Темный Питер. Обратная сторона

Доктор Андроник поднял к нему залитое слезами лицо.

— Это творожная печенька, — пояснил бариста. — Мы подходим творчески и создаем авторское, самобытное. Будете нашим персональным тестировщиком?

В этот момент Андроник впервые почувствовал себя в безопасности. Он сделал попытку улыбнуться, и каменное лицо пошло трещинами-морщинами. Слезы капали прямо в кофе. Бульк. Бульк. Бульк. Пришло время возвращаться в реальность. К брошенной дочери, к своим пациентам и к своему призванию. Пора было перестать рвать свое сердце в клочья.

И теперь каждый раз, когда требовалось проветрить мозги и разложить все по полочкам, он шел сюда. Вначале сворачивал с оживленной Полковой, проскользнув в первую арку, оказывался в небольшом дворике с ретроавтомобилем. Слева от двери, под старым венским стулом, где вместо сиденья стояла кадка с миниатюрной крымской сосной, пряталась мисочка с чистой водой для городских котов. В терракотовой стене — деревянная дверь, как в средневековых тавернах. Она поскрипывает тягуче, уютно, когда впускает странников. Вот дверь захлопывается, и наступает момент, который ты чувствуешь кожей: тебя здесь никто не потревожит.

Просто невероятная удача, что кофейня открывалась так рано. Вечерние сумерки все еще плотно обнимали город, неохотно уступая место утреннему свету. Внутри, кроме немного сонного бариста, ни души.

— Как обычно! — кивнул он ему по-приятельски, стараясь скрыть дрожь в голосе, и прошел к своему любимому столику у окна.

Сейчас ему просто необходимо побыть одному. Навести порядок в разворошенных мыслях. Собраться с силами. И придумать, как рассказать дочери… Как рассказать Лере о событиях двенадцатилетней давности? О том кошмаре, который он так надеялся похоронить навсегда? О том, что все началось снова. Что тень прошлого нависла над ними, угрожая поглотить все, что ему дорого. И самое страшное — он чувствовал, что на этот раз он не сможет ее защитить.

***

Тем временем в старинном корпусе больницы в палате на четвертом этаже одновременно проснулись Глеб и Филипп. В коридоре еще не началась привычная утренняя суета: голоса медсестер, дребезжащие тележки. В шесть часов утра в палате полумрак.

— Ну ничего себе! — воскликнул Филипп, вскакивая с кровати. В нем бурлила энергия, которой, казалось, хватит на десятерых.

Глеб же осторожно спустил ноги на пол, медленно, боясь разбудить что-то, и прислушался к своим ощущениям.

— А я знал, что так и будет, — медленно проговорил он, растягивая слова. — Ведь я всегда выполнял все требования. Я хороший. Все, что он говорил, он все правильно говорил.

— Ты великолепный! — съязвил Филипп. — Но как нам объяснить то, что с нами произошло? — С разбега прыгнул на подоконник, балансируя на одной ноге, и лихо сделал сальто через спину на пол.

— Прекрати! — зашипел Глеб, нервно оглядываясь на дверь. — Ты с ума сошел? Нельзя никому об этом рассказывать! Просто скажем, что подействовала химиотерапия и мы вышли в ремиссию. Понял? Химиотерапия.

— Где мои крылья, — распевал Филипп, бегая по палате и смеясь, размахивая руками, как птица, готовящаяся взлететь.

— Ты нас раскроешь! Ты идиот! — Глеб выплевывал слова, его лицо побагровело от злости, с губ брызгала слюна. В глазах плескалась ненависть. Он завидовал Филиппу, который так бездумно тратил свою энергию. Глеб хотел то же самое, но не мог позволить себе такого. Он другой.

— Расслабься, красавчик с шикарной шевелюрой! Мы живы, понимаешь? Мы живы! Ура! Не это ли повод для радости? Хватит зудеть, как комар на липкой ленте! — Филипп остановился перед Глебом, заглядывая ему прямо в глаза, и ждал реакции. Ему нравилось злить Глеба, выводить его из себя, наблюдать, как в нем просыпается эта темная, животная злоба. И он понимал, что Глеб ненавидит его.

— Ты… Ты просто выскочка! — прошипел Глеб, сжимая кулаки. — Думаешь, ты самый умный, да? Думаешь, все тебе должны завидовать?

— Да нет, что ты, — усмехнулся Филипп. — Просто ты такой… предсказуемый. Такой….

