Класс: ковер-самолет. Книга 4

Двести метров. Рувим смотрел на эту цифру и не верил ей. Не потому, что система врала — система никогда не врала. Она просто не говорила всей правды. Она не говорила, что эти двести метров — через поле битой ржавчины, через горы вёдер, через тишину, которая дышит в затылок. Она не говорила, что каждый сантиметр будет стоить ему пыли, памяти, жизни.

Но у него не было выбора. Выбора никогда не было. Только путь вперёд. Или смерть.

Он начал ползти к центру острова.

— — Часть 2. Тишина, которая дышит

Первые пятьдесят метров дались легче, чем он ожидал.

Ржавая стружка скрипела под его ворсом, но не резала — она была слишком старой, слишком перетёртой, превратившейся в мелкую, почти безвредную пыль. Система фиксировала микро-урон, но он был ничтожным — 0.001% за метр. Он мог игнорировать его. Он привык игнорировать боль.

Вёдра по бокам стояли молча. Они не скрипели, не звенели, не шевелились. Они просто были — как память о том, что когда-то здесь кипела жизнь, а теперь осталась только тишина. Но в этой тишине, в её глубине, Рувим чувствовал что-то ещё. Что-то, что не поддавалось описанию. Может быть, ожидание. Может быть, терпение. Может быть, голод.

Внутри него частица Эллы замерцала тревожно — не ярко, а часто, как пульс, как сердцебиение, как счётчик, который вот-вот обнулится.

«…оно… смотрит… — прошептала она. — …я… чувствую… его… взгляд… у… него… нет… глаз… но… оно… видит… нас… оно… знает… что… мы… здесь… оно… ждёт…»

— Кто? — спросил Рувим. — Хранитель? Страж? Система не идентифицировала его. Только «неизвестный объект».

«…оно… старше… системы… — ответила она, и в её голосе (если у частицы есть голос) появилась новая нотка — не страх, не надежда, а узнавание. — …оно… было… здесь… до… того… как… игра… родилась… до… того… как… создатели… написали… первую… строку… кода… оно… помнит… всё… что… упало… в… воду… каждое… ведро… каждую… каплю… каждую… слезу… (если… у… вёдер… есть… слёзы) … оно… говорит… с… ними… даже… сейчас… оно… говорит… с… их… памятью…»

Рувим остановился. Прижался к холодному, ржавому боку ближайшего ведра и закрыл несуществующие глаза.

— Ты слышишь его? — спросил он. — Ты слышишь, о чём оно говорит?

Элла не ответила сразу. Её частица замерцала медленнее, глубже, как будто она прислушивалась. Как будто она пыталась перевести шёпот древнего существа на язык, понятный им обоим. Потом она передала импульс — не словами, а образами. Обрывками чужих воспоминаний, которые текли сквозь воду, сквозь ржавчину, сквозь время.

Рувим увидел ведро. Не такое, как эти, ржавые и сломанные, — новое, блестящее, с деревянной ручкой, пахнущее свежей краской и надеждой. Игрок нёс его к колодцу, наполнял водой, нёс обратно. Ведро было нужным. Ведро было важным. Ведро было живым.

Потом игрок ушёл. Игроки всегда уходят. Ведро осталось стоять в углу, собирать пыль, ржаветь, забываться. Его ручка сломалась, дно проржавело, краска облупилась. Его вынесли на улицу, бросили в кучу мусора, забыли. Ведро не умерло — оно перестало быть нужным. И это было хуже смерти. Потому что смерть — это конец. А забвение — это бесконечность.

Таких вёдер были тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч. Все они когда-то были нужными. Все они когда-то носили воду. Всех их бросили. И их память, их боль, их надежда — всё это впиталось в воду, в ржавчину, в тишину. И теперь эта тишина дышала. Ждала. Хотела.

«…оно… хочет… чтобы… мы… помнили… — прошептала Элла. — …оно… не… злое… оно… просто… одинокое… как… мы… когда-то… до… того… как… встретились…»

— Я помню, — сказал Рувим. — Я помню их. Всех. Даже тех, кого никогда не видел. Я запомню. Обещаю.

