Ложь может быть везде. Предубеждения и факты в постправдивом мире

«Утверждается ли, что это правило применимо во всех ситуациях без исключения?»

● Это искажение возникает потому, что нам нравятся когнитивные ярлыки – простые правила, которые легко запомнить и быстро применить. В прошлом такая скорость спасала жизнь в условиях угрозы смерти. Сегодня же подобные правила удобны для массового применения в повседневных решениях.

● Черно-белое мышление ошибочно, если реальность:

1. Умеренная: что-то полезно только до определенного предела (вода) или вредно лишь после него (углеводы).

Однако мы инстинктивно думаем, что «больше – всегда лучше» или «меньше – всегда хуже», даже когда данные показывают обратное.

Аналогично, мы воспринимаем достижение целей как «все или ничего», хотя на деле последствия почти всегда постепенны: каждое улучшение или ухудшение имеет значение, даже если порог не достигнут.

2. Зернистая: нечто существует во множестве форм – одни из них полезны (сложные углеводы), другие вредны (простые углеводы). Однако мы склонны обобщать: делаем вывод обо всем «лесе», основываясь на одном «дереве». Мы прибегаем к категориальному мышлению – раскладываем объекты по ящикам и принимаем решения на основе этих категорий, игнорируя индивидуальные особенности.

3. Мраморная: нечто одновременно содержит и хорошие, и плохие элементы – например, компании-производители полупроводников, которые загрязняют атмосферу, но при этом делают возможными солнечные панели. Тем не менее мы формируем мнение, цепляясь за один положительный или отрицательный признак. Мы называем компанию «устойчивой» или «неустойчивой», не учитывая степень ее реального воздействия, или оцениваем доказательство как за или против, не обращая внимания на его фактическую силу.

Часть первая посвящена двум когнитивным искажениям, из-за которых мы ошибаемся при интерпретации информации.

Предубеждение подтверждения проявляется, когда у нас уже есть заранее сложившееся мнение, а черно-белое мышление включается, даже если такого мнения нет.

Эти искажения усиливают друг друга: мы особенно склонны верить утверждению, если оно одновременно нам импонирует и звучит крайне категорично.

Поэтому далее мы будем называть их «близнецами-искажениями».

В Части II мы рассмотрим различные проблемы, которые возникают из-за этих «близнецов»:

● как мы путаем утверждения с фактами;

● факты – с данными;

● данные – с доказательствами;

● а доказательства – с неоспоримым фактом.

Осознание этих ошибок поможет нам быть бдительными и понимать, когда стоит копнуть глубже.

Мы также предложим несколько простых вопросов, которые позволят не взбираться по «Лестнице неверных выводов».

В Приложении эти вопросы будут собраны в удобный контрольный список.

Часть вторая: Проблемы

Глава 3. Утверждение – это еще не факт

Именно выступление артиста Cirque du Soleil впервые познакомило меня с «правилом 10 000 часов» Малкольма Гладуэлла.

Акробат по имени Джеймс рассказывал, как приобрел экстраординарные навыки, необходимые для профессии. Друзья считали, что он, должно быть, родился с гиперподвижными суставами или врожденным талантом, но Джеймс подчеркнул: никаких особых генов у него нет. Его способность выполнять стойку на одной руке – результат многих часов целенаправленной практики.

Он объяснил, что Гладуэлл доказал: любой человек – вне зависимости от генетики или воспитания – может овладеть любым навыком, если готов потратить на это 10 000 часов.

Это было мощное и вдохновляющее послание – и я с радостью ему поверил. С детства нас убеждают: «Ты можешь достичь всего, чего захочешь» и «Практика ведет к совершенству». Эти мантры звучали так часто, что я был психологически подготовлен принять правило 10 000 часов. Оно не только вселяло уверенность, но и давало повод для легкой самодовольной гордости: можно было приписать любой успех исключительно собственному трудолюбию, а не случайной удаче генетической лотереи.

Правило идеально вписывалось в черно-белое мышление. Оно не просто утверждало, что «чем больше практики – тем лучше», но и намекало, что любая практика полезна, даже если реальность зерниста – и одни ее формы эффективны, а другие – бесполезны или даже контрпродуктивны.

