Темный Питер. Обратная сторона

Лера вышла из кабинета, шатаясь. Она не знала, что происходит, но понимала одно: отец сказал уехать. И как можно скорее.

Доктор Андроник дождался, чтобы Лера ушла, и набрал номер на телефоне:

— Агата, похитили Сонечку. Лера не разглядела его лица.

***

Бывают такие дни, когда все нити сплетаются воедино.

Филипп хотел сбежать. Забыть этот день, этот разговор. А еще забыть, как доктор, не поднимая глаз, вошел в десять утра в палату. Филипп нутром чуял, что ему сейчас скажут. Опущенные глаза, бланки с анализами в руках, подрагивающие пальцы доктора Андроника выдавали все. Несмотря на предощущение, на опыт больного, многократно балансировавшего на грани, в нем теплилась надежда. Слабая, робкая, но все же надежда.

Надеялась та часть души, что так и не познала полноты жизни. Что недополучила физических радостей. Мечтала играть в волейбол в команде, падать на горячий песок, триумфально ловя мяч. Та часть души, что не дралась со сверстниками, отстаивая свои принципы, не спорила до хрипоты, доказывая свою правоту. Что так и не познала первого поцелуя, дрожащих рук, бабочек в животе. И чтобы ощутить все, что упустила, чтобы наверстать, чтобы просто пожить, Филипп отчаянно надеялся.

Надеялся услышать, что лечение помогло, что он — большой молодец и метастазы отступили. Надеялся на чудо. Ведь бабушка не зря так тщательно вычисляла количество ремиссий у каждого врача. У доктора Андроника их было на целых 2 % больше, чем у остальных. Возможно, думала бабушка, он войдет в эти заветные 2 %.

Но он не вошел. Еще раз убедился, что жизнь — это безжалостная штука, где никто никому не нужен. И всякая книжная чушь про призвание, глубину человеческой личности и благородство — всего лишь чушь и сказочка для маленьких детей. Зачем продлевать страдания? Филипп чувствовал каждой клеткой своего тела, по тому, как ему едва хватало сил добраться до туалета, по усиливающейся боли, по постоянной тошноте. А эта безумная вылазка… на что он вообще надеется? Бегство от реальности, вот что это. Слабая попытка обмануть себя, заставить поверить, что есть надежда.

Но что, если это лишь ускорит конец? Что, если этот кратковременный всплеск энергии лишь выжжет остатки его жизненных сил, приблизив неминуемый финал? И терзал его не только страх смерти, но и стыд. Стыд за эту слабость, за это бегство, за то, что предал надежды бабушки. Внутри него разгорался конфликт между желанием жить и осознанием неизбежного, между надеждой и отчаянием, между стыдом и страхом. И с каждым вдохом он чувствовал, как разрывает его изнутри, приближая его к тому самому моменту, которого он так отчаянно пытался избежать.

Филипп задыхался от внутреннего напряжения. Слова доктора, вердикт оставшейся жизни. С трудом доковыляв до свежего воздуха, он обессиленно упал боком на скамейку, позволяя первым лучам солнца скользнуть по его измученному лицу. Какое облегчение. Какая блаженная тишина.

В этом умиротворяющем безмолвии он отстранился от больничных стен, от запаха лекарств и безысходности. Вот малыш в коляске, его мама увлечена чтением книги. Алые розы и фиолетовые ирисы, заботливо скомпонованные у скамейки, источали тонкий, сладкий аромат. В небольшом фонтане, усыпанном монетами, покачивалась белоснежная кувшинка, символ надежды и чистоты. Смуглый садовник, насвистывая неизвестную мелодию, устанавливал надувной батут для детей, которым разрешали спускаться во внутрибольничный дворик.

Вся эта идиллическая картина — это не для него. Он не прыгал на батуте, не дарил маме цветы и не катался с отцом на мотоцикле.

В этой тихой больничной гавани, наполненной запахами цветов и детским смехом, Филипп ощутил умиротворение. На мгновение забыл о боли, о страхе, о неминуемом конце. Просто позволял себе насладиться теплом солнца на лице, ароматом роз и тихим плеском воды в фонтане. Но даже в этом раю тень надвигающейся смерти не покидала его. Он знал, что это лишь временная передышка, что впереди его ждет неминуемое. Но сейчас, в этот миг, он хотел просто наслаждаться тишиной и покоем. Просто быть.

