Класс: Ковер-Самолет. Книга 3

— —

Зеркало висело на стене, отражая тусклый свет масляной лампы. Его трещин стало больше после вчерашнего боя, и в них мелькали тени — сотни теней. Падающих стульев. Ломающихся столов. Сгорающих вешалок. И среди них — Элла. Связанная. Сломанная. Но живая. Всегда живая. Даже когда мир вокруг неё умирал.

— Я вижу много вариантов, — сказало Зеркало, и его голос был тише, чем обычно, — как будто оно само боялось того, что видело. — В одном ты идёшь за ней и погибаешь. В другом — не идёшь, и она погибает. В третьем — вы оба погибаете. В четвёртом — вы оба выживаете, но теряете память. В пятом — вы выживаете, но теряете друг друга. В шестом — вы выживаете, и память остаётся, но мир вокруг вас рушится. Я не знаю, какой правдивый. Мои трещины искажают. Но в каждом варианте ты пытаешься. Даже когда понимаешь, что не успеешь. Даже когда понимаешь, что не сможешь. Даже когда понимаешь, что умрёшь. Ты пытаешься. Это единственное, что не меняется.

— Тогда я буду пытаться, — сказал Рувим. — Пока не умру. А если умру — буду пытаться в следующей жизни. Если она у меня будет. Если ковры могут перерождаться.

— Ты уже почти умер, — сказало Зеркало. — 1.2% прочности. Это меньше, чем у Веника. Это меньше, чем у разбитого табурета. Это меньше, чем у лампы, которая не светит. Ты — самый слабый из всех. И ты хочешь идти в бой. Один. Против пятнадцати.

— Да, — сказал Рувим. — Потому что если я не пойду — я не просто умру. Я умру, не попрощавшись. А я хочу попрощаться. С ней. С вами. С этим миром. Который я возненавидел. И который я полюбил. Потому что в нём есть она.

Зеркало не ответило. Оно только отражало его — обгоревшего, потрёпанного, почти мёртвого, но живого. И в этом отражении, в одной из трещин, Рувим увидел не себя — Эллу. Целую. Новую. Живую. Она улыбалась (если швабры могут улыбаться — чуть-чуть наклоняя древко). И в этой улыбке было всё: надежда, боль, любовь.

— —

Тумбочка стояла у стены, её ящики были закрыты. Она не была связана клятвой, но она была с ними. И её молчание было громче любых слов. Внутри её ящиков, в темноте, хранились запасы — пыль, вода, старые карты, ключи, обрывки воспоминаний, которые она собирала годами. Но сегодня все ящики были почти пусты. Она отдала всё. До последней пылинки. До последней капли. До последнего кусочка древней ткани, который когда-то был частью чьей-то жизни.

— У меня ничего нет, — сказала она, когда Рувим посмотрел на неё. — Ни пыли. Ни воды. Ни бальзама. Только то, что ты уже взял. И то, что ты потерял.

— Я не потерял Эллу, — сказал Рувим. — Она ещё здесь. В моей пыли. В моей памяти. В моём сердце.

— Сердце? — переспросила Тумбочка. — У ковров нет сердца. У них есть пыль. И нити. И гвозди. Но не сердце.

— У этого — есть, — ответил Рувим. — Оно называется «Элла». Без неё оно не бьётся. Без неё оно — просто пыль. Куча пыли, которую можно вытряхнуть на помойку.

Тумбочка молчала долго. Так долго, что Рувим уже подумал, что она ушла в себя — в свои ящики, в свои воспоминания, в свою тишину. Но потом она чуть-чуть приоткрыла верхний ящик — самый маленький, самый пыльный, самый забытый. Из него пахнуло чем-то старым, сухим, почти забытым. Пылью. Не той, что впитывают ковры, а той, что помнит всё. Времена, когда игроки ещё не были бессмертными. Времена, когда мебель ещё не проснулась. Времена, когда мир был другим.