В глубине души, наверное, я всегда верил в нечто подобное.

Когда я учился в MIT, я играл в теннис с Флорианом Эдерером – другим аспирантом, которого знал еще со времен Оксфорда. Он постоянно уговаривал меня вести счет и играть настоящие партии, но мне казалось, что докторская и так достаточно стрессовая, и я просто хотел покидать мяч. (К тому же мне было немного неловко вести счет против соперника по имени Ф. Эдерер.)

Я думал, что форма занятий не имеет значения, – главное, что мы на корте, и каждый час там автоматически идет в зачет «практики».

Но все же я не мог принять слова Джеймса на веру. Мне нужно было проверить правило самому.

Я нашел статью в рецензируемом медицинском журнале, где говорилось: «Правило 10 000 часов утверждает, что ключ к достижению истинного мастерства в любом навыке – это просто практика, причем правильная, в течение как минимум 10 000 часов» [1].

Статья в Fortune объясняла, что это правило показывает, «почему некоторые из нас не обречены на успех – но все равно могут добиться многого».

Там же цитировались собственные слова Гладуэлла:

«Правило 10 000 часов гласит: если вы взглянете на любую когнитивно сложную область – от игры в шахматы до работы нейрохирурга, – вы увидите поразительно последовательную закономерность: невозможно преуспеть в ней, не набрав как минимум 10 000 часов практики» [2].

Несмотря на всю убедительность цитаты из журнала, для уважающего себя академика этого было недостаточно. Я купил книгу Малкольма Гладуэлла «Выбор вне конкуренции» (Outliers), в которой он впервые представляет это правило.

Там он пишет с поразительной уверенностью: «10 000 часов – это магическое число величия», «Исследователи пришли к выводу, что магическим числом истинного мастерства являются 10 000 часов», «Практика – это не то, чем вы занимаетесь, когда уже хороши. Это то, что делает вас хорошим».

Гладуэлл объясняет научную основу правила, называя «Экспонатом А» исследование, проведенное в начале 1990 годов психологом К. Андерсом Эрикссоном и двумя его коллегами в элитной Берлинской академии музыки.

По его словам, исследователи разделили скрипачей на три группы: «Лучшие» – те, кто имел потенциал стать мировыми солистами, «Хорошие» – просто сильные музыканты, и те, кто, скорее всего, станут музыкальными педагогами.

К 20 годам будущие педагоги накопили около 4 000 часов практики, «хорошие» – 8 000, а «лучшие» – как вы уже догадались – ровно 10 000 часов.

Помимо этого, Гладуэлл приводит примеры от сооснователя Sun Microsystems Билла Джоя до самого Моцарта – «даже Моцарт, величайший музыкальный вундеркинд всех времен, не смог раскрыться по-настоящему, пока не набрал свои 10 000 часов».

Мне больше ничего не было нужно.

Я не только сам поверил в это правило, но и с полной уверенностью начал преподавать его каждый год своим студентам в Уортонской школе бизнеса. Вооружившись этим «законом», я превратился из обычного профессора финансов в своего рода мотивационного спикера и наставника по жизни.

Я внушал студентам, что за время MBA они могут освоить любой навык – будь то публичные выступления, ведение переговоров или понимание различий в учете нематериальных активов между странами, – если только поверят в себя и будут упорно работать.

В ответ я получал понимающие кивки, и это укрепляло мою уверенность: передо мной – истина, признанная всеми.

Несколько лет спустя, уже перейдя в Лондонскую школу бизнеса, я занял совместительскую должность в Колледже Грешема – необычном учреждении, которое не присуждает степеней, а читает бесплатные лекции для широкой публики.

Одна из моих лекций была посвящена «мышлению роста» – идее, что люди не рождаются с фиксированным набором способностей, а могут развивать их упорным трудом. Здесь правило 10 000 часов должно было стать центральным элементом выступления – в отличие от кратких упоминаний на MBA-курсах.

Поэтому я решил перечитать «Выбор вне конкуренции» – на этот раз с лупой.

К своему удрученному изумлению, я обнаружил, что книга говорит не совсем то, чему я столько лет учил.