Обморок настиг его как судьба.

Глава 2. Визит клоуна

В окно ворвалось солнце и отразилось от стеклянной подвески. Как только Глеб увидел, что Филипп открыл глаза, накинулся без предупреждения:

— Какого ты постоянно шляешься? А потом в обморок хлопаешься. Ты всегда падаешь в обморок, тебя несут обратно, а меня будят.

— Хватит бухтеть. Не так уже долго нам осталось жизнью наслаждаться. Не стоит терять ее в больничном катафалке.

— Ты невыносим, я попрошусь, чтобы меня перевели! — Глеб картинно откинул каштановую прядь волос со лба и приподнялся на левом локте. От правой руки тянулась тонкая трубочка капельницы к стеклянной баночке на штативе.

— Да ты просто мне… Ты мне завидуешь, что у меня есть шансы.

— Да что ты! Ты, оказывается, крутой подсчитыватель шансов! Ну, если так — то скажи, сколько шансов победить болезнь у меня?

— У тебя шансов столько же, сколько волос на твоей голове, — жестко парировал Глеб.

— А не пойти ли тебе… — Филипп не закончил предложение и откинулся навзничь. Играть в светского джентльмена не было сил.

Глеб предпочел сделать вид, что не заметил последнюю фразу, — связываться с лысым задохликом себе дороже. Выкинет еще что-нибудь несусветное. Несмотря на плачевное состояние Филиппа, Глеб его остерегался. Было в нем что-то, что не позволяло унижать и наслаждаться этим. Он не понимал Филиппа, а ему не нравилось, когда он что-то не понимал.

Под эти слова в палату зашел больничный клоун с красным поролоновым носом, в рыжем парике и с кроваво-красным ртом.

— Ну-ну, мальчики, не ссорьтесь. — Клоун присел на стул, держа в руках горшок с засохшим цветком и два воздушных шарика. — Глебушка, у тебя капельница уже закончилась, дай нам возможность поговорить с этой лысой головой, — клоун кивнул в сторону Филиппа.

— Вы кто такой, что тут командуете? У меня режим, и я не собираюсь… — начал было Глеб, но смолк. И неожиданно для себя повиновался немигающему взгляду клоуна.

Подождав, пока Глеб вытащит из катетера трубочку капельницы и выйдет, клоун повернулся к Филиппу:

— Привет, дружище! Не ждал гостя? Самый лучший клоун в городе прибыл, чтобы развеять твою скуку!

— ?

Клоун достал иголку и лопнул шарик. Филипп вздрогнул.

— Ой! Прости! Просто хотел добавить немного красок в этот… несколько унылый пейзаж. Ты же знаешь, смех — лучшее лекарство!

— Да что вы!

— Ну, это мы сейчас исправим! — Клоун по-свойски присел на край кровати, ближе, чем допустимо правилами приличия. — У меня кое-что есть! Эликсир молодости!

— Что? Либо вы сумасшедший, либо я, либо это новая мода веселить умирающих…

— Секрет фирмы! — Клоун приблизил кроваво-красный рот к лицу Филиппа. — Но поверь мне, это то, что тебе нужно. Всего одна капля — и ты забудешь о болезнях, слабости… о смерти.

— Прямо панацея?

— Ну, почти. Он может продлить твою жизнь. Значительно. Настолько, насколько тебе захочется.

— И как это работает?

— Магия! — Клоун засмеялся, но смех прозвучал холодно. — Или, если хочешь, наука. Самая передовая. Просто поверь мне. У тебя ведь нет выбора, верно?

Филипп отвернулся.

Клоун наклонился вплотную к его уху и прошептал:

— Именно поэтому я здесь. Я предлагаю тебе шанс. Шанс увидеть мир, почувствовать вкус жизни, сделать что-то важное. Ты ведь не хочешь просто так исчезнуть, правда? — И закрыл лицо рукой от отразившегося света от подвески. — Что за гадость!

Не спрашивая разрешения, клоун подошел к окну и снял солнечную подвеску, как опасное насекомое. Для пущей надежности прикрыл полотенцем.

Солнце за окном исчезло, и сумрак прокрался в палату. Тоска тяжелым камнем придавила грудь Филиппа, каждый вздох давался с трудом.

— Сними кольцо, и дышать станет легче, — вкрадчивый голос клоуна вернул Филиппа из забытья.

