Ложь может быть везде. Предубеждения и факты в постправдивом мире

Диета Аткинса даже не рассматривала возможность, что углеводы могут быть полезны в умеренных количествах – например, если они составляют не более 50 % от суточной калорийности. Такое правило было бы мягче и гибче, чем «минимизируй углеводы». Но оно оказалось бы непрактичным: пришлось бы ежедневно подсчитывать общее количество углеводов, а также белков и жиров, затем переводить все это в калории с учетом разной энергетической плотности каждого нутриента (4 ккал/г для углеводов и белков, 9 ккал/г для жиров). Это потребовало бы времени, усилий и постоянного контроля – и вряд ли когда-нибудь стало бы массовым трендом.

Аткинс же предложил четкий, однозначный запрет: практически никаких углеводов.

Именно эта простота сделала его диету такой соблазнительной – и столь популярной.

Диета Аткинса идеально вписалась в черно-белое мышление – когнитивное искажение, заставляющее нас воспринимать мир в бинарных категориях.

Мы склонны считать что-то – будь то конкретный продукт (углеводы, красное вино), абстрактная идея (религия, капитализм) или практика (силовые тренировки, медитация) – либо всегда хорошим, либо всегда плохим.

На деле же все гораздо сложнее: возможно, это вообще не влияет на здоровье, или полезно/вредно только в умеренных дозах, или одни его формы хороши, а другие – нет. Но в диете Аткинса не было места таким нюансам. Углеводы – греховны. Жиры и белки – святы. Точка.

В первой главе мы говорили о предубеждении подтверждения – склонности без критики принимать утверждения, которые совпадают с нашими убеждениями. Если вы поклонник Амароне, знаток Кьянти или просто любитель Дольчетто, вы с радостью ухватитесь за исследование, провозглашающее пользу красного вина.

Но черно-белое мышление еще опаснее: оно делает нас восприимчивыми к однобоким советам – независимо от того, в какую сторону они направлены, и даже если у нас изначально нет мнения по этому поводу. Вы можете не знать, «черное» это или «белое», но если вы убеждены, что обязательно должно быть одно или другое, вы автоматически отвергаете любые оттенки серого – и легко поддаетесь четким, недвусмысленным заявлениям.

Большинство людей интуитивно считают «белок» чем-то хорошим: в начальной школе нас учат, что он «строит» мышцы, восстанавливает клетки и укрепляет кости. Слово «жир» звучит уже хуже – разве не поэтому его так называют, ведь он якобы делает нас толстыми? А вот «углеводы» – не столь очевидны. До Аткинса у многих просто не было четкого мнения: хороши они или вредны.

Интересно, что если бы Аткинс написал книгу, призывающую есть как можно больше углеводов, она, вероятно, тоже стала бы бестселлером.

Чтобы создать книгу, которая разойдется миллионными тиражами, Аткинсу не нужно было быть правым.

Ему достаточно было обратиться к крайности.

Логика первобытного человека

Почему мы склонны видеть мир в черно-белых тонах? Давайте на мгновение перенесемся назад – всего лишь на миллион лет – в эпоху наших предков охотников-собирателей.

Жизнь тогда была суровой. Чтобы поужинать мясом, нужно было сначала выточить копье с наконечником из кремня или кости, а затем до пяти часов под палящим солнцем преследовать добычу. Даже если удача и мастерство позволяли убить животное, работа только начиналась: шкуру следовало снять, развести огонь и приготовить мясо. А после ужина – ни минуты покоя: из остатков шкуры шили одежду и строили укрытие, чтобы на следующий день начать все заново.

И все это – под постоянной угрозой стать добычей гиен или тигров либо погибнуть в схватке за партнера. Неудивительно, что средняя продолжительность жизни охотника-собирателя едва достигала 30 лет. Эта хрупкая, опасная реальность требовала мгновенных решений.

Представьте: целый день вы гонялись за антилопой, но она ускользнула. Теперь нужно срочно искать пищу. Некоторые растения могут быть ядовитыми, но у вас нет времени на эксперименты – например, кормить ими животное, чтобы проверить безопасность. Семья голодает. Приходится решать сейчас.