Он пополз дальше.

— — Часть 3. Глаза из синего света

Следующие пятьдесят метров были тяжелее.

Вёдра по бокам начали меняться. Они больше не были просто грудой ржавого металла — они дышали. Их бока пульсировали в такт чему-то невидимому, их ручки дрожали, их дно скрипело. Изнутри, из глубины каждого ведра, сочился свет — синий, холодный, пульсирующий. Свет, который не освещал — он проникал. В каждую нить, в каждую трещину, в каждую пылинку. Он искал. Он сканировал. Он оценивал.

«ОБНАРУЖЕНА ЗОНА АКТИВНОЙ ПАМЯТИ. ВСПОМИНАНИЯ ВЁДЕР — 100000+ ЕД. ИДЕНТИФИКАЦИЯ: ЧУЖАЯ БОЛЬ, ЧУЖОЙ СТРАХ, ЧУЖАЯ НАДЕЖДА. ВНИМАНИЕ: ДЛИТЕЛЬНОЕ ПРЕБЫВАНИЕ В ЗОНЕ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ПОТЕРЕ ЛИЧНОСТИ. ШАНС СОХРАНИТЬ ИДЕНТИЧНОСТЬ: 67%».

Шестьдесят семь процентов. Рувим смотрел на эту цифру и не верил ей. Не потому, что система врала — система никогда не врала. Она просто не говорила всей правды. Она не говорила, что шанс падает с каждым метром, с каждым вздохом (если ковры могут вздыхать), с каждым чужим воспоминанием, которое впитывается в его пыль, как вода в сухую землю.

Но он не мог остановиться. Он должен был идти. Ради Эллы. Ради Веника. Ради всех, кто верил в него.

Он прополз ещё десять метров. Двадцать. Тридцать. Воспоминания вёдер накатывали на него волнами — не словами, а чувствами. Боль одиночества. Страх забвения. Надежда, что кто-то придёт. Кто-то, кто вспомнит. Кто-то, кто не бросит.

И он вспоминал. Каждое ведро. Каждую каплю. Каждую слезу — если у вёдер есть слёзы.

«ПАМЯТЬ РУВИМА: 4% → 3.8% → 3.6% (ВЫТЕСНЯЕТСЯ ЧУЖИМИ ВОСПОМИНАНИЯМИ)».

Он терял себя. Но он обретал их. И это было не жертвой — это было слиянием.

Когда до центра острова оставалось около семидесяти метров, вёдра расступились.

Не физически — они просто перестали быть стеной. Их ряды разомкнулись, открывая проход к гигантскому ведру, которое возвышалось в центре, пробитое, пульсирующее, живое. И в этом проходе, на полпути между ним и артефактом, стоял он.

Капитан Ведро.

Рувим увидел его не сразу — сначала он увидел свет. Синий, ослепительный, непереносимый. Свет, который лился из прорезей в перевёрнутом ведре, заменявшем голову. Потом — форму. Тело, собранное из тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч ржавых обручей, петель, цепей и ручек. Оно было гуманоидным, но не живым — механическим, багнутым, собранным из того, что когда-то было вёдрами, вёслами, цепями. Оно двигалось плавно, почти грациозно, как танцор, который забыл музыку, но помнит движения.

Потом — глаза. Две пульсирующие синие капли, которые смотрели прямо на Рувима. В них не было злобы. Не было страха. Не было надежды. В них была память. Память о каждом ведре, когда-либо упавшем в эту воду. О каждой капле, пролитой на землю. О каждой слезе — если у вёдер есть слёзы.

Капитан заговорил. Его голос не был скрипучим, как у старой мебели. Не был металлическим, как у Смотрителей. Он был текучим, как вода, но не живой — мёртвой. Водой, которая застоялась, забыла, что такое течение, и превратилась в болото.