— Это кольцо отца. — Филипп привычно нащупал ободок тяжелого серебряного кольца и провел пальцем по вдавленному знаку двух сплетающихся дуг.

— Твои пальцы исхудали, тебе тяжело его носить, не по плечу уже. Сними, а когда окрепнешь — опять возьмешь. — Клоун внимательно и напряженно следил за Филиппом.

Тот, в наваждении, медленно коснулся кольца, и оно послушно упало в ладонь.

— Видишь, это легко, нужна только решимость. А теперь убери его в ящик тумбочки. — Кроваво-красный рот клоуна растянулся в оскале. — Так надежнее. — Клоун повернулся, чтобы следить за выполнением своего приказа, в ноздре холодным блеском отразилось черное кольцо-пирсинг. — А теперь ответь, что у меня в руках?

— Вы меня за идиота держите? Я не тупой. И если у меня нет шансов, это не значит, что я слепой. Зачем вы принесли засохший цветок?

Клоун не ответил, он оглянулся на дверь и достал из недр просторного двухцветного костюма капсулу красного цвета, чуть больше ногтя. Разломил пополам и медленно, почти нежно наклонил над сухим стеблем.

То, что произошло дальше, Филипп приписал своему расстроенному воображению или действию обезболивающего. Как сквозь дымку, сквозь тусклое стекло, он увидел, что сухие и ломкие стебли распрямляются и наполняются соком. На вытянувшейся плети стали появляться почки, лопаться и выпускать на свет листья с крупными зубцами по краям. Через пять секунд цикла появился одиночный ворончато-складчатый венчик. От дурманящего запаха Филипп оставил попытки осмыслить происходящее.

Цветок выпустил четырехгнездную коробочку, покрытую шипами. Спустя мгновенье коробочка лопнула, и матово-черные семена просыпались в ладонь клоуна.

— Это твой шанс. Твое будущее. Все, что тебе нужно сделать, — это… довериться мне.

— Что я должен сделать взамен?

Клоун улыбнулся, обнажая неестественно острые зубы:

— Ничего особенного. Просто… будь верен.

— Верен кому?

Клоун встал с кровати, его тень упала на Филиппа:

— Тому, кто дал тебе этот шанс. Тому, кто спас тебя от смерти. Тому, кто видит в тебе… потенциал.

Клоун медленно повернулся к двери, его улыбка стала шире:

— Подумай об этом, Филипп. Время тикает. У меня есть власть продлевать жизнь. Таких капсул у меня много. Есть для одного дня, есть и для двенадцати лет. — Он подошел к бледному Филиппу и положил одно семечко ему на тумбочку. — Подумай об этом. Я приду завтра в это же время.

Несмотря на уход странного клоуна, дурман в голове Филиппа не проходил. Молча вошел Глеб и лег на кровать. Обычно он бы возмущался и качал права. Сейчас он даже не взял свой телефон, только зарылся в подушки и затих.

— Как настроение? — Ворвавшись свежим ветерком, доктор Андроник тут же остановился в дверях. — Как же трудно у вас дышать, а где ваш солнечный уловитель?

Воздух, плотный и густой, как вода, не давал ему войти в палату. Он задержал дыхание и шагнул внутрь, как в бездну океана. Движения были замедленны, жила на шее напряглась, на лице застыла маска страдания. Преодолевая сопротивление невидимой преграды, шел к окну.

Проведя рукой по подоконнику, наткнулся на полотенце. Под врачебным халатом напряглись бицепсы, будто он поднимал два кирпича, а не вафельное больничное полотенце. Вот наконец то, что он искал. Подвеска с двенадцатью веревочками и прозрачным витражным стеклом. Как в замедленной съемке, дотронулся до подвески, потом обеими руками стал поднимать к крючку над окном. Только вдев петельку подвески на крючок, выдохнул, приоткрыв рот. Обессиленно оперся о подоконник.

Вначале Филипп услышал, как эхом выдохнул Глеб. Потом попытался сглотнуть, чтобы убрать противную сухость во рту. И сразу же — необыкновенная легкость во всем теле.

В то же мгновенье солнце ворвалось в комнату, как игривый котенок, прыгая по полу больничной палаты, кроватям, подушкам, капельницам, лбу и щекам мальчишек. Только тумбочка с семенем дурмана оставалась в полутьме.