Цитаты из других источников (вроде той статьи в Fortune) создавали впечатление, что 10 000 часов – достаточно для успеха: «ключ к мастерству – просто практика», будто даже без таланта можно достичь вершины одним лишь упорством.

Но сам Гладуэлл никогда не утверждал этого. Он писал лишь, что 10 000 часов – необходимое условие, а не достаточное. Нужны и практика, и талант. Его формулировка была предостерегающей, а не обещающей: «вы не можете быть хорошим… если не практикуетесь» – а не «вы станете хорошим, если будете практиковаться».

Тем не менее Гладуэлл тоже несет долю ответственности. Его яркие, категоричные формулировки легко поддаются упрощению – и именно так я их и воспринял.

Разочарованный, но все еще цепляющийся за надежду, я решил изучить оригинальную статью Эрикссона.

Да, исследование действительно касалось скрипачей. Ученые просили студентов вести дневники, фиксируя время, потраченное на целенаправленную практику.

Но в противоположность утверждению Гладуэлла, что «лучшие» практиковались больше, чем «хорошие», разницы не было: все три группы в среднем тратили по 24,3 часа в неделю.

Не сдаваясь, я продолжил читать – теперь уже с пристрастием, надеясь найти хоть что-то, что оправдает мое преподавание.

Исследователи спросили у музыкантов (теперь уже 24-летних), сколько часов в неделю они практиковались каждый год с момента начала занятий на скрипке – а большинство начали в пять лет.

Пять лет! Насколько точными могут быть такие воспоминания спустя 18 лет?

Я вспомнил себя в пять лет, играющего в шахматы с такой же серьезностью, с какой эти скрипачи занимались музыкой. Меня часто спрашивали, сколько я тренируюсь, – но я никогда не мог назвать точную цифру. Объем практики колебался от недели к неделе в зависимости от школьных заданий и ближайших турниров. И в реальном времени было сложно оценить даже приблизительно, не говоря уже о воспоминаниях через два десятилетия.

С нарастающим беспокойством я вынужден был признать: исследование опиралось на грубые, субъективные оценки, тогда как Гладуэлл представил его как научный факт.

Но самый сокрушительный удар ждал впереди: ни в одной таблице, ни на одном графике в статье Эрикссона не упоминались 10 000 часов.

Единственная конкретная цифра для «лучших» скрипачей: «к 18 годам они накопили в среднем 7 410 часов практики».

Правда, в статье был график, показывающий общее количество часов практики каждой группой до 20 лет. Если прикинуть на глаз, «лучшие» к тому возрасту действительно достигли где-то 10 000–11 000 часов – больше, чем «хорошие», которые, в свою очередь, опережали будущих педагогов.

Но почему вообще возраст 20 лет?

Эрикссон сам разъясняет это в своей книге «Пик», в главе с говорящим названием: «Нет, правило 10 000 часов – это не правило»:

«В 18 или 20 лет эти студенты были еще далеки от мастерства… Пианисты, побеждающие на международных конкурсах, обычно делают это в возрасте около 30 лет – и к тому моменту, вероятно, накапливают от 20 000 до 25 000 часов практики».

Более того, графики всех трех групп монотонно росли с возрастом. Значит, даже будущие педагоги рано или поздно достигли бы 10 000 часов – просто чуть позже.

Если бы правило Гладуэлла было верным, они тоже стали бы мировыми звездами. Ведь суть правила – в количестве часов, а не в скорости их накопления. Именно поэтому практика – это «то, что делает вас хорошим».

Этот эпизод преподнес мне важный урок: утверждение – это еще не факт, потому что оно может быть неточным.

Я услышал о правиле 10 000 часов от Джеймса, прочитал о нем в научной статье и интервью в Fortune, а затем выхватил из книги Гладуэлла несколько фраз, которые, как мне казалось, подтверждали эту версию. Но этого было недостаточно. Мне следовало перечитать книгу с чистого листа, забыв все, что говорили другие. И даже этого оказалось бы мало – нужно было дойти до первоисточника, изучить исследование Эрикссона и убедиться, что оно действительно поддерживает заявление Гладуэлла.