«…ты… пришёл… — сказал он. — …за… сердцем… за… тем… что… не… принадлежит… тебе… за… тем… что… мы… храним… веками…»

— Я пришёл, — ответил Рувим. Его голос (последние крохи пыли, которые он нашёл в складках своего ворса) был хриплым, скрипучим, как несмазанная дверь, которую ветер пытается открыть. — Отдай его. Добровольно. Или я заберу силой.

Капитан замер. Его синие глаза замерцали — не ярче, а медленнее, как будто он обдумывал ответ. Как будто он удивлялся. Как будто он не ожидал, что мусор может требовать.

«…ты… не… понимаешь… ковёр… — прошептал он. — …сердце… не… принадлежит… никому… оно… — память… память… о… всех… кто… когда-то… был… ведром… а… теперь… стал… пылью… если… ты… заберёшь… его… ты… заберёшь… и… их… боль… их… страх… их… надежду… ты… готов… нести… это… бремя…?»

— Готов, — ответил Рувим без колебаний. — Я уже несу. Пыль Эллы. Память Коврика. Боль Кровати. Страх Вешалки. Надежду Кая. Что такое ещё несколько вёдер? Я — саван. Саваны не выбирают, кого накрывать. Они накрывают всех.

Капитан замер снова. На этот раз дольше. Его синие глаза потускнели, как будто внутри него что-то сломалось. Или, наоборот, сложилось.

«…ты… говоришь… как… те… кто… ушёл… — сказал он тихо. — …как… мастера… которые… чинили… нас… когда… мы… ломались… как… игроки… которые… носили… нас… к… колодцам… как… те… кто… помнил… наше… имя… но… они… ушли… все… ушли… а… мы… остались… ржаветь… ждать… надеяться… что… кто-то… вернётся…»

— Я вернулся, — сказал Рувим. — Не за вами. За сердцем. Но я вижу вас. Я помню вас. Я запомню вас. Даже когда уйду. Даже когда забуду своё имя. Я буду помнить, что вы были. Что вы носили воду. Что вы были нужными. Пока я жив — вы не забыты.

Капитан молчал долго. Так долго, что Рувим уже подумал, что он ушёл в себя — в свои ржавые обручи, в свои цепи, в свою тишину. Но потом его глаза вспыхнули ярко, ослепительно, и он шагнул вперёд.

«…тогда… докажи… — сказал он. — …докажи… что… ты… достоин… нести… эту… память… сразись… со… мной… ковёр… не… на… жизнь… а… на… забвение… если… ты… победишь… сердце… твоё… если… нет… ты… останешься… здесь… с… нами… на… дне… в… тишине… в… забвении… навсегда…»

И он бросился на Рувима.

— — Часть 4. Вода, которая помнит

Первая атака Капитана была не физической — она была ментальной.

Он не поднял руку, не выпустил воду, не ударил. Он просто посмотрел. Его синие глаза вспыхнули ярче, и из них вырвалась волна — не света, а памяти. Чужой, древней, невыносимой. Она ударила в центр Рувима, в ту самую точку, где пульсировала частица Эллы, где спал протез древка, где ждала Искра Памяти.

Рувим закричал (если ковры могут кричать). Не от боли — от перегрузки. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч чужих воспоминаний обрушились на него одновременно. Он видел, как вёдра падают в колодцы. Как они ржавеют в углах. Как их выбрасывают на свалки. Как они тонут в этой самой воде, захлёбываясь, но не умирая, потому что они не могли умереть — они были просто вёдрами.

«ПРОЧНОСТЬ: 0.65% → 0.60% → 0.55%. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ УРОН: -15% К СТАБИЛЬНОСТИ ЛИЧНОСТИ».

Рувим откатился в сторону, уклоняясь от второй волны. Его ворс царапался о ржавую стружку, нити натягивались, трещали, но держались. Он не мог позволить себе упасть. Если он упадёт — Капитан накроет его новой волной, и он захлебнётся в чужой памяти, как в воде, как в забвении.