— Нужно проветрить у вас и провести генеральную уборку. Пыльно тут как-то, — растерянно пробормотал доктор Андроник и вышел, так и не спросив то, о чем хотел.

Филипп ощупал свое лицо, согнул левую руку в локте, потом правую, то же проделал с ногами. Все работало. Тело подчинялось ему, как всегда.

— Что это было? — самому себе задал вопрос Филипп, не ожидая ответа.

— Это началось после клоуна. — Глеб спустил ноги с кровати, сунул их в белые больничные тапочки и подошел к окну. — Когда я вошел, уже было тяжело дышать. Хотя ты знаешь… — Пожевав губами, продолжил: — Я ничего не видел, но я все слышал. Я ведь стоял за дверью.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, если у клоуна есть власть продлевать жизнь, я готов разговаривать с ним. Не хочу стать лысым, как ты… — Глеб провел рукой по волосам, пропуская шелковистые каштановые пряди сквозь пальцы. — Если есть хоть микроскопический шанс — я его не упущу.

***

На следующее утро в больнице после дежурного обхода и приема лекарств наступило свободное время. Глеб каждые пять минут высовывал голову в коридор. Ждал клоуна. Дородная низкорослая санитарка цыкнула на него, чтобы не шлялся здесь и не мешал ей мыть полы.

— Марьсанна, вы не знаете, когда приходит больничный клоун?

— Кто? Не знаю и знать не хочу.

Глеб состроил умильно-заискивающую гримасу. Он знал, что женщина терпеть его не может, но отступать не собирался.

Марьсанна задумалась.

— Да, впрочем, и не было его у нас уже как месяц. Константин Ясонович, заведующий отделением, запретил им сюда приходить. Они только мешают работать, кривляются тут! Еще заразу принесут, мало нам больных! Так что не должно быть никого из их команды.

— Как не было?! — взвизгнул Глеб. — Он вчера приходил! Обещал сегодня подойти. Он вчера обещал…

— Ну, если обещал, значит, подойдет! Хотя странно все это. Я сама слышала, как Константин Ясонович ругался, что они не соблюдают правила посещения. И хватит мне голову морочить! Зайди в свою палату, пусть высохнет пол, после будешь шмыгать, а то уделаешь мне тут все, как свинья в хлеву! — огрызнулась Марьсанна.

Глеб неохотно развернулся.

«Как же я ее ненавижу!» — промелькнуло у него в голове. Но он знал, что ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Пока что.

— А-а-а-а! — Он подпрыгнул от неожиданности.

Перед ним стоял клоун с кроваво-красным ртом.

В коридоре за спиной раздался знакомый скрип колес каталки, и Глеб отпрянул в палату, сердце колотилось как бешеное. Он замер у двери, вжавшись в стену.

— Я вижу, ты меня ждал. — Левая нарисованная бровь поднялась выше правой. Клоун раскрыл рот и обнажил зубы в хищном оскале, который больше походил на волчий. — Но я пришел не к тебе.

Глеб не выдержал, рванулся вперед, наплевав на запреты и злобное шипение Марьсанны.

— Возьмите меня! — горячо зашептал он прямо в открытый оскал клоуна, комкая в руках подол больничной пижамы. — Я слышал вчера то, что вы говорили Филиппу. Зачем вам этот лысый задохлик? Посмотрите, какие у меня мышцы! Болезнь еще не полностью меня захватила, и на меня не нужно тратить много лекарств. Я… я сделаю все, что вам нужно. Все!

Клоун склонил голову, рассматривая его с отстраненным любопытством, как диковинную зверушку. Его нарисованная улыбка, казалось, стала еще шире.

— Все? — промурлыкал он, пробуя слово на вкус. — Это очень смелое заявление, мальчик мой. Что ты готов отдать за то, чтобы я обратил на тебя свое внимание?

Клоун взял Глеба за подбородок и повернул его голову в одну сторону, потом в другую, словно оценивая товар на рынке. В его прикосновении чувствовалась ледяная сила, от которой по коже побежали мурашки.

— Какой прекрасный экземпляр, — восхитился клоун, его голос стал сладко-приторным, пугающе нежным. — Ты сам идешь ко мне в руки, добровольно. Какой сознательный, однако. Филипп ныл и сопротивлялся, пришлось уговаривать. А ты… Ты просто мечта.