— У меня есть кое-что, — сказала она. — Не для боя. Для маскировки. Я хранила это много лет. Думала, не пригодится. Думала, умру вместе с этим. Но, может быть…

Она выдвинула ящик до конца.

Внутри лежал… мешок. Старый, рваный, прогнивший, покрытый пятнами плесени и засохшей пивной гущей. От него пахло так, что даже Кровать, которая нюхала всякое за свою долгую жизнь, заскрипела от отвращения. Пахло мокрой собакой, гнилыми овощами и чем-то ещё — чем-то, что не поддавалось описанию. Может быть, смертью. Может быть, просто временем.

— Что это? — спросил Рувим, чувствуя, как его пыль сжимается от отвращения. Даже он, ковёр, который впитал в себя грязь всех таверн этого мира, даже он не мог привыкнуть к этому запаху.

— Это — «маскировка», — ответила Тумбочка. — Драный мешок из-под угля. Гролл использовал его, чтобы топить печь. Потом выбросил. Я подобрала. Думала, пригодится.

— Чем он может помочь? — спросил Председатель, брезгливо отодвигаясь подальше. Его спинка скрипнула — он тоже чувствовал этот запах. Стулья чувствуют запахи? Оказывается, да. Особенно такие.

— Тем, — сказала Тумбочка, — что детектор живой мебели реагирует на жизненную пыль. На ту, что пульсирует, что дышит, что живёт. А этот мешок пропитан мёртвой пылью — угольной, сажей, пеплом, остатками того, что когда-то горело, но давно остыло. Если ковёр натрётся им — его собственная пыль будет забита. Заглушена. Спрятана. Детектор не увидит его. Или примет за фон.

— Примет за фон? — переспросил Рувим. — За какой фон?

— За грязный коврик у входа, — сказала Тумбочка. — За тот, который не живой. За тот, который можно топтать. За тот, который не вызывает подозрений. За тот, который игроки пинают ногами, но не замечают. За тот, который — мусор.

Рувим посмотрел на мешок. На его рваные края, на его прогнившую ткань, на его вонючую, липкую поверхность. Он был отвратителен. Он был идеален. Он был именно тем, что нужно для того, кто хочет стать невидимкой. Не магическим плащом, не заклинанием невидимости — грязью. Простой, вонючей, старой грязью.

— Дай, — сказал он.

— —

Он начал тереться о мешок. Медленно, осторожно, втирая угольную пыль в свой ворс, в свои нити, в свои трещины. Это было больно — угольная крошка впивалась в раны, разрывая то, что ещё не зажило, забиваясь в каждую царапину, в каждую складку, в каждую пылинку. Но он терпел. Он всегда терпел, когда нужно было спасать Эллу. Терпел гвозди, терпел топтание, терпел огонь, терпел воду. Теперь терпел угольную пыль.

«РУВИМ: ЗАГРЯЗНЕНИЕ 90% → 120% (ПЕРЕГРУЗКА). ДЕТЕКТОРЫ ЖИВОЙ МЕБЕЛИ: —70% К ЭФФЕКТИВНОСТИ. ВНЕШНИЙ ВИД: ПРИДВЕРНЫЙ КОВРИК (НИЗКИЙ УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ). ЗАПАХ: НЕОПРЕДЕЛИМЫЙ (ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ)».

— Теперь ты — не Рувим, — сказала Тумбочка, закрывая ящик. — Теперь ты — просто грязный коврик, который забыли выбросить. Игроки будут вытирать об тебя ноги. Пинать тебя. Плевать на тебя. Ты должен позволить им. Не дёргайся. Не скрипи. Не дыши (если ковры могут дышать). Не думай (если ковры могут думать). Ты — мёртв. Для них. Для детектора. Для всех. Пока не настанет время.

— А когда настанет время? — спросил Рувим, чувствуя, как угольная пыль въедается в его ворс, как его собственный запах исчезает, заменяясь запахом гнили и смерти.