Последнее слово стало спусковым крючком. В глазах Глеба вспыхнула ярость. Он резко вскинул руку и ударил Филиппа в лицо.

Филипп отшатнулся от неожиданности, схватившись за щеку.

— Ах ты, сукин сын! — охнул и бросился на Глеба.

Завязалась драка. Оба еще не привыкли к новому состоянию, и поэтому то и дело промахивались. Филипп использовал свою ловкость, но Глеб был более крепким и упорным. Он яростно наносил удары, не целясь, вкладывая в каждый удар всю свою злость.

Они катались по полу, срывая постельное белье. Удары сыпались со всех сторон. Глеб ударил Филиппа в живот, и тот согнулся от боли. Глеб навис над ним, готовясь нанести еще один удар, но Филипп изловчился и пнул его в пах.

Глеб закричал от боли и отвалился в сторону, держась за низ живота. Филипп тяжело дышал, с трудом поднимаясь на ноги. Он смотрел на Глеба, лежащего на полу, и испытал стыд.

— Ненавижу тебя! — прохрипел Глеб, глядя на Филиппа полными ненависти глазами.

— Знаю, — усмехнулся Филипп, вытирая кровь с лица. — И это взаимно. Но теперь мы квиты.

Дверь палаты распахнулась от сквозняка. По утрам всегда проветривали. На пороге… никого. Тишина. Только в коридоре слышны приглушенные голоса и далекий скрип тележки.

Филипп опустил взгляд, чувствуя, как краска заливает щеки. Что он наделал? До чего докатился?

— Мне… Мне очень жаль, — пробормотал Филипп, обращаясь скорее к себе, чем к Глебу. — Я… Я просто сорвался. Не сдержался.

Глеб лежал на полу, скрючившись от боли, его лицо исказила гримаса ненависти. Он молчал, не сводя злобного взгляда с Филиппа.

Филипп подошел к Глебу, присел на корточки рядом с ним.

— Глеб, послушай, — тихо сказал он. — Я правда не хотел… Я не знаю, что на меня нашло.

Глеб ничего не ответил. Он отвернулся от Филиппа, демонстрируя свое презрение.

— Ну Глеб, ну чего ты. — Филипп попытался тронуть его за плечо, но тот резко дернулся.

— Не трогай меня! — прошипел Глеб сквозь зубы, не поворачиваясь. — Ненавижу тебя. Слышишь? Ненавижу!

Филипп опустил руку, чувствуя, как стыд и раскаяние сменяются раздражением и злостью. Он пытался извиниться, пытался загладить свою вину, но Глеб не давал ему шанса. Он не хотел прощать.

— Как хочешь, — буркнул Филипп, поднимаясь на ноги.

Он отвернулся от Глеба и направился к своей кровати. Стыд, злость, раскаяние, раздражение — все смешалось в невыносимой каше. Он хотел все исправить, но не знал как. И еще то, что он потерял контроль над своим телом. Ему в определенный момент даже понравилось делать больно Глебу. Мощная волна злости несла его и поглощала остатки личности и крохи здравого смысла. Несмотря на то, что между ними никогда и не было дружеских отношений. Только перепалки и обреченность сокамерников. Тишина в палате давила, как плита, только сдавленное дыхание Глеба нарушало ее. Филипп понимал, что эта тишина — гораздо страшнее любого крика. Он испугался того, что скрывалось внутри него.

Филипп решительно подошел к шкафу и начал торопливо собирать свои вещи. Складывал в сумку первую попавшуюся одежду, зубную щетку, полупустой тюбик, жидкое мыло и одноразовые салфетки. Единственным желанием было поскорее убраться из этой палаты, из этой больницы, подальше от давящей тишины и ненавидящего взгляда Глеба.

— Куда это ты собрался? — язвительно спросил Глеб. Голос звучал хрипло и злобно.

Филипп проигнорировал его вопрос, продолжая собирать вещи.

— Сбежать решил? — продолжал Глеб, не унимаясь. — Думаешь, убежишь от проблем? Думаешь, сможешь просто так забыть то, что произошло?

— Отстань от меня. — Филипп не смотрел на него.

— А что, правда глаза колет? Или боишься, что я расскажу всем, какой ты герой? Расскажу, как ты извинялся передо мной, сопли на кулак наматывал, как прощения просил?

Филипп резко обернулся, в глазах плескалась ярость.