Поэтому человек прибегал к простым, четким правилам: «Ягоды – это хорошо».

То же самое с животными: какие хищники преодолимы, от каких надо бежать, а какие безвредны и их можно игнорировать? Опять нужен был быстрый выбор: драться, бежать или не обращать внимания. И снова – простая формула: «Беги от всех плотоядных» viii.

Черно-белое мышление позволяло нашим предкам действовать решительно в ситуациях, где цена колебаний – жизнь.

Но такие упрощения иногда оборачивались ошибками. Некоторые «хорошие» ягоды оказывались ядовитыми – и вызывали болезни или даже смерть. Бегство от всех хищников заставляло тратить силы зря, терять ценные источники пищи и упускать возможность приручить, скажем, волка, который стал бы верным помощником на охоте.

Перенесемся на миллион лет вперед – мир сегодня устроен иначе, и подлинных жизненно важных ситуаций стало крайне мало. Скорость принятия решений уже не так критична, зато возросла масштабность: мы принимаем тысячи решений ежедневно, и простые правила кажутся спасением.

Черно-белые схемы привлекательны: их легко запомнить и применять массово. Но слепое следование им иногда заводит в тупик.

В орфографии нас учат: «„i“ перед „e“, кроме случаев после „c“» – но есть исключения вроде слова «seize».

В физике – что тепло заставляет тела расширяться, а холод сжиматься, – однако вода при замерзании расширяется, нарушая это правило.

В музыке теория предлагает четыре «основных» аккорда для любой песни в тональности ля мажор: A, E, F# и Dix. Но великие композиции часто рождаются из нарушения канонов. В куплете «Champagne Supernova» Oasis звучит чистый ля мажор, но когда Лиам Галлахер доходит в припеве до слова «landslide», он неожиданно опускается на соль мажор (G) – и этот диссонанс подчеркивает лирическую хрупкость момента, заставляя наше ухо насторожиться.

Еще одна причина бинарного мышления – сама структура повседневной жизни. Она усеяна двухполюсными делениями.

В спорте две команды – игроки в футболках другого цвета автоматически становятся «врагами». Им не пасуют; если мяч у них, его нужно отобрать.

Во многих решениях нам дают лишь два варианта: на президентских выборах в США реально конкурируют только два кандидата; на референдуме по брекситу британцам предложили выбрать между «Уйти» или «Остаться».

В результате мы привыкли интерпретировать любую информацию как поддержку одной из двух сторон – даже если реальность гораздо богаче и сложнее.

Убедились? Пока не стоит – по крайней мере, не до конца.

Приведенные выше примеры лишь подготавливают почву для понимания черно-белого мышления: оно укоренено в нашей эволюции, помогает принимать массу решений и подкрепляется системой устройства современного мира. Но это еще не научное доказательство его существования.

Для этого нужны академические исследования, изучающие, как именно люди обрабатывают информацию. И такие есть – причем сразу в трех направлениях. Каждое из них выявляет отдельный способ, которым черно-белое мышление вводит нас в заблуждение.

Теперь обратимся к этим трем ошибкам.

Опасности черно-белого мышления

Обычный ответ на вопрос, почему черно-белое мышление ошибочно, звучит так: «Мир состоит из оттенков серого». Это верно – но можно быть точнее.

На самом деле реальность может быть: умеренной, зернистой, мраморной. Эти три модели наглядно представлены на рисунке 2.

Рисунок 2

Умеренность

Что-то считается умеренным, если оно становится вредным только после определенного порога – а до него, напротив, полезно или нейтрально.

Углеводы – яркий пример. Согласно научным данным, Национальная академия медицины США рекомендует, чтобы они составляли 45–65 % от суточной калорийности. Диета Аткинса же предписывает почти полный отказ от них [4].

Когда мир устроен по принципу умеренности, черно-белое мышление становится опасным.