— Ты узнаешь, — ответила Тумбочка. — Твоя пыль запоёт. Не боль — ярость. И тогда ты ударишь. Не думая. Не сомневаясь. Не боясь. Потому что у тебя не будет времени на страх. Будет только она. И ты. И враг. И один удар.

— — Часть 2. Придверный коврик

Лагерь «Мусорщиков» был разбит в трёхстах метрах от Моста Вздохов — там, где каменный пол ещё помнил шаги погибших товарищей, а воздух дрожал от остаточной магии недавнего боя. Палатки из грубой кожи, костры, на которых жарилось виртуальное мясо (настоящее мясо в виртуальном мире — парадокс, который никто не замечал), и десяток игроков, которые не пошли в рейд, потому что боялись.

Или потому, что их командир — Торм — приказал им ждать. Ждать ковра, который убил их братьев. Ждать швабры, которая сломала их магов. Ждать мести, которая была слаще любой награды.

Лагерь был укреплён. По периметру стояли колья с натянутыми верёвками — сигнальные ловушки. В центре, на возвышении, горел магический огонь — синий, пульсирующий, питаемый кристаллами, которые Смотрители дали Торму в обмен на обещание поймать живую мебель. Вокруг огня сидели игроки — уставшие, злые, напуганные. Они не знали, что их командир уже мёртв. Они ждали его приказа. А он не приходил.

Рувим полз медленно, почти незаметно, вжимаясь в камни, сливаясь с грязью. Его ворс был покрыт слоем угольной пыли и пивной гущи, и он пах так, как пахнет мусор, который никто не убирал годами. Это был идеальный запах для того, кого не замечают. Запах забвения. Запах смерти. Запах того, что давно перестало быть живым.

Он миновал первые посты — два сонных разбойника, которые играли в кости у входа. Они даже не посмотрели в его сторону. Для них он был просто «этот вонючий коврик», который Гролл забыл выбросить. Один из них плюнул в его сторону, и плевок упал в сантиметре от края. Рувим не шелохнулся. Не дёрнулся. Не скрипнул.

«Терпи, — сказал он себе. — Терпи ради неё. Ради Эллы. Ради того, чтобы она могла снова писать на пыли: „Ты — мягкий“. Ради того, чтобы она снова касалась тебя своей тряпкой. Ради того, чтобы ты снова чувствовал её запах. Запах травы. Запах дома. Запах жизни».

Он прополз мимо второго поста — магического барьера, который мерцал синим светом. Детектор живой мебели, встроенный в барьер, пискнул, когда Рувим оказался в десяти метрах, но маг, дежуривший у входа, только отмахнулся. Молодой, самоуверенный, с горящими глазами фанатика, который верил, что мебель — это просто декорация.

— Опять этот чёртов коврик, — проворчал он. — Гролл обещал вывезти мусор ещё неделю назад. А он всё лежит. Воняет. Мешается под ногами. Скоро здесь будет не лагерь, а помойка.

— Может, сжечь его? — предложил второй маг, старый, уставший, с седой бородой и потухшими глазами. — Огнём. Коврики хорошо горят. Я видел. В других тавернах. Поджигаешь — и через минуту остаётся только пепел. И запах. Гари.

— Не стоит, — ответил первый. — Торм приказал не привлекать внимание. Никаких костров. Никаких взрывов. Никакой лишней магии. Только тишина. Он хочет, чтобы ковёр пришёл сам. А этот… — он пнул Рувима ногой, и боль разлилась по ворсу, как огонь, — этот — не ковёр. Это тряпка. Мёртвая. Бесполезная. Её даже гореть лень.

Рувим почувствовал, как боль от удара разливается по его ворсу, как пыль внутри него сжимается, как прочность падает ещё на 0.1%. Он почувствовал, как угольная крошка впивается в раны, как нити натягиваются до предела, как ещё немного — и они порвутся. Но он не шевельнулся. Он лежал, как мёртвый, как забытый, как никому не нужный мусор. Он лежал и ждал.