— Заткнись!

— А что мне будет? — Глеб ухмыльнулся, приподнимаясь на локте. — Что ты мне сделаешь? Опять начнешь драться?

Филипп сжал кулаки, сдерживая гнев.

— Я ухожу, — твердо сказал он. — И советую тебе не лезть ко мне.

— И куда же ты пойдешь? — В голосе Глеба зазвучало какое-то странное, зловещее любопытство.

Филипп замолчал, понимая, что Глеб прав. Но оставаться здесь он не мог.

— Ладно, — вздохнул Глеб, с трудом поднимаясь с кровати. — Я с тобой.

Филипп удивленно посмотрел на него:

— Что? Зачем?

— Затем, — огрызнулся Глеб, натягивая штаны. — Не хочу тут оставаться один. И вообще, вдвоем веселее будет. Или ты меня боишься?

Филипп промолчал, подозревая, что Глеб затевает недоброе. Но выбора у него не было.

— Ладно, — сказал он. — Но учти, никаких глупостей.

— Посмотрим, кто еще тут будет глупости делать, — пробормотал Глеб себе под нос.

Они вышли из палаты крадучись. В коридоре было тихо, лишь изредка мелькали тени медсестер. Они старались держаться незаметно, прижимаясь к стенам.

Внезапно из-за угла выскочила заспанная медсестра с чашкой кофе в руке. Увидев их, она удивленно ахнула.

— Вы куда это? — спросила она, нахмурившись.

Филипп и Глеб переглянулись.

— Мы… вещи грязные передать, — неуверенно сказал Филипп.

— А родители сами не могли забрать? — Медсестра подозрительно посмотрела на них.

— У меня бабушка старенькая, Саида Петровна, да вы ее знаете…

— Ну кто ж ее не знает. — Медсестра усмехнулась. — Тогда, конечно, несите, от греха подальше. Связываться с ней себе дороже.

Наконец они добрались до лестницы и, не разбирая ступеней, ринулись вниз. Каждый шаг добавлял адреналина и восторга.

На одном из пролетов они столкнулись с Константином Ясоновичем, заведующим отделением. Высокий, худощавый мужчина с аккуратно зачесанными назад волосами и пронзительным, изучающим взглядом. Странно, что сейчас на нем была надета несуразная спортивная куртка кислотного цвета, совсем не в его стиле.

«Вот черт!» — пронеслось в голове у Филиппа.

Константин Ясонович остановился, прищурившись.

— Куда это вы так спешите, молодые люди? — спросил он своим фирменным скрипучим голосом.

Филипп растерялся, не зная, что ответить. Но Глеб, на удивление быстро сориентировавшись, выдал:

— Да вот, вещи грязные нужно отнести в прачечную. Слишком много накопилось.

Константин Ясонович внимательно посмотрел на них, пытаясь прочитать их мысли. На лице не дрогнул ни один мускул.

— В прачечную, значит? — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Ну-ну. Смотрите не заблудитесь.

С этими словами он посторонился, пропуская их.

Филипп и Глеб, облегченно вздохнув, поспешили мимо, стараясь не встречаться с ним взглядом. Но Филипп успел заметить улыбку, игравшую на губах Константина Ясоновича.

Внизу они столкнулись с Марьсанной, уборщицей, которая с удивлением уставилась на них, зажав в руке тряпку. Они просто пробежали мимо, не обращая на нее внимания. Марьсанна пожала плечами и продолжила мыть пол, бормоча что-то себе под нос про «совсем с ума посходили, ни свет ни заря носиться как угорелые».

Они выбежали во внутренний дворик больницы. Садовник поливал цветы. Еще один шаг — открыли калитку и оказались на свободе. Но свобода не принесла облегчения. В душе у Филиппа поселилась тревога, ощущение надвигающейся беды. Ведь чтобы убедить бабушку, придется приложить все свои творческие способности.

— Не прощаюсь. — Глеб заказал в приложении такси. Что-что, а деньги у него всегда водились.

— Надеюсь, что наоборот, — пробурчал Филипп и направился к квартире бабушки. Идти пешком всего десять минут.

Вырвавшись из больничных стен, Филипп жадно вдохнул летний воздух Санкт-Петербурга. Он огляделся вокруг, словно впервые увидел этот город. Солнце заливало улицы теплым, золотистым светом, отражаясь в сверкающих витринах магазинов. Пронзительно голубое небо, с легкими перистыми облаками.