Заметьте: для этого не требовались статистические познания – достаточно было уметь читать по-английски. Но я не потрудился проверить, потому что хотел, чтобы это было правдой.

Мне было неловко от мысли, что я много лет преподавал студентам упрощенную, искаженную версию правила, распространяя дезинформацию.

Но не был ли я слишком строг к себе? Мои выступления никогда не делали акцент на конкретной цифре в 10 000 часов – речь шла об общей идее: практика важна. Я не внушал, будто талант неважен; я призывал студентов работать над публичными выступлениями, а не становиться балеринами.

И не слишком ли мы суровы к Гладуэллу? Разве так уж плохо подчеркивать ценность упорного труда? Действительно ли имеет значение, если утверждение не совсем точно соответствует фактам?

Практические последствия

Дэн Маклафлин вдохновился этой идеей. В 30 лет его жизнь была чередой метаний: он менял колледжи, жил в разных штатах и работал коммерческим фотографом. Узнав о правиле 10 000 часов, он воодушевился мыслью, что можно достичь мастерства в чем угодно – просто благодаря честному труду.

Гольф показался ему идеальным испытанием. Спорт этот требует и ума, и тела, но не обязывает начинать в детстве, как, скажем, гимнастика. К тому же система гандикапов позволяла объективно отслеживать прогресс.

Дэн поставил амбициозную цель – попасть на PGA Tour. Он даже не сыграл ни одного полного раунда, но верил: правило 10 000 часов – его билет в великие.

Он сэкономил деньги, ушел с работы и начал путь к заветной цифре.

Скромно, почти стыдливо, он начал тренировки на общественном поле в Портленде, штат Орегон. Сначала – с расстояния одного фута от лунки, отрабатывая простейший удар. По четыре часа в день, без выходных. По мере роста навыков он отходил все дальше – по несколько футов за раз.

Целых четыре с половиной месяца он занимался только паттингом. Затем перешел к ударам в воздух, а вскоре его ежедневные четырехчасовые сессии завершались полным раундом из 18 лунок.

Через два года его гандикап составлял 8,7; через три – 6,2; к концу четвертого года – 3,3. Большую часть пятого года он держался около 3,0, что помещало его в лучшие 4 % среди 26 миллионов гольфистов США.

Это было далеко от мирового уровня – в стране насчитывался миллион игроков не хуже него, – но все же впечатляюще.

Но вскоре после отметки в 6 000 часов случилась катастрофа. Во время удара на тренировке Дэн внезапно почувствовал острую боль в пояснице. Он не смог продолжить игру и с трудом добрался до дома. Врач диагностировал грыжу межпозвоночного диска.

Несколько раз Дэн пытался вернуться после недель отдыха – но каждый раз боль возвращалась уже через несколько лунок. Через пять месяцев он был вынужден отказаться от мечты.

Хотя причину травмы нельзя свести к одному фактору, чрезмерные тренировки, вероятно, сыграли ключевую роль. Одержимость достижением 10 000 часов подтолкнула его к перетренированности в спорте, основанном на повторяющихся движениях. Особенно опасной оказалась рекомендация сосредоточиться исключительно на основном навыке, игнорируя кросс-тренинг (силовые упражнения, йогу), который мог бы укрепить тело и предотвратить травму.

Но потери Дэна были не только физическими. Как писал The Atlantic, он «отбросил все остальное – карьеру, деньги, даже отношения», чтобы преследовать свою цель. В том числе – потратил все сбережения, отложенные на учебу в магистратуре.

Вдохновлять людей реалистичной, даже амбициозной надеждой – дело благородное. Но популярная версия правила 10 000 часов, утверждающая, что «любой может стать экспертом», вынуждает людей тратить время, деньги и эмоции на воздушные замки.

Даже формулировка самого Гладуэлла вводит в заблуждение: она смещает фокус с качества практики на ее количество. Он считает, что любое время, проведенное за деятельностью, «считается». Например, он объясняет успех The Beatles тем, что в Гамбурге им приходилось играть по восемь часов подряд, в отличие от Ливерпуля, где выступления длились всего 60 минут. Подзаголовок главы звучит так: «В Гамбурге мы играли по восемь часов».