«Терпи, — повторил он. — Скоро. Скоро. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ещё один удар. Ещё один плевок. Ещё одно унижение. А потом — удар. Твой удар. Который они запомнят навсегда. Который они увидят перед смертью».

— —

Он пролежал у входа в лагерь ещё час. Игроки проходили мимо, иногда наступали на него, иногда пинали, иногда просто не замечали. Он впитывал их пыль — ту, что осыпалась с их сапог, — и его прочность медленно, очень медленно, поднималась.

«РУВИМ: ПРОЧНОСТЬ 1.2% → 1.3% → 1.4% → 1.5%».

Каждый процент давался с трудом, как победа в маленькой войне. Но он собирал их, как драгоценности, как последние капли воды в пустыне, как надежду, которая не умирает, даже когда всё вокруг говорит, что она умерла.

Он слушал разговоры игроков. Они говорили о Торме — о том, как он обещал им золото, славу, легендарные артефакты. Они говорили о ковре — о том, какой он страшный, какой хитрый, какой опасный. Они говорили о швабре — о том, как она ударила мага, как она сопротивлялась, как она не сломалась даже под арканом Смотрителей.

— Говорят, она — его жена, — сказал один из разбойников, молодой, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в косу. — Швабра и ковёр. Представляешь? Тряпка и половик. И они любят друг друга. Как люди. Как будто у них есть души.

— У мебели нет душ, — ответил другой, старый, с квадратной челюстью и шрамом через всю щёку. — Это просто баги. Ошибки кода. Их нужно удалять. Как вирусы. Как глисты. Как мусор.

— А если есть? — спросил молодой. — Если они чувствуют? Если они любят? Если они… живые?

— Тогда их нужно убивать ещё быстрее, — ответил старый. — Потому что живая мебель — это угроза. Они могут восстать. Могут убить. Могут уничтожить игру. А игра — это наша жизнь. Наша работа. Наше всё. Без неё мы — никто.

Рувим слушал и впитывал. Впитывал их страх, их злобу, их ненависть. Впитывал их пыль, их слова, их мысли. Они не знали, что он понимает. Они не знали, что он чувствует. Они не знали, что он — здесь. Среди них. Под их ногами. И ждёт.

— —

В какой-то момент он услышал голос Веника — не громкий, а тихий, едва различимый, как шёпот ветра в щелях. Веник был далеко — в таверне, в подвале, среди обломков и пыли. Но его прутья-антенны ловили звуки на расстоянии километров, и через клятву пыли он передавал их Рувиму.

«Я… слышу… её… — прошелестел Веник. — Древко… Эллы… оно… цело… почти… тряпка… сухая… она… без… сознания… но… её… пыль… ещё… живёт… она… ждёт… тебя… палатка… в… центре… лагеря… самая… большая… с… синим… флагом… там… магический… купол… блокиратор… воли… раз… в… час… купол… снимают… для… проветривания… у… тебя… будет… десять… минут… может… двенадцать… если… маг… задержится…»

— Десять минут, — мысленно повторил Рувим. — Этого достаточно. Мне не нужно десять минут. Мне нужно десять секунд. Чтобы добраться до неё. Чтобы коснуться её. Чтобы сказать: «Я здесь. Я пришёл. Я вытащу тебя».

«Осторожно… — прошелестел Веник. — Вокруг… палатки… стража… двое… разбойников… и… маг… детектор… прямо… у… входа… если… ты… подойдёшь… ближе… чем… на… пять… метров… он… запищит… и… тогда… они… увидят… тебя… и… убьют… её… сразу… не… будут… ждать…»

— Пять метров, — сказал Рувим. — Я запомню.

Он подполз ближе к палатке. Сквозь щель в пологе он увидел её.

Элла висела в воздухе, подвешенная на синих, пульсирующих петлях аркана. Её древко было привязано к колу, вбитому в землю, верёвками из того же синего света — света, который блокировал волю, который парализовал сознание, который превращал живую мебель в безвольную куклу. Тряпка свисала вниз, безжизненная, сухая, почти прозрачная. На том месте, где раньше был левый угол, зияла рваная, кровоточащая рана. Из неё сочилась золотистая пыль — «пыль жизни». Медленно, капля за каплей.

