зачем ты вообще приперся к нам домой?

Зачерпнула в ладони холодную воду и брызнула на лицо. Покрутила головой перед зеркалом. Вроде бы не заметно, что плакала. Не хватало еще отца расстраивать. Он и так какой-то странный. Смотрит на нее, как будто хочет что-то сказать, но не решается. «Может, про то, что я грызу ногти? Или по поводу Сонечки?» Лера решила пока не поднимать вопрос, что ее мучило, про сестру, про Соню. Нужно выждать удобный момент, пока отец забудет про кольцо. А пока… Лера ткнула указательным пальцем в свое отражение.

— Пока я пойду к Агате. Там у меня больше шансов, чтобы прояснить ситуацию. Из отца все равно ничего нельзя выудить.

За столом Лера впихнула в себя пирожок и кусок пеперони.

— Когда прожуешь, мы сможем поговорить о том, почему ты уехала из деревни.

— Угу. — Лера кивнула и приподняла брови. — Позже чуть-чуть. А пока у меня дела.

Пока отец не успел отреагировать, улыбнулась с набитым ртом и сбежала в прихожую обуваться.

— Лера, это серьезно, подожди. Мы должны поговорить. — В ответ хлопнула дверь, и доктор Андроник остался один.

Удалось уйти от расспросов сейчас, но не факт, что получится потом. Замерев на секунду за дверью, Лера прислушалась, не идет ли отец. Но нет. Все тихо.

Медленно, шаг за шагом поднималась по ступенькам, чтобы успеть прожевать кусок пиццы. Колбаски оказались засохшими и застревали в зубах. Вот эта дверь. Высокая со стеклянной вставкой вверху. Агата ловила солнце везде, где только можно, для своей оранжереи.

Постучала.

Еще раз.

Ответа не было.

Лера поднесла руку к звонку и только собиралась нажать на него, как дверь распахнулась. Серое лицо. Впавшие глаза. И оливковое платье. Она его не снимала с того дня, как пропала София.

Лера, несмотря на юный возраст, умела быть настойчивой. Особенно когда дело касалось близких ей людей. Двенадцать лет назад исчезли сестра и мать, и эта рана до сих пор кровоточила. Теперь, когда у Агаты похитили дочь, Леру терзало дежавю. Она чувствовала, что эти похищения связаны, что Агата что-то знает, но молчит.

Лера прошла за Агатой в полумрак гостиной. Женщина села в кресло. Безмолвно смотрела в пространство невидящим взглядом. Вокруг царил хаос: разбросанные фотографии Софии, смятые салфетки, недопитая чашка остывшего чая. Но Агата, казалось, ничего не замечала.

— Агата, — тихо позвала Лера, присаживаясь на краешек дивана.

Женщина не отреагировала. Лера вздохнула и повторила громче:

— Агата, это же я. Лера. Можно с тобой поговорить?

Агата медленно повернула голову. В ее глазах плескалось такое отчаяние, что Лера невольно съежилась.

— О чем ты хочешь поговорить? — прошептала Агата осипшим голосом. — Софии все равно уже ничем не поможешь. Ей осталось жить всего пятнадцать дней.

— Не говори так! — возразила Лера.

Агата горько усмехнулась:

— Ты думаешь, я не хочу ее найти? Но я ничего не могу сделать.

— Ты не бессильна! — настаивала Лера. — Ты можешь помочь. Расскажи все, что знаешь. Может быть, какая-то мелочь, какая-то деталь поможет нам ее найти.

Агата опустила голову, и Лера увидела, как по ее щекам побежали слезы.

— Вы с отцом что-то скрываете, — напомнила Лера. — Я подслушала ваш разговор: вы говорили про хаос, Пегаса, жнецов.

Агата вздрогнула, как от удара.

— Молчи… Это очень опасно.

— Опасно для Софии? — надавила Лера. — Тогда расскажи мне! Я должна знать! Мою сестру украли двенадцать лет назад. Я хочу знать, кто это сделал.

— Они называют себя Жнецами. Они собирают… души.

— Души? — переспросила Лера, нахмурившись. — Что за бред?

— Это не бред, — возразила Агата. — Это правда. Они забирают детей.

— Забирают… и убивают? — Лера почувствовала, как ее пробирает дрожь.

Агата кивнула, закрыв лицо руками.

— Они убьют Софию на макушку лета. Пятнадцатого июля. Если мы ее не найдем, она умрет.

— Кто они? — настаивала Лера. — Как их остановить? Ты должна! Ты ведь не просто так знала про этих жнецов!

Агата молчала, тряся головой.