Однако исследование Эрикссона, на которое ссылается Гладуэлл, говорит совсем о другом. Оно фокусируется на целенаправленной, индивидуальной практике под руководством наставника – и четко отделяет ее от обычных выступлений. Игра на сцене – это не тренировка мастерства, а его применение.

Еще более коварный эффект правила – оно может обескуражить, а не вдохновить.

10 000 часов – это колоссальный объем: по 20 часов в неделю в течение десяти лет. Такая цифра создает черно-белое впечатление: если вы не готовы вложить столько времени, ваша практика бесполезна.

Если бы правило было буквально верным, моим MBA-студентам не стоило бы даже пытаться развивать навыки в финансах, публичных выступлениях или переговорах – даже при наличии врожденного таланта. Ведь, по словам Гладуэлла, «вы не можете быть хорошими… если не наберете 10 000 часов». Тогда зачем начинать?

Нет ничего плохого в том, чтобы выдвигать гипотезу. Совершенно уместно рассказывать истории о Билле Джое, Моцарте или The Beatles и предполагать, что их успех во многом обязан практике. Но именно так – как гипотезы и яркие нарративы, а не как универсальные законы.

Между предположением и провозглашением правила, якобы применимого ко «всем когнитивно сложным сферам – от шахмат до нейрохирургии», лежит пропасть. Особенно когда вы заявляете, что правило «доказано» [3], и называете «Экспонатом А» исследование, которое на самом деле его не подтверждает.

Как и во многих примерах в этой книге, те, кто делает ошибки на «Лестнице неверных выводов», вряд ли стремились ввести читателей в заблуждение. Просто они – люди и поддались влиянию «близнецов-искажений»: предубеждения подтверждения и черно-белого мышления.

Точно так же поступил и я, годами преподавая правило 10 000 часов, не удосужившись прочитать оригинальную работу Эрикссона. Именно потому, что эти искажения настолько коварны, мы должны проявлять максимальную осторожность на каждом шагу вверх по «лестнице».

Неужели я это сказал?

Вас, возможно, не слишком удивит, что некоторые книги позволяют себе вольности с фактами. В конце концов, автору выгоднее писать то, что продается, а не то, что соответствует истине. Как говорилось в книге Дж. Дж. Конноли: «Никогда не позволяй правде мешать хорошей истории» xiii.

К сожалению, проблема неправильного цитирования утверждений и выдачи их за факты распространяется даже на официальные правительственные отчеты – те самые документы, которые должны быть образцом точности.

В 2018 году Британский парламентский Выборный комитет по делам бизнеса, о котором мы уже упоминали во Введении, начал отдельное расследование по вопросу вознаграждений топ-менеджеров. Их главная тревога: CEO получают колоссальные суммы, несмотря на слабые результаты компаний.

Поскольку значительная часть моей научной работы посвящена реформированию системы оплаты труда руководителей, я решил внести свой вклад и направил в Комитет экспертное заключение.

Конечно, когда в следующем году вышел финальный отчет, мне было любопытно его прочитать. После изучения всех представленных материалов вывод Комитета не изменился по сравнению с их первоначальным предположением: CEO переплачивают.

Ключевым аргументом стало убеждение, что отдельный CEO почти не влияет на успех компании, ведь в ней работают тысячи сотрудников. В отчете прямо заявлялось:

«Общедоступные доказательства являются неоднозначными относительно влияния отдельных CEO на производительность компании» (сноска 110) [3].

Однако обширный массив научных исследований говорит прямо противоположное. Конечно, коллектив важен – но и CEO играют существенную роль. Это не «либо – либо», а как в футболе, когда и тренер, и игроки одинаково влияют на успех команды.

Я заглянул в сноску 110, чтобы увидеть, кто осмелился утверждать подобное в официальном правительственном запросе.

Моя челюсть буквально отвисла: там было написано – «110 Профессор Алекс Эдманс».

В панике я перечитал свою первоначальную презентацию, опасаясь, что допустил роковую опечатку или неточность. Но в тексте четко говорилось обратное: CEO оказывают значимое влияние на компаниюxiv.

Комитет просто прочитал то, что хотел прочитать.