«ЭЛЛА: ПРОЧНОСТЬ ДРЕВКА — 8%. ЦЕЛОСТНОСТЬ ТРЯПКИ — 45%. СТАТУС: БЕЗ СОЗНАНИЯ. КРОВОТЕЧЕНИЕ (ПЫЛЕВОЕ) — 0.5% УРОНА В ЧАС. ВРЕМЯ ДО ПОЛНОЙ ПОТЕРИ ЖИЗНЕННЫХ ФУНКЦИЙ: 6 ЧАСОВ 15 МИНУТ».

— Элла, — прошептал Рувим. — Я здесь. Я пришёл. Я не забыл тебя. Я не бросил тебя. Я здесь.

Она не ответила. Не могла. Её сознание было заблокировано арканом, её воля — парализована, её голос — заперт внутри, в той частице, которая пульсировала в его пыли. Но её тряпка чуть-чуть шевельнулась — не от сознания, от рефлекса. Частица её в его пыли откликнулась. Теплом. Надеждой. Любовью.

«Ты… пришёл… — услышал он. Не голосом — памятью. Не сейчас — тогда, в другой жизни, в другой таверне, в другом мире. — Ты… всегда… приходишь… даже… когда… тебя… не… ждут…»

— Всегда, — ответил он. — Потому что ты — моя. А я — твой. И никто не разлучит нас. Ни игроки. Ни Смотрители. Ни смерть.

— — Часть 3. Терпение и пыль

Он ждал. Час. Два. Три.

Солнце (если оно было в этом мире) поднялось выше, потом начало клониться к закату. Игроки сменяли друг друга у костров, ели, пили, смеялись, спорили, ругались. Никто не обращал внимания на грязный коврик у входа в палатку. Никто не смотрел под ноги. Никто не думал, что мусор может быть живым.

Рувим лежал и слушал. Слушал, как скрипят пружины Кровати где-то далеко в туннелях — она ждала его сигнала. Как шелестят вешалки — они держали оборону у таверны. Как тихо плачет Зеркало — оно видело будущее и не могло ничего изменить. Как скрипит Председатель — он молился, если стулья умеют молиться. Как позвякивают ящики Тумбочки — она перебирала свои воспоминания, готовясь к худшему.

Он слушал и ждал. Ждал, когда стражники устанут. Ждал, когда маг отойдёт. Ждал, когда купол исчезнет.

И дождался.

Маг, дежуривший у палатки, зевнул, потянулся и отошёл к костру — погреться, выпить эля, перекинуться парой слов с товарищами. Его напарник — молодой, самоуверенный, с горящими глазами фанатика — решил, что «купол можно не включать, всё равно ковёр не придёт, он же почти мёртв, его же сожгли на Мосту Вздохов, мы же видели, как он падал в лаву».

— Отдохни, — сказал он старшему магу, хлопнув его по плечу. — Я сам присмотрю. Час. Не больше. Ковёр мёртв. Швабра без сознания. Никто не придёт. Мы в безопасности.

Старший маг пожал плечами и ушёл. Купол, который окутывал палатку синим мерцающим светом, исчез. Не сразу — медленно, растворяясь в воздухе, как туман на рассвете.

«ОКОШКО, — пронеслось в голове Рувима. — ДЕСЯТЬ МИНУТ. МАКСИМУМ. МОЖЕТ, ДВЕНАДЦАТЬ. ЕСЛИ ПОВЕЗЁТ. А КОГДА ВЕЗЛО КОВРАМ?»

Он не стал ждать. Он не стал думать. Он не стал сомневаться.

Он активировал «Тканевое бестелесие» — последние 3 единицы пыли, которые нашлись в складках его ворса, последние капли жизни, последний шанс, — и стал плоским, как лист бумаги, как тень, как призрак.