— Скажи мне! — потребовала Лера, хватая ее за плечи. — Скажи мне! Что ты знаешь?!

— Я… я была одной из них, — прошептала она. — Когда-то давно… Но я ушла. Они вернулись. И теперь они забрали мою дочь.

Лера отшатнулась, потрясенная услышанным.

— Ты… ты одна из них? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Да, — ответила Агата. — Точнее, меня называли обреченной охотницей. Я была молода и глупа. Я думала, что это все игра. Но потом я поняла, что это правда. И я сбежала.

Агата снова заплакала.

Лера не говорила ни слова. Только смотрела, пытаясь уложить все то, что ей сейчас рассказала Агата, та, которая заботилась о ней, когда пропала мама и сестра, та, которая вытащила отца из депрессии. И оказывается, она была одной из них.

Агата подняла на нее заплаканные глаза.

— Я боюсь, — прошептала она. — Я знаю, что они убьют Софию. А у меня нет силы, чтобы противостоять им.

— Расскажи мне все, что знаешь.

Агата глубоко вздохнула и сказала:

— Я не могу тебе многое рассказать, иначе я повлияю на твой выбор. В этом я связана. Но ты должна пообещать мне одну вещь.

— Что? — настороженно спросила Лера.

— Если тебе выпадет шанс, ты спасешь Софию.

Лера кивнула, не раздумывая ни секунды.

— Обещаю, — сказала она твердо. — Я спасу Софию. Чего бы мне это ни стоило.

***

— Зевс! — Рвущаяся с поводка вздорная старая собака вернула его в реальность. Величавый дог со вздохом смотрел сверху вниз на взъерошенного Зевса, пережидая, когда хозяин догадается взять его на руки.

— Он тебе ничего не сделал, просто проходил мимо. Все имеют право здесь ходить, — внушал собаке Филипп. Хотя он знал, что делал это больше для приличия под надменным взглядом дога.

— Извините нас. — Филипп склонил голову в сторону дога и его хозяина и зашагал настолько быстро, насколько это возможно с гавкающим Зевсом у него на руках.

Прогулка почти всегда заканчивалась подобными происшествиями. Он облаивал абсолютно всех, от мала до велика. Поэтому Филипп старался выходить рано утром, когда город еще спал. Он любил эти прогулки. Тихие утренние сумерки, не тронутые рассветом. Воздушная листва на темных ветках лип, трели, щебет и клекот пернатых обитателей. Однажды даже удалось увидеть дятла. Филипп всегда носил в кармане смесь пшеницы, кукурузы и семечек. Щедро засыпал во все кормушки по пути.

— Я же на прошлой неделе купила три килограмма пшена?! — удивленно смотрела на пустую банку для круп бабушка. — Твои птицы нас разорят! И пенсии не хватит.

— Зато у меня появился друг!

— У тебя и так полная горница друзей. На каждом дереве.

— Этот особенный, он меня встречает и провожает на всем пути. Даже водил по Летнему саду.

— Иди руки мой, фантазер, и пыль протри с чеканок. Имей совесть выполнять свои обещания! — Бабушка напустила на себя тот самый вид, который говорил окружающим: «Меня не проведешь. Я вас насквозь вижу».

Филипп снимал чеканки с верхнего ряда, мурлыкал под нос веселый мотив и пританцовывал на табуретке. Уделив особое внимание той, которая так похожа на Леру, вздорную девчонку с золотыми волосами.

— А почему у нас нет фотографий моего отца и мамы? Столько всего ты повесила, но нет фотографий моих родителей?

— Я сказала — нет! Не смей мне перечить! — повысила голос до критической отметки бабушка. — Пока это мой дом, здесь будет все по моим правилам. А когда умру, тогда делай что хочешь. И я не желаю больше, чтобы ты поднимал эту тему! Слышишь?!

Филипп виртуозно избегал острых углов. Не копал там, где не просят, не совал нос куда не нужно, одним словом — идеальный подросток, живущий по правилам бабушки. Или, может быть, подросток, знающий цену каждому вздоху без боли и искренне ценящий эти мимолетные мгновения спокойствия, которые могут закончиться в любой момент?

Дверной звонок требовал обратить на него внимание.

— Иди уже открой.

— Я на табуретке.

— Так слезь, у тебя ног нет, что ли? И в глазок посмотри, кто там пришел. Мы никого не ждем.

Филипп подхватил чеканку под мышку, а тряпку под другую, бурча спрыгнул с табуретки и подошел к двери.

— Еще чего — смотреть в глазок, я что, трус, что ли… — Повернул замок и отодвинул щеколду.

И пожалел, что не посмотрел в глазок.