Исследование, опубликованное в The Lancet Public Health, показало: у 50-летнего человека, потребляющего менее 30 % калорий из углеводов, ожидаемая продолжительность жизни на четыре года короче, чем у того, кто придерживается диапазона 50–55 % [5]. И это еще заниженная оценка риска, ведь диета Аткинса рекомендует не просто «менее 30 %», а практически ноль.

Другие исследования зафиксировали проблемы с почками из-за высокого потребления белка и повышенный риск сердечно-сосудистых заболеваний из-за избытка насыщенных жиров [6].

Сам Аткинс, возможно, стал жертвой своей же системы. В апреле 2002 года он перенес инфаркт и провел неделю в больнице. Хотя ему удалось оправиться, год спустя он поскользнулся на обледенелом тротуаре, ударился головой, впал в кому и скончался через девять дней.

Позже в СМИ попала копия заключения судебно-медицинского эксперта. В нем упоминалось заболевание сердца – его критики связали это с чрезмерным употреблением животных белков и насыщенных жиров.

Таким образом, диета Аткинса демонизирует углеводы как нечто всегда вредное, хотя на самом деле умеренность говорит обратное: они становятся проблемой только в избытке.

Аналогично мы можем считать что-то всегда полезным, тогда как умеренность подсказывает: даже хорошее может навредить, если превысить разумный предел.

В воскресное утро апреля 2007 года Дэвид Роджерс был в приподнятом настроении.

22-летний инструктор по фитнесу собирался пробежать свой первый марафон – и не просто любой, а знаменитый Лондонский марафон. Два года назад он успешно завершил Great North Run – самый популярный полумарафон в мире, – но настоящий марафон был совсем другим вызовом.

Дэвид упорно тренировался всю холодную английскую зиму и чувствовал себя уверенно. Он бежал не только ради себя: ему удалось собрать 1200 фунтов стерлингов в пользу Ассоциации по борьбе с болезнью моторных нейронов, а его родители и друзья специально приехали в Лондон, чтобы его поддержать.

Тот марафон вошел в историю как самый жаркий: температура поднялась до 23,5 °C. Когда прогноз погоды обнародовали, в СМИ и блогах появился шквал советов для бегунов. Авторы, понимая, что участники готовились зимой и не привыкли к жаре, единодушно рекомендовали одно: пить как можно больше воды – накануне, утром перед стартом и обязательно во время забега.

Предупреждали даже, что из-за ажиотажа запасы воды могут закончиться, поэтому нужно пить на каждой точке раздачи, даже если не хочется. Ведь никто не знал, где будет следующая.

Дэвид безоговорочно последовал советам. Он поддерживал гидратацию на протяжении всего маршрута и финишировал за 3 часа 50 минут, преодолев широко признанный психологический рубеж в 4 часа – отличный результат для новичка.

Но сразу после финиша он потерял сознание. Его доставили в больницу, где он скончался от водной интоксикации – состояния, при котором избыток воды разбавляет жизненно важные электролиты, в первую очередь натрий, до опасно низких, а в его случае – смертельных концентраций.

Ирония трагедии в том, что Дэвид сделал все «правильно» – по общепринятым меркам. Но мир не всегда черно-бел: даже вода, сама по себе необходимая для жизни, становится ядом в избытке.

Умеренность проявляется не только в крайних, жизненно важных ситуациях.

Фитнес-приложения отслеживают минуты тренировок так, будто «чем больше – тем лучше». Здравый смысл подсказывает: чем тяжелее вес, тем сильнее мышцы. Но на самом деле мышцы растут не во время нагрузки, а в покое: поднятие тяжестей их разрывает, а восстановление и рост происходят в дни отдыха.

То же самое – в бизнесе. Многие практики, пропагандируемые книгами, кейсами и консультантами, полезны только до определенного предела.

Обратная связь от руководителя помогает сотрудникам расти, но, если она слишком частая и детальная, она вызывает ощущение микроменеджмента.

Предоставление свободы может стимулировать инновации, но чрезмерная автономия ведет к разрозненным действиям и потере общего курса.

Теперь перейдем к обещанному научному подтверждению.