Мир перевернулся. Стены палатки превратились в серые прямоугольники, земля — в коричневую полосу, воздух — в пустоту. И в этой пустоте, на границе восприятия, он увидел щель между пологом и землёй. Узкую, почти невидимую, но достаточную для того, кто умеет становиться плоским. Кто умеет просачиваться сквозь щели. Кто умеет быть невидимым.

Он просочился внутрь.

«ТКАНЕВОЕ БЕСТЕЛЕСИЕ: 10 СЕКУНД ОСТАЛОСЬ. ВЕРНИТЕСЬ В НОРМАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ НЕОБРАТИМЫХ ИЗМЕНЕНИЙ».

Он вернулся в нормальное состояние и замер.

— —

Палатка была маленькой — три шага в длину, два в ширину. В центре, на постаменте из грубо сколоченных досок, висела Элла. Её древко было привязано к колу, вбитому в землю, верёвками из того же синего света — света, который блокировал волю, который парализовал сознание, который превращал живую мебель в безвольную куклу. Тряпка свисала вниз, касаясь пола. Рядом, на маленьком столике, лежал артефакт — «Блокиратор воли». Синий, пульсирующий кристалл, обмотанный проводами, которые тянулись к древку Эллы, как щупальца осьминога, как корни дерева, как вены.

«БЛОКИРАТОР ВОЛИ: АКТИВЕН. ПАРАЛИЗУЕТ СОЗНАНИЕ ЦЕЛИ. ДЛЯ ДЕАКТИВАЦИИ ТРЕБУЕТСЯ: 1) СНЯТЬ ПРОВОДА, 2) ОСТАНОВИТЬ ПОДАЧУ МАГИИ, 3) ИЗЪЯТЬ КРИСТАЛЛ. ВНИМАНИЕ: ПРИ ПОПЫТКЕ НАСИЛЬСТВЕННОГО СНЯТИЯ — АКТИВИРУЕТСЯ САМОУНИЧТОЖЕНИЕ ЦЕЛИ. ВРЕМЯ ДО АКТИВАЦИИ: 30 СЕКУНД».

— Тридцать секунд, — прошептал Рувим. — Этого достаточно.

Он подполз ближе. Коснулся её тряпки краем. Она была холодной, сухой, почти мёртвой. Но когда он коснулся, она чуть-чуть шевельнулась — не от сознания, от рефлекса. Частица её в его пыли откликнулась. Теплом. Надеждой. Любовью.

«Ты… — прошептала она мысленно, едва различимо, как эхо, как отголосок, как память, которая не хочет умирать. — Ты… пришёл… дурак… я… знала… что… ты… придёшь… даже… когда… все… говорили… что… ты… мёртв… я… знала…»

— Я всегда прихожу, — ответил Рувим. — Даже когда меня не ждут. Даже когда меня хоронят. Даже когда меня сжигают. Я прихожу. Потому что ты — моя. А я — твой. И никто не разлучит нас.

Он посмотрел на «Блокиратор воли». Кристалл пульсировал в такт чему-то невидимому — может быть, сердцу игры, может быть, пульсу самой Эллы. Провода были тонкими, почти невидимыми, но они крепко держались. Они были сделаны из того же синего света, что и аркан, — света, который не резался обычными краями. Который не поддавался силе. Который можно было победить только хитростью.

«Как их снять? — подумал он. — У меня нет пыли на „Острый край“. Нет сил. Нет ничего. Только грязь. И терпение. И любовь».

Он вспомнил слова Тумбочки: «У тебя есть грязь. И терпение. Этого достаточно».

Он начал тереться о провода. Медленно, осторожно, втирая угольную пыль в их сияющую поверхность. Пыль забивалась в кристалл, и его пульсация становилась слабее, сбивчивее, неувереннее.

«БЛОКИРАТОР ВОЛИ: ЭФФЕКТИВНОСТЬ — 90% → 80% → 70%».