На секунду Глебу стало страшно. В глазах клоуна плясали недобрые огоньки, обещающие нечто ужасное. Но желание вырваться из больничной рутины, избежать медленной агонии заполнило все его существо, заглушив разум.

— Так что, возьмете? — прошептал он, затаив дыхание.

Клоун окинул взглядом палату, потом снова вернулся к Глебу, на губах играла дьявольская ухмылка.

— Ну заходи, — промурлыкал он. — Не стой под дверью. Я покажу тебе кое-что… интересное. Но помни, мальчик мой, — его голос стал ледяным, — я устанавливаю правила. И за нарушение правил полагается… очень болезненное наказание.

Клоун отступил в глубь палаты, и Глеб, завороженный, последовал за ним, оставив за спиной грязный коридор и ворчащую Марьсанну. Но сейчас это было неважно. Сейчас была только тьма в глазах клоуна и обещание перемен, пусть даже и страшных. Дверь за ними бесшумно закрылась.

Глеб зажмурился от слепящих солнечных лучей, отражающихся от подвески. Яркий свет резал глаза, но не это заставило его отступить обратно. В палате витал какой-то чуждый, терпкий запах, от которого першило в горле.

— Твое первое задание. — Клоун повернул лицо с потекшим гримом к Глебу. Разводы туши и помады делали его лицо еще более отталкивающим, будто маска треснула, обнажив гнилую суть. — Убери эту штуку с окна и спрячь ее. Никакого света.

Желание угодить, доказать свою полезность вспыхнуло в Глебе с новой силой. Послушание было ключом к новому миру, к миру, где он будет чувствовать себя здоровым.

С готовностью Глеб рванулся в палату. Несмотря на боль в слабых мышцах, взгромоздился ногами на узкий подоконник. Торопливо вытащил петельку витиеватой подвески из крючка. Солнечные лучи преломлялись в гранях стекла и разлетались по стенам.

«Слишком много света», — промелькнуло в его голове.

Для пущей надежности, чтобы клоун видел его усердие, спрятал солнечную подвеску не под тонкое больничное полотенце, а глубоко в ящик прикроватной тумбочки, задвинув ее подальше, под ворох комиксов о Супермене. Теперь свет не сможет проникнуть сюда.

— Хороший мальчик. — Клоун положил руку на роскошную шевелюру Глеба, чуть сжимая ее в своей ледяной хватке. Прикосновение было неприятным, почти болезненным, но Глеб замер.

Так, плечом к плечу, они повернулись к Филиппу, вокруг которого солнечный свет уже не мог найти себе места. Тьма сгущалась, и Глеб чувствовал, как вместе с ней решается и его судьба.

Клоун оглядел палату. Остановил взгляд на тумбочке.

— Ты сохранил мое семечко, — промурлыкал он, увидев темное облако над тумбочкой, и похвалил Филиппа. В его голосе сквозила зловещая насмешка.

— Здравствуйте, — промямлил Филипп, с трудом отрывая взгляд от пола. — Я просто… забыл про него.

— А вот только не надо этого! — резко оборвал его клоун, подходя ближе. — Вот этих формальных приветствий. Ты не обязан желать мне здоровья. Потому что ты мне его не можешь дать. А вот я — могу.

— Он может, — прошептал Глеб, завороженно следя за клоуном, стараясь не выскользнуть из-под его тяжелой руки на макушке. За это послушание он получил одобрительное похлопывание по голове.

— Я пришел с подарком. — Клоун ткнул пальцем в сторону Филиппа. — Правда, рассчитывал только на одного тебя. И тогда тебе хватило бы этого дольше. Но… я воспылал состраданием, — на этих словах клоун скривился, будто проглотил что-то отвратительное, — к очень умному молодому человеку. Поэтому делим пополам.

Клоун снял руку с головы Глеба, вытер ладонь о свой грязный костюм, как будто освобождался от чего-то липкого и оскверняющего. Затем сунул руку в левый карман и достал капсулу желтого цвета.

— Открой рот и держи так, — приказал клоун Глебу, его голос был резким и властным.

Тот повиновался, откинув голову назад и широко раскрыв рот. В его глазах плескалось какое-то нездоровое обожание, перемешанное со страхом.