Я готов поверить, что они не намеренно исказили мои слова. Но, как мы видели в главе 2, если у вас есть сильное предварительное убеждение, предубеждение подтверждения заставляет интерпретировать любые данные так, чтобы они подтверждали вашу точку зрения – даже если они на самом деле двусмысленны или противоречат ей.

Эта дезинформация затем распространяется дальше.

Многие читатели, увидев сноску, успокаиваются: «Значит, есть доказательства», – и принимают утверждение за истину, не проверяя источник. Другие могут заглянуть в сноску, увидеть «Профессор Алекс Эдманс», подумать: «Ну, он же специалист по оплате труда руководителей – наверное, надежный», – и тоже двигаться дальше.

Но этого недостаточно.

Читатель обязан убедиться, что цитируемый источник действительно поддерживает утверждение. Наличие сноски в конце предложения еще не делает его истинным.

Самый громкий хит Гарфанкеля и Саймона

Цитирование Эрикссона Гладуэллом показывает: даже если научная статья точна, другие могут искажать ее, чтобы подогнать под собственные цели. Заметить такое искажение непросто – приходится вникать в детали исследования: что именно измерялось, как тестировалось и к каким выводам пришли авторы.

Мое представление в парламентский комитет занимало 11 страниц и 4500 слов. Человеку, которого тема вознаграждения топ-менеджеров не так увлекает, как меня, может просто не хватить терпения пробираться сквозь этот «болотистый» текст.

К счастью, иногда не нужно читать дальше первой страницы, чтобы распознать искажение.

Все академические статьи начинаются с аннотации – краткого изложения на 100–150 слов, написанного простым языком. В случае со статьей о разрыве в оплате труда, упомянутой во Введении, аннотация была предельно ясной:

«Рыночная стоимость компании и операционная эффективность растут по мере увеличения относительного уровня вознаграждения руководства».

А иногда не нужно читать даже аннотацию.

В колонке для Forbes бизнесмен Стив Деннинг утверждал:

«В одной из самых цитируемых, но наименее читаемых статей в истории бизнеса, профессора финансов Уильям Меклинг и Майкл Дженсен дали количественное экономическое обоснование максимизации стоимости акционеров… Они предоставили компаниям лицензию на безудержное стремление к собственной выгоде во всем обществе».

Аналогично Саймон Синек в книге «Лидеры едят последними» писал, что Меклинг и Дженсен предложили «ответ, которого все ждали» – «простую метрику оценки корпоративной эффективности»: стоимость для акционеров.

Деннинг был прав лишь в одном: статью действительно редко читают полностью. (Хотя утверждение, что она «одна из наименее читаемых», – это типичное черно-белое преувеличение, лишенное доказательств.)

Сам он, вероятно, тоже не читал ее – ведь уже первая строка оригинала гласит:

«ТЕОРИЯ ФИРМЫ: ПОВЕДЕНИЕ МЕНЕДЖЕРОВ, АГЕНТСКИЕ ИЗДЕРЖКИ И СТРУКТУРА СОБСТВЕННОСТИ»

Майкл К. ДЖЕНСЕН и Уильям Х. МЕКЛИНГxv

Обратите внимание: первый автор – Дженсен, а не Меклинг.

Мелочь? Возможно. Но это важный сигнал. Он выдает, что ни Деннинг, ни Синек никогда не открывали саму статью. Вместо этого они просто скопировали информацию из Википедии.

На момент написания их материалов вики-страница содержала фразу: «Профессора финансов Уильям Меклинг и Майкл К. Дженсен… предоставили количественное экономическое обоснование максимизации стоимости акционеров», – почти дословно то, что написал Деннинг.

Похоже, он хотел обвинить «стоимость для акционеров» во всех бедах общества, поленился прочитать оригинал и скопировал описание из Википедии, не заглянув даже на первую страницу статьиxvii [4].

Это все равно что заявить, будто вы – поклонник Garfunkel&Simon, или что вы настолько привлекательны, что являетесь моделью Fitch&Abercrombie.

На деле же Дженсен и Меклинг вообще не призывали к «безудержному эгоизму». Их первая же диаграмма содержит две оси: одна – для стоимости акционеров, другая – для «неденежных благ». Оптимальная точка – посередине, в балансе.