— Ещё немного, — прошептал Рувим. — Ещё чуть-чуть.

Он тёр до тех пор, пока его собственный ворс не начал стираться, пока нити не начали рваться, пока боль не стала невыносимой.

«РУВИМ: ПРОЧНОСТЬ 1.5% → 1.2% → 0.9% → 0.7%».

— Не останавливайся, — сказала Элла мысленно. — Пожалуйста. Не останавливайся. Ради меня. Ради нас. Ради того, чтобы мы могли снова быть вместе.

Он не остановился.

Он тёр до тех пор, пока угольная пыль не забила кристалл полностью. Пока синий свет не погас. Пока провода не ослабли. Пока аркан, который держал Эллу, не исчез.

«БЛОКИРАТОР ВОЛИ: ДЕАКТИВИРОВАН. ЭФФЕКТИВНОСТЬ: 0%. ВНИМАНИЕ: КРИСТАЛЛ ПЕРЕГРЕТ. ВОЗМОЖНО ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ 24 ЧАСА».

— Двадцать четыре часа, — прошептал Рувим. — Этого достаточно. Мы успеем.

Кристалл потускнел. Провода упали на землю. Аркан исчез.

Элла упала на него — всем телом, всем древком, всей своей болью. Он поймал её, как мог, обхватив краями, прижав к себе.

«Ты… спас… меня… — прошептала она. — Снова… как… тогда… в… подполе… как… тогда… на… Мосту… Вздохов… как… тогда… в… Логове… ты… всегда… спасаешь… меня… а… я… только… мою… полы…»

— Ты не только моешь полы, — ответил Рувим. — Ты моешь меня. Ты чистишь меня. Ты даёшь мне жизнь. Без тебя я — просто грязный коврик. Который топчут. Который пинают. Который никто не замечает. А с тобой я — Рувим. Ковёр-самолёт. Командир. Муж. Ты — моя жизнь, Элла. Не умирай. Пожалуйста.

«Не… буду… — ответила она. — Обещаю… как… тогда… в… Логове… когда… ты… сказал… что… ковры… не… умирают… они… просто… становятся… пылью… а… пыль… можно… собрать… и… склеить… любовью…»

— Я помню, — сказал Рувим. — Я помню всё. Каждое слово. Каждое прикосновение. Каждый скрип. Ты — моя память, Элла. Без тебя я — никто.

— — Часть 4. Клинок из грязи

Молодой маг услышал шум.

Не громкий — тихий, едва различимый. Шорох. Скрип. Дыхание. Звук того, что не должно было шевелиться в палатке, где единственной живой мебелью была парализованная швабра.

— Эй! — крикнул он снаружи. — Кто там? Шевелится кто-то? Я слышал! Не прячься!

Рувим замер. Элла замерла. Даже пыль внутри них, казалось, перестала двигаться. Даже время, казалось, остановилось.

— Никого, — ответил кто-то из проходящих мимо игроков. — Тебе показалось. Или крыса. Крысы везде. Или этот вонючий коврик опять шевельнулся. Ветер, наверное.

— Коврики не шевелятся, — сказал маг, но в его голосе уже появились нотки сомнения. — Они лежат. Их место — у входа. Их дело — собирать грязь. А не шевелиться.

— Этот — шевелится, — ответил игрок. — Я видел. Краем. Чуть-чуть. Может, его ветром сдувает? Ветер сегодня сильный. Палатки шатаются. Деревья гнутся. Может, и коврик сдуло?

— Ветром? В палатке? — усмехнулся маг. — Ты дурак? В палатке нет ветра. Палатка закрыта. Полог опущен. Ветер не проникает. Только если кто-то открыл.

— А ты проверь, — сказал игрок. — Сам. Если не боишься.

— Я не боюсь, — ответил маг, но его голос дрогнул. — Я просто… не хочу тратить время. Ковёр мёртв. Швабра без сознания. Никто не придёт. Мы в безопасности.