Клоун разломил капсулу пополам и бережно наклонил ее. Сделай клоун хоть крохотное, неосторожное движение, и она тут же угодила бы в подставленный рот Глеба. Но клоун медлил. Он изучал Филиппа. Тот, против воли, зачарованно смотрел на каплю, его глаза расширились от странного, гипнотического страха. По всем законам психологии, он непременно желал, чтобы незавершенное действие завершилось.

— А хотя… — Клоун выпрямил колбу и усмехнулся. — Я же первым пришел к Филиппу. Может, начнем с него? Ты стой так, — бросил он мимоходом Глебу, который стоял с запрокинутой головой и судорожно сглатывал слюну.

— Ну что ж, давай! По закону первородства, тебе первому! — заявил клоун, приближаясь к Филиппу.

Филипп ничего не понимал. Какое первородство, о чем он говорит? Странная тяжесть оплела все его тело, парализуя волю. Он потерял способность критически осмысливать происходящее, попал под гипноз.

— Бред какой-то! — пробормотал он, но в его голосе не было уверенности.

Он хотел, чтобы это побыстрей закончилось, лишь бы прекратить это мучительное ожидание, и просто сделал то, что от него требовалось, — открыл рот.

Клоун усмехнулся, увидев его смирение. Наклонил половинку капсулы и позволил содержимому попасть на язык Филиппу.

— Ну что ж, твоя очередь, ты, дорогуша, — промурлыкал клоун, и вторую половину капсулы отдал Глебу. Тот даже не моргнул, проглотив ее с жадностью.

— А теперь спать! Немедленно! Когда проснетесь, будете полны сил. Помните — это ровно на одну неделю. Если захотите продолжить, мой телефон на этой визитке. — Клоун протянул им по маленькой карточке с криво нарисованной рожицей и номером телефона. — Будьте готовы, что за услугу всегда взимают плату. А то, что я дал вам сейчас, — это, так сказать, демонстрация силы, а не какая-то упреждающая благодать. Плата может быть разной… и не всегда приятной.

С этими словами клоун развернулся и вышел из палаты, оставив после себя гнетущую тишину и странный, терпкий запах. Глеб навзничь рухнул на кровать и тут же провалился в глубокий сон. Филипп, чувствуя странную апатию, последовал его примеру. В палате воцарилась тишина.

Мальчики мгновенно провалились в сон. Не в спокойное забытье, а в глубокий, неестественный транс. Их воля была насильно подавлена.

Глава 3. Вкус жизни

В восемь утра второго июля доктор Андроник передал смену дежурному доктору и отправился отсыпаться домой на 13-ю Красноармейскую, бывшую Роту Измайловского полка. Здесь нашли приют надежные защитники трона и российских земель, те, кто являлись опорой при возникновении волнений. Но, спасая других, они ставили под удар своих родных.

Решительно развернулся перед светофором и направился во дворы Озерного проспекта.

Крошечную кофейню «ТЧК» он нашел больше 10 лет назад.

Ему было невыносимо, что старшая дочь навечно останется семилетней. А любимая жена Майя не прижмется так крепко, что вязаный рисунок оранжевого свитера отпечатается на ее щеке.

Два года, два проклятых года он бесцельно бродил по улицам. Сидел на гранитных ступеньках около озера, смотрел, как шпили императорской башни пронзают высокое небо. Его сил не хватало, даже чтобы приготовить еду для четырехлетней Леры. От четырех до шести — самых прекрасных «почемучкиных» лет — он присутствовал в жизни дочери лишь номинально.

Слава Пегасу, что Агата взяла на себя заботу о его дочери. А ему приказала ходить среди конюшен, гладить морды животных и кормить их яблоками.

— Где мама, папа и сестренка? — спрашивала каждый день Лера у Агаты.

— Мама с сестренкой на небе, а папа в конюшнях, лошадей кормит, — неизменно отвечала Агата.

Вот в одну из таких прогулок он и набрел на микроскопическую кофейню в бывших конюшнях. Стоит свернуть с Полковой и нырнуть в первую арку, как он уже на месте. Всего одиннадцать квадратных метров. Понимающий бариста молча принес двойной эспрессо и стакан воды.

— За счет заведения. — Чуть склонил голову и вернулся за стойку.

Доктор Андроник поднес к губам чашку и сделал глоток.

— Ох, — вырвался всхлип.

— Теперь попробуйте вот это. — На блюдце лежала неровная выпечка в аппетитных трещинах. Верх покрывала золотистая корочка, припудренная утренним солнцем.