Он шел по тротуару, щурясь от яркого света, и улыбался, как безумец. Ему хотелось бежать, кричать, обнять весь мир. Он жив. Он свободен. Он чувствовал, как кровь бурлит в его венах, как каждая клетка его тела ликует.

В парке заливались трелями птицы, перелетая с ветки на ветку. Несмотря на раннее утро, на скамейках сидели молодые пары, держась за руки и тихо шепча друг с другом. Дети гоняли мяч, смеясь и визжа от восторга. Молодые девушки, одетые в легкие летние платья, дефилировали по улицам, демонстрируя свои стройные ноги и лучезарные улыбки. Филипп не мог отвести от них глаз. Он ощутил прилив чувственности и желание жить, любить, наслаждаться каждым мгновением.

На углу играл уличный музыкант, виртуозно перебирая струны гитары. Легкая и беззаботная мелодия, созданная для этого солнечного дня. Филипп остановился, заслушавшись. Он закрыл глаза и представил, как танцует под эту музыку с красивой девушкой, влюбленной в него.

Он шел дальше, впитывая в себя все краски и звуки летнего города. Ощущал себя частью этого мира, частью этой жизни. К нему возвращаются силы, болезнь отступает, оставляя место для радости и надежды.

«Я жив, — повторял он про себя. — Я буду жить. Я буду наслаждаться каждой минутой, каждой секундой. Я буду любить. Я буду счастлив».

Он шел по улицам заново рожденный. Радовался солнцу, птицам, красивым девушкам. Чувствовал жизнь, ощущал ее вкус, ее аромат, ее сладость. И в этот момент он был по-настоящему счастлив. Пусть даже это счастье мимолетное и хрупкое, как бабочка, севшая на его ладонь.

Мир манил своей непредсказуемостью и ощущением свободы. Свободы бегать босиком по траве, купаться в фонтанах, ощущать вкус еды и самой жизни. А почему бы и нет? Он так давно не видел Летний сад! А там и фонтаны, и трава. Сказано — сделано. Недаром его бабушка звала человеком слова. Тем более до него совсем недалеко, не больше четырех километров.

Ворота с эмблемой страшной головы с растрепанными волосами. Нужно посмотреть историю этого ужасного лица. Филипп поежился от странного ощущения, удавкой охватившего горло, расстегнул ворот рубашки и поспешил внутрь сада. Ощущение удавки пропало. Как здесь тихо! И птицы… Сел на зеленую лавочку у входа и заслушался. Птицы о чем-то предупреждали, звали, перелетая с липы на липу. Да это же северный соловей — вспомнил, как отец учил его различать птиц. Встал и пошел за маленькой серенькой птичкой. Так как голову он держал поднятой вверх, то не увидел за оградой человека в кислотно-зеленой куртке и с кольцом в ноздре. Тот буквально впился в Филиппа глазами. Несколько раз порывался войти внутрь, но что-то его не пускало. Невидимый барьер при каждой попытке отбрасывал его назад. Соловей прилетел к Чайному домику и затих среди веток старейшего дуба, который посадил еще основатель города.

— О чем же ты хочешь мне поведать, соловушка? — пробормотал Филипп и закатал льняные брюки выше колена. Деловито снял кожаные сандалии.

Свое путешествие начал с фонтана на Царской площадке, после омочил ноги в фонтане с Нереидой. В Парадный партер влезть не рискнул, его бы сразу выдворили из сада. Умылся в Коронном фонтане, вволю поплескался на Шкиперской площадке в Гербовом фонтане, на третьей площадке струя воды привела его в восторг. Ах да, неловкость, за ним там погнались служители сада! Но он-то молодой. Сверяясь со своей памятью, успел одной ногой залезть в фонтан Пирамида, напоследок помахал двум лебедям в Карповом пруду и выбежал на набережную.

— Я живу! Я свободен! Здравствуйте, люди! — крикнул он прохожим и туристам, распахнув руки навстречу солнцу. Радость переполняла его. Он чувствовал себя заново рожденным, очищенным и обновленным.

— Что же происходит с молодежью! — пробурчали вслед две вычурно одетые дамы.

— Прошу прощения, леди! — крикнул он им в спину.

Как же он счастлив! Его омыли все фонтаны Летнего сада, а можно даже сказать, все воды мира. Жизнь била ключом, и этот ключ открывал двери в новый, неизведанный мир, полный возможностей и надежд. Он дышал полной грудью, наслаждаясь каждым мгновением, каждой каплей этого невероятного счастья. Он жил!