Психологи Эдвард ДеЛош, Джером Бьюземейер и Марк Макдэниел показали, как люди склонны мыслить в черно-белых категориях: они воспринимают эффекты либо как всегда положительные («вода всегда улучшает результат на марафоне»), либо как всегда отрицательные («углеводы всегда мешают похудению») – даже тогда, когда данные ясно указывают на умеренную, нелинейную зависимость [7].

В своем эксперименте ученые давали студентам данные о том, как некое неизвестное вещество влияет на уровень возбуждения у человека. Сначала участникам сообщали дозу вещества (по шкале от 0 до 100), а затем просили оценить уровень возбуждения (от 0 до 250). После каждой попытки им показывали реальный результат. Процедуру повторили 200 раз – более чем достаточно, чтобы уловить истинную закономерность.

108 студентов разделили на три группы по 36 человек.

В первой группе эффект вещества был положительным и линейным: чем выше доза, тем выше возбуждение – с постоянной скоростью.

Во второй – положительным, но с убывающей отдачей: возбуждение росло, но все медленнее по мере увеличения дозы.

В третьей – умеренным: сначала возбуждение возрастало с дозой, но после определенного порога начинало снижаться.

Эти зависимости представлены на графике ниже:

В начале эксперимента студенты из третьей группы допускали наибольшие ошибки. Вероятно, они исходили из предположения, что эффект может быть только однонаправленным: либо всегда полезным, либо всегда вредным.

Даже после 100 попыток, когда данные уже ясно демонстрировали, что «больше» не всегда означает «лучше», их ошибки оставались вдвое больше, чем у второй группы. Это говорит о том, насколько глубоко укоренено в нас черно-белое мышление – настолько, что даже прямые, повторяющиеся доказательства умеренности не сразу переубеждают.

Лишь к концу 200-го испытания участники третьей группы, наконец, научились точно предсказывать нелинейную связь. Но затем исследователи провели вторую серию из 200 новых попыток – и многие забыли то, чему научились, снова вернувшись к упрощенной модели «чем больше – тем лучше».

Первая диаграмма на рисунке 2 уже представляет собой шаг вперед по сравнению с чисто черно-белым мышлением – ведь она включает оба цвета: и пользу, и вред. Однако она все еще упрощает реальность, поскольку оперирует только крайностями, без оттенков серого.

Такая модель создает иллюзию четких границ:

вода – всегда полезна, но вдруг становится ядом, если выпить чуть больше литра в час;

углеводы – допустимы, но беда тому, кто перешагнет отметку в 65,00 % суточной калорийности.

Эта склонность к «пороговому мышлению» проявляется и в других сферах. Например, многие интерпретируют Парижское соглашение 2015 года так, будто повышение температуры на 1,5 °C – это точка невозврата, после которой климатическая катастрофа неизбежна, а дальнейшие усилия бессмысленны.

Умеренный

Но реальность устроена иначе – скорее как показано на диаграмме ниже: вред нарастает постепенно, без резких переломов. Нет такого уровня, при котором вещество или явление абсолютно безопасно, и нет порога, за которым все уже потеряноx.

Это вовсе не означает, что цели бесполезны. Напротив – они дают ориентир и позволяют измерить прогресс.

Стремление пробежать марафон меньше чем за четыре часа придает тренировкам ясность и мотивацию, в отличие от расплывчатого «я постараюсь».

Постановка цели – играть на кларнете три раза в неделю – помогает сохранять дисциплину, а не откладывать инструмент в шкаф навсегда.

А Парижское соглашение, установив глобальную цель по температуре, обеспечило беспрецедентную координацию усилий стран перед лицом одной из самых серьезных угроз человечеству.

Проблема возникает тогда, когда цель превращается во «все или ничего».

Если ваши тренировочные результаты показывают, что четырех часов вам не достичь, вы можете просто бросить все и устроить себе марафон из сериалов и мороженого.

Точно так же, если правительства воспринимают планку в 1,5 °C как недостижимый идеал, они могут махнуть рукой на климатическую политику в целом – ведь «раз все равно не получится, зачем стараться?»