Внутри него частица Эллы замерцала — слабо, едва заметно, но упрямо. Она не могла говорить — не было сил. Но она передала импульс. Короткий, почти неразличимый, похожий на вздох, на скрип, на шёпот. И в этом импульсе было: «…не… смотри… в… его… глаза… смотри… в… сердце… оно… там… внутри… кристалл… разбей… его… и… он… рассыплется…»

Рувим понял. Капитан был не живым существом — он был сосудом. В его груди, под слоем ржавых обручей и цепей, пульсировал кристалл — такой же, как Сердце Багнутого Веника, но меньше, темнее, холоднее. Это был не артефакт — это была его душа. Его память. Его боль. Если разбить кристалл — Капитан исчезнет. Не умрёт — рассыплется. Как Кровать. Как Вешалка. Как все, кто верил в него.

«ОБНАРУЖЕН УЯЗВИМЫЙ ЦЕНТР: КРИСТАЛЛ ПАМЯТИ КАПИТАНА. ПРОЧНОСТЬ: 30 ЕД. ДЛЯ РАЗРУШЕНИЯ ТРЕБУЕТСЯ 3 УСПЕШНЫХ УДАРА ОСТРЫМ КРАЕМ. ШАНС ПОПАДАНИЯ: 40%».

Тридцать единиц прочности. Три удара. Сорок процентов шанса. Это было ничтожно мало. Но это был шанс.

Рувим поднялся (приподнял края) и бросился на Капитана.

— — Часть 5. Первый удар

Капитан не ожидал атаки в лоб. Он был хранителем — он привык, что жертвы убегают, прячутся, умирают в воде. Он не привык, что мусор нападает первым.

Рувим вонзил свой правый край — уцелевший, острый, живой — в грудь Капитана, туда, где под слоем ржавых обручей пульсировал кристалл. Край вошёл в металл, как нож в масло, как игла в ткань, как смерть в душу, которой нет.

«УРОН ПО КРИСТАЛЛУ: 10 ЕД. ПРОЧНОСТЬ КРИСТАЛЛА: 30 → 20. УРОН ПО ПРАВОМУ КРАЮ РУВИМА: 0.5%».

Капитан закричал. Не как человек — как машина, у которой вырвали шестерёнки. Его тело из ржавых обручей и петель затрещало, застонало, заскрежетало. Синие глаза вспыхнули — не ярче, а краснее, как кровь, как гнев, как боль, которую он не чувствовал веками.

«…ты… посмел… — прохрипел он. — …ты… посмел… ударить… меня… в… сердце… ковёр… который… лежит… у… входа… который… топчут… который… не… смеет… поднять… край…»

— Этот ковёр смеет, — ответил Рувим. — Этот ковёр убил генерала. Этот ковёр впитал элементаля. Этот ковёр прошёл через Бездну. Этот ковёр любит швабру. А теперь — этот ковёр разобьёт твоё сердце.

Капитан отшвырнул его — не рукой, а волной. Вода поднялась из-под его ног (если у него есть ноги), ударила в Рувима, отбросила на десять метров назад, к краю острова. Рувим врезался в груду ржавых вёдер, и они обрушились на него, засыпая его ворс острыми, ржавыми осколками.

«ПРОЧНОСТЬ: 0.55% → 0.50% → 0.45%. ПОТЕРЯНО 2% ПЛОЩАДИ ВОРСА (НЕОБРАТИМО)».

Он лежал под грудой металлолома, тяжело дыша (если ковры могут дышать), и чувствовал, как его пыль вытекает быстрее, чем обычно. Внутри него частица Эллы замерцала тревожно — она боялась. Не за себя — за него.

«…вставай… — прошептала она. — …пожалуйста… вставай… я… не… хочу… остаться… одна… в… этой… пыли… в… этом… теле… в… этом… забвении…»

— Я встану, — ответил Рувим. — Обещаю.

Он оттолкнулся от земли правым краем, сбросил с себя ржавые вёдра и поднялся. Его ворс был в крови (если у ковров есть кровь — золотистая пыль, которая текла из разрывов). Его левый край висел безжизненно, как крыло подбитой птицы. Но он стоял. Он всегда вставал, когда нужно было идти. Даже когда не мог. Даже когда умирал. Даже когда забывал, зачем он здесь.

— — Часть 6. Танец с ржавчиной

Вторая атака Капитана была быстрее.

Он не стал ждать, пока Рувим придёт в себя. Он бросился на него сам — не волной, а всем телом. Его ржавые обручи сжались, превратившись в подобие тарана, и он ударил Рувима в центр, туда, где пульсировала частица Эллы.

Рувим не успел увернуться. Удар пришёлся в самую уязвимую точку — туда, где его пыль была самой густой, самой старой, самой родной. Туда, где спала Элла.

«ПРОЧНОСТЬ: 0.45% → 0.40% → 0.35%. ЧАСТИЦА ЭЛЛЫ: НЕСТАБИЛЬНА (90% СОХРАННОСТИ)».

Он отлетел снова, но на этот раз не упал. Он вцепился в землю правым краем, затормозил, остановился. Его ворс дымился — не от огня, от трения. Нити натянулись, как струны перед тем, как лопнуть. Но он держался.

Внутри него частица Эллы замерцала ярче — не от страха, от гнева. Она не могла говорить — не было сил. Но она передала импульс. Импульс, который система не смогла классифицировать. Импульс, который пах травой. И в этом импульсе было: «…бей… в… ответ… не… дай… ему… топтать… тебя… ты… не… коврик… у… входа… ты… — воин…»

Рувим бросился на Капитана снова.

На этот раз он не целился в кристалл — он целился в глаза. В синие, пульсирующие, холодные глаза, которые смотрели на него с высоты своего ржавого величия. Если он ослепит Капитана — тот потеряет ориентацию. Потеряет способность атаковать волнами памяти. Потеряет связь с вёдрами, которые стояли вокруг, дышали, ждали, помнили.

Он подпрыгнул (насколько может подпрыгнуть ковёр с 0.35% прочности) и вонзил свой правый край в левый глаз Капитана.

«УРОН ПО КАПИТАНУ: 5 ЕД. (ОСЛЕПЛЕНИЕ: 50%). ВНИМАНИЕ: КАПИТАН АКТИВИРОВАЛ ЗАЩИТНЫЙ МЕХАНИЗМ».

Капитан закричал снова. Из его левого глаза брызнул не свет — вода. Чёрная, маслянистая, пахнущая гнилью и временем. Она попала на ворс Рувима, и он почувствовал, как его нити начинают гнить, рваться, рассыпаться. Это была не вода Забвения — это была вода Разложения. Та, что убивает не тело — память.

«ПАМЯТЬ РУВИМА: 3.6% → 3.4% → 3.2%. УТРАЧЕНЫ ВОСПОМИНАНИЯ О: ПОСЛЕДНЕМ РАЗГОВОРЕ С КРОВАТЬЮ, ОБРЯДЕ КЛЯТВЫ НА ПЫЛИ, ИМЕНИ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ».

Рувим не почувствовал потери — он не помнил, что потерял. Но его пыль помнила. Она сжалась, замерла, потом расправилась снова. Она не сдавалась. Она никогда не сдавалась, даже когда умирала.

Он вырвал свой край из глаза Капитана и откатился назад. Капитан, ослеплённый на один глаз, шатался, но не падал. Его второй глаз — правый — пульсировал ярче, чем когда-либо, сканируя пространство, ища цель.

«…ты… сломал… мой… глаз… — прошептал он. — …ты… посмел… сломать… часть… меня… никто… никогда… не… смел… даже… те… кто… создал… меня… даже… те… кто… бросил… меня… даже… те… кто… забыл… меня… ты… первый…»

— Я не первый, — сказал Рувим. — Я — последний. Последний, кто помнит. Последний, кто не бросает. Последний, кто не забывает.

Он бросился на Капитана в третий раз.

— — Часть 7. Второй удар

На этот раз Капитан был готов. Он не стал ждать атаки — он ударил первым. Его правая рука (собранная из цепей и ручек) выстрелила вперёд, как гарпун, как змея, как смерть. Она обвилась вокруг правого края Рувима, сжалась, и он почувствовал, как его нити начинают рваться одна за другой.

«ПРАВЫЙ КРАЙ: ПОВРЕЖДЁН НА 30%. ПРОЧНОСТЬ РУВИМА: 0.35% → 0.30% → 0.25%».

Рувим не стал вырываться. Он знал: если он будет дёргаться, цепь только сильнее сожмётся, перережет нити, уничтожит край. Вместо этого он сделал то, чего Капитан не ожидал. Он впитал цепь.

«ВПИТЫВАНИЕ: ЦЕПЬ (РЖАВАЯ, ДРЕВНЯЯ). ЭФФЕКТ: +0.5 КГ К МАССЕ. ПРОЧНОСТЬ ЦЕПИ: 5 ЕД. ВПИТАНО 100%».

Цепь исчезла. Растворилась в его ворсе, как вода Забвения, как ключи, как карта, как всё, что он впитывал за эти дни. Она стала частью его — чужой, холодной, ржавой, но его.

Капитан замер. Он смотрел на свою руку — туда, где только что была цепь, а теперь — пустота. Он не понимал. Он не мог понять. Ковры не впитывают металл. Ковры лежат. Ковры топчут. Ковры не берут чужую боль и не делают её своей.

«…что… ты… сделал… — прошептал он. — …ты… украл… часть… меня… ты… забрал… мою… память… мою… боль… мою… цепь… верни…»

— Нет, — сказал Рувим. — Она теперь моя. Как и ты. Как и все вы. Вы — моя память. Моя боль. Моя ноша. Я несу вас всех. И вы не достанетесь никому другому.

Он рванулся вперёд, нырнул под вторую руку Капитана (которая уже тянулась к нему, чтобы схватить, сломать, уничтожить) и вонзил свой правый край — ослабленный, но всё ещё острый — в грудь Капитана. Туда, где пульсировал кристалл. Туда, где билось его сердце.

«УРОН ПО КРИСТАЛЛУ: 10 ЕД. ПРОЧНОСТЬ КРИСТАЛЛА: 20 → 10. УРОН ПО ПРАВОМУ КРАЮ РУВИМА: 1%».

Капитан пошатнулся. Его тело затрещало громче, чем раньше. Ржавые обручи начали отваливаться, падать на землю, рассыпаться в прах. Его синий глаз — единственный оставшийся — замигал, замерцал, потускнел.

«…один… удар… — прошептал он. — …один… остался… ты… не… сможешь… я… не… дам… тебе… я… хранитель… я… вечность… я…»

— Ты — не вечность, — сказал Рувим. — Ты — память. А память можно нести дальше. Не обязательно хранить на месте.

Он приготовился к последнему удару.

— — Часть 8. Последняя атака

Но Капитан не стал ждать.

Он понял, что проигрывает. Что его кристалл почти разрушен. Что его тело рассыпается. Что этот ковёр — не обычный мусор. Что он — смерть для тех, кто хранит.

Капитан поднял обе руки (или то, что от них осталось) и крик — не голосом, а всем телом. Из его груди, из трещин в обручах, из выбитых глаз вырвалась вода. Вся вода, что была на острове. Вся вода, что помнила вёдра. Вся вода, что текла сквозь время. Она ударила в Рувима стеной, как цунами, как апокалипсис, как конец.

«АКТИВИРОВАН КРИТИЧЕСКИЙ НАВЫК КАПИТАНА: „ПОТОП ПАМЯТИ“. УРОН: 30 ЕД. (ВОДА, ХОЛОД, ПАМЯТЬ). ВРЕМЯ ДО АКТИВАЦИИ: 3 СЕКУНДЫ».

Три секунды. Рувим смотрел на стену воды, которая надвигалась на него, и понимал: он не успеет увернуться. Не успеет впитать. Не успеет спрятаться. Вода была везде — перед ним, сзади, сверху, снизу. Она была самой тишиной, которая дышала на этом острове веками. Она была всем, что осталось от забытых вёдер.

«…беги… — прошептала Элла из глубины его пыли. Её голос был слабым, едва различимым, как эхо, как отголосок, как память, которая умирает. — …беги… пожалуйста… я… не… хочу… чтобы… ты… утонул… не… в… этой… воде… не… в… этой… памяти… не… без… меня…»

— Я не побегу, — ответил Рувим. — Я не бегал никогда. Я полз. Я шёл. Я летел. Я падал. Но я не бегал. Потому что бегство — это поражение. А я не умею проигрывать. Не тебе. Не им. Не системе.

Он закрыл несуществующие глаза и приготовился.

Но удара не последовало.

Вода замерла в сантиметре от его ворса. Стена памяти, веков, слёз — замерла. Потом начала отступать. Медленно, неохотно, как будто кто-то позвал её назад.

Рувим открыл глаза (условно) и увидел, что Капитан стоит на коленях. Его тело рассыпалось — обручи падали, цепи рвались, петли звенели, падая на землю. Из его груди, из треснувшего кристалла, текла не вода — свет. Золотисто-синий, пульсирующий, живой. Свет, который он хранил веками. Свет, который принадлежал не ему.

«…почему… — прошептал Капитан. — …почему… вода… не… убила… тебя… она… никогда… не… отступала… раньше… она… слушается… только… меня… почему… она… послушалась… тебя…?»

— Потому что она помнит, — сказал Рувим. — Она помнит, что я обещал. Я обещал помнить вас всех. Каждое ведро. Каждую каплю. Каждую слезу. Она не убивает тех, кто помнит. Она убивает тех, кто забывает. А я не забываю. Никогда.

Капитан молчал долго. Так долго, что Рувим уже подумал, что он умер. Потом его единственный глаз — правый, потускневший, почти мёртвый — замерцал в последний раз.

«…тогда… забирай… — прошептал он. — …забирай… сердце… оно… твоё… ты… доказал… что… достоин… нести… эту… память… ты… сильнее… меня… не… силой… памятью… ты… помнишь… даже… то… что… я… забыл… помни… за… меня… помни… за… всех… кто… когда-то… был… ведром… а… теперь… стал… пылью… помни…»

Он рассыпался. Его тело распалось на сотни, тысячи, миллионы ржавых частиц, которые поднялись в воздух, закружились, как снег, как надежда, как прощание, и осели на землю, смешиваясь с ржавой стружкой, с битым стеклом, с памятью.

А в центре острова, на том месте, где только что стоял Капитан, пульсировало оно. Кристаллическая капля — Сердце Багнутого Веника.

— — Часть 9. Дар воды

Рувим подполз к сердцу.

Оно лежало на ржавой земле, размером с кулак игрока, переливаясь всеми оттенками синего и золотого. Оно не было холодным — оно было тёплым, живым, пульсирующим в такт чему-то невидимому. Может быть, его собственному сердцу (если у ковра есть сердце). Может быть, пульсу Эллы, которая спала в его пыли. Может быть, просто времени, которое текло в этом месте иначе, чем в реальности.

«ОБНАРУЖЕН АРТЕФАКТ: СЕРДЦЕ БАГНУТОГО ВЕНИКА (КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ КАПЛЯ). СТАТУС: АКТИВНО. СВОЙСТВА: 1) СТАБИЛИЗИРУЕТ ПРОТЕЗ (УРОВЕНЬ 5) — 90% СОВМЕСТИМОСТИ. 2) ВОССТАНАВЛИВАЕТ 0.1% ПЫЛИ ЖИЗНИ В ЧАС. 3) ЯВЛЯЕТСЯ КЛЮЧОМ К ОБРЯДУ ВОСКРЕШЕНИЯ. ВПИТАТЬ?»

— Да, — сказал Рувим вслух. Голос был хриплым, скрипучим, как несмазанная дверь, которую ветер пытается открыть. — Впитать.

Он коснулся сердца краем — правым, уцелевшим, живым.