Филипп не успел насладиться своим новообретенным счастьем, как увидел ее. Бабушку. Знаменитую Саиду Петровну, которую боялись все медсестры и врачи.

Она стояла у ворот Летнего сада, опираясь на свою трость.

Филипп замер, как кролик, попавший в свет фар. Он знал, что она сейчас скажет, как будет ругать его за побег, за то, что подвергает себя опасности. Но не ощущал страха. Только теплое, щемящее чувство вины и любви.

— Филипп? — Ее голос прервался на всхлип.

— Бабушка! — Филипп бросился к ней, забыв про свою босоногость и мокрые брюки.

Саида Петровна отшатнулась, будто боясь прикоснуться к нему, как к хрустальной вазе. Она изучала его лицо, его руки, его глаза, пытаясь убедиться, что это не мираж.

— Филипп, это ты? Это правда ты?

— Я, бабушка, я! — Филипп обнял ее крепко-крепко, чувствуя, как она дрожит в его объятиях.

Она заплакала. Слезы текли по морщинистому лицу.

— Но… как? Что случилось? — спросила она, отстраняясь и продолжая изучать его лицо. — Ты же… Ты же так плох.

— Это… Это лекарство, бабушка. — Филипп замялся, не зная, что сказать. — Экспериментальное. Мне его дали в больнице.

— Лекарство? Какое лекарство? — Саида Петровна нахмурилась, ее взгляд стал подозрительным. — Почему мне никто ничего не сказал?

— Они хотели убедиться, что оно работает. — Филипп быстро придумал правдоподобную историю. — Видишь? Работает! Я чувствую себя… прекрасно!

Он закружился вокруг нее, смеясь и взмахивая руками. Бабушка смотрела на него, не отрываясь. Ее глаза сияли.

— Я не верю, — прошептала она. — Это чудо. Самое настоящее чудо.

Она снова обняла его, прижавшись к нему так сильно, словно боялась, что он исчезнет.

Они вызвали такси и поехали домой. Филипп не отпускал руки бабушки всю дорогу.

Дома было тихо и уютно. Пахло пирогами с яблоками, которые испекла бабушка, пока Филипп находился в больнице. Она всегда пекла их, когда грустно.

Едва переступив порог квартиры, бабушка снова заплакала. Она обняла Филиппа и долго молчала, прижимаясь к нему.

— Я так боялась, что потеряю тебя, — прошептала она, наконец отстраняясь. — Ты — все, что у меня есть.

Филипп обнял ее в ответ. И в этот момент он верил, что все будет хорошо. Что лекарство действительно поможет ему. Что они будут счастливы вместе. И что больше никогда, никогда он не увидит слез на ее лице. Он никому не позволит, чтобы она плакала.

— Но это не отменяет твоих обязанностей. — Тон бабушки изменился. А это значит, что она вновь стала собой. — Зевса необходимо выгулять.

Зевс, маленькая склочная старая собачонка с кривыми желтыми зубами, пристроилась к ноге Филиппа.

— Вот же гадость…

— Он такое же живое существо, как и ты. И имеет право на уважение и на отправление естественных потребностей. Поэтому смени мокрые брюки и вперед, на прогулку.

Глава 4. Возвращение в город

Кавелахта… Само название поселения звучало для Леры как злая насмешка. Она здесь чужая, лишняя. Покосившиеся деревянные дома, заросшие крапивой огороды, тишина, нарушаемая лишь карканьем ворон и скрипом старой колодезной цепи, угнетали ее с каждым днем все сильнее. Здесь время остановилось. Лера чувствовала, как ее собственная жизнь замирает вместе с ним.

Беспомощность душила. Она, привыкшая к ритму большого города, к потоку информации, к возможности действовать, — отрезана от мира. Мобильная связь почти не ловила, и даже книги казались чужими.

Отец… Он стал тенью самого себя. Раньше Лера видела в нем сильного, уверенного в себе мужчину, врача, спасающего жизни. Теперь перед ней сломленный человек. Он не осмеливался поднять голову, боялся посмотреть правде в глаза. И это бесило Леру больше всего.

Параскева… Добрая, отзывчивая, но такая же загадочная, как и вся эта проклятая деревня. Она смотрела на Леру с какой-то жалостью. Вечером Лера не выдержала и обратилась к Параскеве.