Однако, как подчеркивал The Economist в ноябре 2022 года, даже если модели почти единодушно предрекают превышение отметки 1,5 °C, «каждая десятая градуса имеет значение» [8].

Зернистость

Что-то считается зернистым, если оно существует во множестве форм, одна часть из которых полезна, а другая – вредна.

В статье «Новая концепция лечения ожирения» говорилось о «стимулирующем влиянии глюкозы на липогенез [образование жира] и… плохом использовании глюкозы в качестве источника энергии у людей с ожирением». Это утверждение касалось только глюкозы, но диета Аткинса распространила его на все углеводы без разбора.

Гранулированный

На самом деле сложные углеводы (такие, как рис, киноа и картофель) гораздо предпочтительнее простых: организм дольше их расщепляет, и они не вызывают резкого скачка сахара в крови.

Этот пример иллюстрирует ошибку, при которой выводы об одном «дереве» (глюкозе) обобщаются на весь «лес» (все углеводы).

Мы также совершаем обратную ошибку – полагаем, что утверждение о «лесе» автоматически применимо к каждому «дереву».

Детей в начальной школе учат, что холестерин «забивает артерии». На деле же липопротеины высокой плотности (ЛПВП) – так называемый «хороший» холестерин – полезны (разумеется, в умеренных количествах), поскольку выводят «плохой» холестерин из кровотока.

Научные исследования показывают, как мы игнорируем зернистость и вместо этого склонны к категориальному мышлению: раскладываем объекты по ящикам и принимаем решения на основе этих ярлыков, а не индивидуальных свойств.

Особенно ярко это проявляется в области, известной как «исследования отвращения». Да, это вполне легитимная научная дисциплина – и весьма плодотворная. Ведущим экспертом в ней является Пол Розин из Университета Пенсильвании.

В одном эксперименте Пол Розин и два его коллеги налили яблочный сок в абсолютно новое судно и предложили людям его выпить. Несмотря на то что все признавали – горшок стерилен и чист, 72 % участников категорически отказались пить из него [9].

Причина – в нашем мышлении: мозг выделяет отдельную категорию для посуды, из которой можно пить, и туалетные принадлежности туда не попадают.

В другом исследовании Пол и другие соавторы продезинфицировали мертвого таракана и на мгновение опустили его в стакан сока [10]. Из 50 студентов только один согласился выпить этот напиток – хотя остальные были совершенно готовы сделать это, если бы в сок вместо таракана опустили, скажем, пластиковый подсвечник.

В третьем эксперименте участники отказывались есть высококачественный шоколадный фадж, вылепленный – с поразительным реализмом – в форме собачьих экскрементов, тогда как обычный квадратный фадж ели с удовольствием.

И снова здесь работает категориальное мышление: насекомых мы автоматически относим к категории «грязных», даже если они стерильны, а предметы, похожие на фекалии, вызывают отвращение – даже если на вкус они восхитительны.

Исследования Пола касаются бинарных решений: ты либо ешь (пьешь), либо нет.

Но другие работы показывают, что категориальное мышление проявляется и в непрерывных выборах, где нужно оценить градацию.

Йоахим Крюгер и Рассел Клемент дали 177 студентам Университета Брауна в Провиденсе (город на северо-востоке США) дату – например, 30 мая – и попросили угадать среднюю температуру в этот день [11]. Процедуру повторили для 48 разных дат, по четыре на каждый месяц, в случайном порядке.

Оказалось, что прогнозы студентов зависели от месяца в целом, а не от конкретного дня. Их оценки для всех майских дат (2, 9, 16, 23 и 30 мая) были почти одинаковыми – несмотря на то что май зернист, 30-е число обычно значительно теплее, чем 2-е.

Более того, между 30 мая и 7 июня они прогнозировали резкий скачок температуры – хотя на самом деле 30 мая, скорее всего, ближе по погоде к 7 июня, чем к 2 мая.

Словно у них в голове было просто «май – теплый, июнь – жаркий» – независимо от реальных календарных нюансов.

Даже эксперты подвержены категориальному мышлению.