— Скажите мне правду, — попросила Лера, глядя ей прямо в глаза. — Что происходит? Почему я здесь? Что отец от меня скрывает?

Тетя долго молчала. Наконец вздохнула:

— Ты была совсем маленькой, Лерочка, когда это случилось. Тебе исполнилось тогда четыре года. Твоей сестренке, Ангелине, семь. Однажды ночью вы возвращались домой. Но не все доехали. Твоя мама и Ангелина исчезли.

Лера слушала, затаив дыхание, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она никогда не слышала об этом раньше.

— Искали их долго, — продолжила тетя совсем тихо. — Но нашли только Ангелину.

Лера почувствовала, как сердце уходит в пятки.

— Где? — спросила она едва слышно. — Где ее нашли?

— Под мостом.

Лера зажала рот ладонью.

— Она … — Параскева запнулась, не решаясь продолжать. — Спеленутая, как мумия. Без единой капли крови. И с камертоном на груди.

Лера похолодела. Камертон? Зачем? Кто мог такое сделать?

— Маму так и не нашли, — закончила тетя Параскева, поднимая на Леру полные слез глаза. — С тех пор прошло двенадцать лет. Твой отец так и не оправился. Он всегда чувствовал себя виноватым. За тобой присматривала Агата. Ты жила у нее в оранжерее, помнишь?

Лера молчала, потрясенная услышанным. В голове не укладывалось, как такое могло произойти. Кто мог похитить ее сестру и мать? И зачем? Что значил этот камертон на груди сестренки? И почему отец так упорно молчал? Вопросов больше, чем ответов.

Она должна узнать, что на самом деле произошло двенадцать лет назад.

Каждый шорох, каждый скрип половиц, каждое завывание ветра за окном казались Лере предзнаменованием чего-то ужасного. Вначале она не могла уснуть ночью, а потом не могла выйти из кошмара. Во сне ей явилась маленькая девочка, спеленутая, как мумия, с бледным лицом и остекленевшим взглядом. На груди у нее лежал камертон, и он издавал пронзительный, невыносимый звук. Но сквозь кошмар она уловила тот самый запах жасмина, который любила мама. Лера держала в тумбочке флакон из-под ее любимых духов. Когда становилось совсем грустно, отвинчивала крышку и вдыхала его. Запах — единственное, что будило воспоминания. Кто-то, едва касаясь, успокаивающе провел рукой по голове и пропел строчку из колыбельной песенки.

В шесть утра она начала собирать вещи, запихивая их в рюкзак.

Эта деревня стала для нее настоящей пыткой. Она чувствовала себя запертой в клетке, окруженной недомолвками. Лера больше не могла дышать этим воздухом, смотреть на эти однообразные пейзажи. Она должна вырваться отсюда, найти ответы. И она сделает это, чего бы ей это ни стоило. Даже если придется пойти против воли отца. Она больше не позволит, чтобы ее жизнь контролировали чужие тайны и страхи. Она сама станет хозяйкой своей судьбы.

В комнату вошла тетя. Она молча наблюдала за Лерой.

— Куда ты собралась, Лерочка? — спросила она тихо.

— Уезжаю, — ответила Лера, не поднимая глаз. — Больше не могу здесь оставаться.

— Но… как же отец? Для него очень важно, чтобы ты переждала опасность именно здесь…

— Я не могу ему помочь. — Лера наконец подняла глаза. — Я сама нуждаюсь в помощи. В этой деревне я схожу с ума. Я задыхаюсь.

— Ты ведешь себя как ребенок! — Голос тети Параскевы дрогнул. — Куда ты поедешь? Что ты будешь делать? Ты ничего не знаешь! Ты можешь только навредить себе и всем остальным!

— Я найду способ, — твердо ответила Лера. — Я должна узнать правду и понять, что произошло с моей сестрой и мамой.

— Это безумие! Ты еще слишком молода, ты не знаешь, с чем тебе придется столкнуться!

— Я знаю больше, чем ты думаешь, — огрызнулась Лера. — Ты думаешь, я не понимаю, что вы все скрываете? Что отец прячет свои страхи, а ты пытаешься меня защитить? Но я больше не ребенок.

Между ними повисла напряженная тишина. Тетя выглядела растерянной и беспомощной. Она подошла к Лере, попыталась обнять ее, но Лера отстранилась.