27 января 1994 года Уиллард Скотт, известный метеоролог телешоу The Today Show на NBC, воскликнул: «Черт возьми, ну давай же, февраль!» – как будто смена месяца по календарю должна была немедленно принести потепление.

Но температура, конечно, не делает резкого скачка в полночь между 31 января и 1 февраля.

Мраморность

Что-то считается мраморным, если оно одновременно содержит и хорошие, и плохие элементы, и поэтому его нельзя однозначно отнести ни к черному, ни к белому.

Вот пример.

Многие инвесторы обеспокоены изменением климата и потому придерживаются политики полного отказа от акций компаний ископаемого топлива. Однако нефтяные и газовые компании – не обязательно безусловное зло.

Мраморность

Многие из них активно инвестируют в возобновляемую энергетику, понимая, что им необходимо трансформироваться. Более того, энергетический сектор подает больше патентов на «зеленые» технологии, чем почти любая другая отрасль [12].

Следовательно, черно-белая политика, предписывающая избегать все энергетические акции, может обернуться обратным эффектом: она лишает финансирования именно те компании, у которых наибольший потенциал для борьбы с климатическим кризисом.

Аналогично компании-производители полупроводников часто возглавляют списки крупнейших источников глобального потепления. Это связано с тем, что их производственный процесс выделяет перфторуглероды – газы, удерживающие в атмосфере в разы больше тепла, чем CO₂.

Однако именно полупроводники лежат в основе солнечных панелей и других устройств, преобразующих возобновляемую энергиюxi. Без них переход на «зеленую» энергетику был бы невозможен.

Важно отметить, что мраморность тонко отличается от умеренности и зернистости.

Умеренность предполагает, что нечто допустимо в определенных количествах: например, инвестиции в энергетическую компанию в размере 1 миллиона фунтов – приемлемы, а 2 миллионов – уже нет.

Зернистость подразумевает, что одни элементы внутри категории однозначно хороши, а другие – безусловно плохи: скажем, одни нефтегазовые акции «зеленые», а другие – «грязные».

Мраморность же говорит о том, что вся категория по своей природе неоднозначна: в ней одновременно присутствуют и положительные, и отрицательные аспекты – как в мраморном мясе, где жировые прожилки неразрывно переплетены с мышечной тканью.

Эксперимент Флориана Хеба и соавторов показал, что люди оценивают устойчивые инвестиции в черно-белых тонах, даже когда речь идет о «мраморных» объектах [13]. Участники были готовы платить больше за «зеленые» акции – но эта готовность не зависела от степени их экологичности. Им было все равно, сокращают ли инвестиции выбросы на 5 тонн CO₂ или всего на 0,5 тонны. Они просто маркировали актив как «зеленый» или «не зеленый», игнорируя реальный уровень устойчивости.

Психологи Мэтью Фишер и Фрэнк Кейл обнаружили аналогичное черно-белое мышление в интерпретации мраморных свидетельств [14]. В своем исследовании они дали 150 студентам несколько показаний очевидцев. Некоторые были однозначными: «Свидетель на 100 % уверен, что обвиняемый не совершал преступление X». Другие – смешанными: «Свидетель на 50 % уверен, что обвиняемый не совершал преступление X».

После ознакомления со всеми доказательствами участников спросили, насколько вероятно, что обвиняемый виновен. Оказалось, что их оценка зависела от количества за и против, а не от степени уверенности в каждом из них.

Показание с уверенностью 50 % влияло на вердикт так же сильно, как и абсолютная уверенность в 100 %. Мраморные, градуированные данные воспринимались как черные или белыеxii.

Как заключили исследователи, люди не способны «адекватно взвешивать силу конкретного доказательства» и вместо этого оценивают по принципу «все или ничего».

Оттенки серого исчезают, если мы ищем только черное и белое.

Кратко о главном

● Черно-белое мышление заставляет нас воспринимать что-либо как всегда хорошее или всегда плохое. Даже если у нас нет заранее сложившегося мнения, мы склонны верить утверждениям, которые звучат крайне или категорично.

● Чтобы распознать черно-белое мышление, задайте вопрос: