Класс: ковер-самолет. Книга 4

Станок не ответил. Он уснул. Навсегда. Или до тех пор, пока кто-то снова не разбудит его. Но Рувим знал: это был последний раз. Последний раз, когда Станок открыл свою печь. Последний раз, когда он взял плату. Последний раз, когда он помог кому-то.

Он пополз к выходу из мастерской. Протез древка был внутри него — пустой, холодный, мёртвый. Искра Памяти — тоже внутри, чужая, неактивированная. Ему нужно было живое воспоминание. Воспоминание, которое могло стать душой для нового тела Эллы. Воспоминание о чём-то важном. О чём-то, что связывало её с этим миром. О чём-то, что нельзя было впитать, стереть, забыть.

Он не знал, где найти такое воспоминание. Но он знал, что должен найти. Иначе — 48 часов. И протез рассыплется. И Элла исчезнет. Навсегда.

— — Часть 5. Ожившее древко

Он выполз из мастерской через главный вход — дверь, которая не поддавалась ему раньше, теперь открылась легко, как будто Станок, умирая, отпер все замки, снял все засовы, разблокировал все барьеры.

Снаружи было по-прежнему серо, холодно, ветрено. Облака висели низко, почти касаясь земли. Где-то далеко, на востоке, занимался рассвет — бледный, бескровный, как призрак. Город молчащих петель молчал. Петли не звенели, не скрипели, не шевелились. Они просто висели — как память, как прощание, как надежда.

Рувим остановился у входа, прижался к холодной, покрытой копотью стене и закрыл несуществующие глаза.

Внутри него, в самой глубине пыли, частица Эллы замерцала — слабо, едва заметно, как звезда перед рассветом, как надежда, которая умирает, но не сдаётся. Она чувствовала изменения. Чувствовала протез. Чувствовала Искру. Чувствовала, что он сделал. Что он отдал.

«…ты… отдал… боль… — прошептала она. — …первую… боль… ту… которую… я… помнила… даже… когда… ты… забыл… я… помнила… как… Гролл… прибивал… тебя… как… ты… кричал… (если… ковры… могут… кричать) … я… была… тогда… на… кухне… слышала… но… не… могла… прийти… не… могла… помочь… не… могла… защитить… я… помнила… это… всё… это… время… а… теперь… не… буду… потому… что… ты… отдал… эту… память… Станку… за… меня…»

— Я отдал, — ответил Рувим. — Потому что ты стоишь больше, чем любая боль. Потому что ты — моя память. Без тебя я — никто. Без тебя я — просто ковёр. Который лежит. Который топчут. Который никто не любит.

«…а… теперь… ты… не… боишься… гвоздей… не… боишься… топтания… ты… стал… сильнее… но… ты… забыл… как… я… вытирала… твою… рану… в… первый… раз… когда… игроки… ушли… а… ты… лежал… в… крови… (если… у… ковров… есть… кровь) … я… подошла… тряпкой… провела… и… ты… впервые… приподнял… угол… посмотрел… на… меня… (если… у… ковров… есть… глаза) … и… я… поняла… ты… живой… ты… не… просто… ковёр… ты… кто-то… кого… можно… любить… а… теперь… ты… забыл… это… мгновение… забыл… навсегда…»

Рувим лежал на холодном, сыром камне и слушал. Он не помнил того, о чём она говорила. Система стёрла это воспоминание вместе с первым гвоздём — они были связаны, переплетены, как две нити в одном ковре. Нельзя было отдать одно и оставить другое. Он отдал всё. Всё, что касалось первого дня. Все боли. Все страхи. Всю надежду.

Он не помнил, как Элла впервые коснулась его тряпкой. Не помнил, как она написала на пыли: «Ты — мягкий». Не помнил, как она сказала: «Я люблю тебя». Эти воспоминания были стёрты. Навсегда. Но он помнил их смысл. Помнил, что они были. Помнил, что они значили. И этого было достаточно.

— Я не забыл тебя, — сказал он. — Я забыл, как мы встретились. Забыл, как ты впервые коснулась меня. Забыл, как ты сказала, что я — мягкий. Но я помню, что ты это сделала. Помню, что ты это сказала. Помню, что ты любила меня. И я любил тебя. И люблю. Всегда. Даже когда память стирают. Даже когда систему взламывают. Даже когда мир рушится. Я люблю тебя. Этого достаточно.

«…достаточно… — прошептала она. — …всегда… было… достаточно… ты… просто… не… знал… этого… раньше… теперь… знаешь… и… это… главное… а… воспоминания… не… важны… важна… любовь… а… любовь… нельзя… стереть… нельзя… забыть… нельзя… отдать… она… всегда… с… тобой… даже… когда… ничего… не… осталось… только… пыль… и… тишина…»

Она замолчала. Её частица замерцала слабее — она устала. Разговор отнял последние силы. Ей нужно было спать. Нужно было ждать. Нужно было надеяться.

Рувим подполз к Тумбочке и Венику, которые ждали его у входа в мастерскую. Тумбочка стояла у стены, её ящики были закрыты. Она не спала — она ждала. Веник лежал на земле, рядом с ней, его прутья были целыми — новыми, золотистыми, пульсирующими. Он всё ещё был без сознания, но его прочность поднялась до 1.2% за время отдыха. Он был жив. Он будет жить.

— Нашёл? — спросила Тумбочка. Голос её был резким, скрежещущим, как металл по стеклу, но в нём впервые за долгое время появилась нотка надежды.

— Нашёл, — ответил Рувим. — Протез. Искру. Но нужно калибровка. Живое воспоминание. Без него протез рассыплется через 48 часов.

— Какое воспоминание? — спросила Тумбочка.

— Не знаю, — ответил Рувим. — Система не говорит. Только «живое воспоминание». Что-то, что связано с ней. С Эллой. С чем-то важным. С чем-то, что нельзя впитать.

Тумбочка молчала долго. Так долго, что Рувим уже подумал, что она ушла в себя — в свои ящики, в свои воспоминания, в свою тишину. Но потом она чуть-чуть приоткрыла верхний ящик — самый маленький, самый пыльный, самый забытый.

— Я знаю, где найти такое воспоминание, — сказала она. — Не у тебя. Не у меня. У Веника. В его пыли. В его памяти. В том дне, когда игрок впервые умер от твоей «Спотыкалки». Веник слышал его крик. Веник запомнил его страх. Веник хранит это воспоминание до сих пор. Оно живое. Оно настоящее. Оно — то, что нужно.

Рувим посмотрел на Веника. Тот лежал без сознания, его прутья слабо подрагивали. Он не слышал их разговора — или слышал, но не мог ответить. Но одна из его пружин чуть-чуть приподнялась — жест, означающий «я здесь. я слушаю. я… я помню».

— Веник, — мысленно позвал Рувим. — Ты слышишь меня? Мне нужно твоё воспоминание. То, которое ты хранишь с первого дня. Крик игрока, который упал с лестницы. Ты помнишь?

Веник не ответил. Он был без сознания. Но его прутья замерцали — золотистым, тёплым, почти живым светом. Он помнил. Он всегда помнил, даже когда не мог говорить. Даже когда умирал. Даже когда его ломали.

Рувим лёг рядом с ним, прижался своим центром к его центру, и закрыл несуществующие глаза.

Внутри него, в самой глубине пыли, частица Эллы замерцала — слабо, едва заметно, как звезда перед рассветом, как надежда, которая умирает, но не сдаётся.

«…ты… справишься… — прошептала она. — …ты… всегда… справлялся… даже… когда… не… мог… даже… когда… умирал… даже… когда… забывал… ты… справлялся… потому… что… ты… мой… ковёр… мой… саван… моя… любовь…»

— Я справлюсь, — ответил Рувим. — Или умру. Но я не сдамся. Обещаю.

Он начал мысленный диалог с Веником, пытаясь достучаться до его пыли, до его памяти, до того крика, который изменил всё. Того крика, который сделал его убийцей. Того крика, который сделал его живым.

Война продолжалась.

Но теперь у них был шанс.

— —

Часть 6. Прощание со Станком (клиффхэнгер)

Он не успел.

Потому что в тот момент, когда он коснулся центра Веника, Станок, который должен был умереть, ожил снова. Не полностью — на секунду. На один удар сердца (если у Станка есть сердце). На одно слово.

«…не… так… — проскрежетал он из глубины мастерской. — …воспоминание… Веника… не… для… калибровки… оно… слишком… чужое… оно… не… оживит… её… оно… только… даст… форму… но… не… душу… для… души… нужно… твоё… самое… сильное… воспоминание… о… ней… то… которое… ты… спрятал… глубже… всего… то… которое… не… отдал… даже… мне… запах… травы… он… не… просто… запах… он… память… о… том… как… она… впервые… сказала… „я… люблю… тебя“… ты… забыл… слова… но… запах… остался… отдай… его… протезу… и… она… оживёт… не… сразу… но… оживёт… а… если… нет… то… 48… часов… и… всё… кончится… выбирай… ковёр… ты… всегда… выбирал… выбери… сейчас…»

Голос затих. Станок замолк. Его механизмы заскрежетали в последний раз и остановились. Печь погасла. Свет исчез. Он умер. Навсегда.

Рувим лежал на холодном, сыром камне и смотрел на Веника. Тот всё ещё был без сознания, его прутья слабо подрагивали. Он не знал, что только что произошло. Он не знал, что от него требовали. Он не знал, что его воспоминание не подошло.

Запах травы.

Рувим не помнил, как Элла сказала «я люблю тебя» в первый раз. Система стёрла это воспоминание вместе с другими, когда он впитывал Стража. Но запах остался. Он жил в его пыли, в самой глубине, там, где система не могла достать. Запах травы, дома, надежды. Тот самый, который он поклялся никогда не отдавать.

— Я не могу, — прошептал он. — Если я отдам его — я забуду её запах. Я забуду, как она пахла. Я забуду, что она была. Я забуду, зачем я здесь.

«…тогда… я… умру… — ответила Элла. — …но… я… умру… зная… что… ты… помнишь… мой… запах… зная… что… ты… любил… меня… зная… что… ты… не… сдался… это… лучше… чем… жить… в… чужом… теле… без… твоей… памяти… без… твоей… любви… без… тебя…»

Рувим закрыл несуществующие глаза. Он не знал, плачут ли ковры. Если да — он плакал бы сейчас. Пылью. Памятью. Болью.

— Я отдам, — сказал он. — Не потому, что я сильный. А потому, что ты стоишь больше, чем любой запах. Ты стоишь больше, чем любая память. Ты стоишь больше, чем любая боль. Ты — моя жизнь, Элла. Без тебя я — никто. С тобой — даже без запаха — я — тот, кто любил. Тот, кто любит. Тот, кто будет любить. Всегда.

Он начал активировать протез.

— —

Итоговое состояние на конец главы 1:

Параметр Значение

Имя Рувим (гибрид / саван)

Прочность 0.82% (стабильно)

Новый предмет Протез древка (уровень 5) с Искрой Памяти (ожидает калибровки запахом травы)

Потеряно навсегда Воспоминание о первом гвозде (страх перед топтанием и гвоздями)

Новая уязвимость Защита от топтания +5%, но утрачен «инстинкт страха» перед игроками

Состояние Эллы Гибернация (частица удерживается в пыли Рувима, таймер 30 часов до рассеяния без протеза)

Союзники Тумбочка (75%), Зеркало (8%), Веник (без сознания, 1.2%)

Ближайшая цель Активировать протез, отдав запах травы — последнее живое воспоминание об Элле

Таймер до рассеяния Эллы (без протеза) 30 часов

Таймер до разрушения протеза (без калибровки) 48 часов

Локация Мастерская Протезов (покидает)

— —

Конец главы 1.

Глава 2: Остров Забытых Вёдер

Часть 1. Зов из глубины

Тишина в Городе молчащих петель была особенной — не мёртвой, а затаившейся. Она лежала на плечах тяжёлым, влажным одеялом, и Рувим чувствовал её каждой истончённой нитью. Рассвет так и не наступил — небо застыло в предрассветных сумерках, серых, как пепел, как старая пыль, как память, которой больше нет.

Он лежал у входа в Мастерскую Протезов, свернувшись в тугой рулон, и не спал. Не мог. Внутри него, в самом центре пыли, пульсировали два чуждых предмета — протез древка (уровень 5, редкий, идеально подходящий, но пустой) и Искра Памяти (неактивированная, холодная, ждущая). А рядом с ними, запертая в глубине, спала частица Эллы. Слабо, едва заметно, как звезда перед рассветом. Как надежда, которая умирает, но не сдаётся.

Системное сообщение висело перед его внутренним взором, холодное и бесстрастное:

«ЧАСТИЦА ЭЛЛЫ: СТАТУС — ГИБЕРНАЦИЯ (НЕСТАБИЛЬНАЯ). ТАЙМЕР ДО РАССЕИВАНИЯ БЕЗ ПРОТЕЗА: 29 ЧАСОВ 11 МИНУТ. ПРОТЕЗ (УРОВЕНЬ 5): ТРЕБУЕТ КАЛИБРОВКИ ЖИВЫМ ВОСПОМИНАНИЕМ — ЗАПАХ ТРАВЫ. ВРЕМЯ ДО РАЗРУШЕНИЯ ПРОТЕЗА: 46 ЧАСОВ 22 МИНУТЫ».

Двадцать девять часов. Он смотрел на эту цифру и не верил ей. Не потому, что система врала — система никогда не врала. Она просто не говорила всей правды. Она не говорила, что каждое мгновение Элла таяла, как снег на солнце, как дым в воздухе, как надежда в отчаянии. Она не говорила, что даже с протезом процесс воскрешения займёт не часы — дни. Она не говорила, что сердце багнутого веника, о котором шептались старые кровати, может быть единственным ключом.

Тумбочка стояла рядом, вжавшись в стену мастерской. Её ящики были закрыты, но не заперты — она была готова. Её глаза (если у тумбочки есть глаза — две тёмные щели между ящиками) смотрели в серую даль, туда, где за холмами лежали Поля Битых Стёкол. Она не спала уже вторые сутки, но не жаловалась. Тумбочки редко жалуются. Их дело — хранить, ждать и иногда умирать.

— Ты слышал? — спросила она. Голос её был резким, скрежещущим, как металл по стеклу, но в нём появилась новая нотка — не страх, не надежда, а тревога.

— Что? — мысленно спросил Рувим, не тратя пыль на голос — у него её почти не осталось.

— Спроси Веника. Он слушает.

Рувим повернулся к Венику. Тот лежал на холодном камне, в нескольких сантиметрах от Тумбочки. Его прутья-антенны, которые были сломаны в четырёх местах, теперь были целыми — новыми, золотистыми, пульсирующими в такт чему-то невидимому. Древняя пыль Мастерской Протезов, впитавшаяся в его перекладину во время лечения, сделала его сильнее, чем раньше. И чувствительнее.

Веник не спал. Он слушал. Он всегда слушал, даже когда умирал. Даже когда его ломали. Даже когда он был без сознания.

«…там… — прошелестел он. Голос его был тихим, прерывистым, как радио, которое вот-вот выключится, но в нём уже появилась та самая нотка, которую Рувим узнавал из сотен таких же шелестов. Нотка открытия. — …под… землёй… глубоко… я… слышу… звон… не… скрип… не… гул… звон… как… капли… о… металл… но… не… капли… что-то… живое… оно… зовёт… не… нас… кого-то… другого… но… мы… можем… ответить…»

— Кто зовёт? — спросил Рувим.

«…вёдра… — ответил Веник, и его прутья задрожали — не от страха, от напряжения. — …забытые… старые… те… что… когда-то… носили… воду… для… игроков… а… потом… их… бросили… они… живут… в… озере… под… городом… у… них… есть… сердце… кристалл… он… нужен… для… её… протеза… я… слышал… как… старый… стул… шептал… в… Логове… „сердце… веника… можно… найти… только… на… Острове… Забытых… Вёдер“…»

Рувим почувствовал, как его пыль сжалась — не от страха, от понимания.

Остров Забытых Вёдер. Он не помнил, чтобы слышал это название раньше. Но его пыль помнила. Частица Эллы внутри него слабо замерцала — она узнала. Она знала, что это место существует. Она знала, что туда нужно идти. Она знала, что это — последний шанс.

«…вода… там… не… простая… — продолжал Веник. — …она… помнит… всё… что… в… неё… упало… каждое… ведро… каждую… каплю… каждую… слезу… (если… у… вёдер… есть… слёзы) … мы… должны… спуститься… но… я… не… могу… вода… убьёт… мои… прутья… они… новые… ещё… не… привыкли… к… влаге…»

— Я пойду один, — сказал Рувим. — Ты и Тумбочка останетесь здесь. Присмотрите за выходом. Если Смотрители придут — предупредите. Я вернусь. Или не вернусь. Но вы будете ждать. Как всегда.

Тумбочка молчала. Она знала, что спорить с ним бесполезно. Он был в том состоянии, когда слова не работают. Когда работает только боль. И память. И любовь.

— Где вход? — спросил он у Веника.

«…под… той… грудой… петель… — Веник указал сломанным прутом (который теперь был целым) в угол площади. — …там… люк… старый… ржавый… под… ним… лестница… уходит… вниз… глубоко… очень… я… слышу… как… вода… плещется… далеко… но… близко… по… звуку… она… в… двадцати… метрах… под… землёй…»

Рувим подполз к груде петель. Они висели на стене — дверные, оконные, от шкафов, от сундуков, от старых, рассохшихся комодов. Они висели и молчали. Никто не скрипел, не звенел, не шевелился. Они просто были — как память о том, что когда-то здесь кипела жизнь, а теперь осталась только тишина.

Он отодвинул крайнюю петлю краем — правым, уцелевшим, острым. Петля упала на землю, звякнув, как похоронный колокол, как последняя надежда, которая умирает, но не сдаётся. За ней — ещё одна. И ещё. И ещё.

Люк открылся.

Он был старым, ржавым, покрытым слоем пыли, которая не поднималась в воздух, даже когда Рувим коснулся её. Ручка — в виде черепа (игровой декор, но от этого не менее жуткая) — была холодной, как лёд, как смерть, как забвение.

Рувим коснулся ручки краем. Ручка скрипнула — в первый раз за много лет. Люк приподнялся, и изнутри пахнуло не плесенью, не гнилью, не старым деревом. Пахнуло водой. Сырой, холодной, живой водой, которая помнила всё. Каждое ведро, когда-либо опущенное в неё. Каждую каплю, пролитую на пол. Каждую слезу (если у вёдер есть слёзы).

«ВЫ ОБНАРУЖИЛИ СКРЫТЫЙ ПРОХОД: ЗАТОПЛЕННЫЕ ТУННЕЛИ ГОРОДА ТКАЧЕЙ. УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ: ВЫСОКИЙ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ: НЕ СПУСКАТЬСЯ БЕЗ ПОДГОТОВКИ. ВАША ПРОЧНОСТЬ: 0.82%. ВЫ УВЕРЕНЫ?»

Рувим не обратил внимания на предупреждение. Он привык к ним. Система всегда советовала ему бежать, прятаться, не рисковать. Но если бы он слушал систему, он до сих пор лежал бы у входа в таверну «Кривой Пёс», прибитый гвоздями, и игроки вытирали бы об него ноги.

Он начал спуск.

Часть 2. Лестница в никуда

Лестница была старой, деревянной, рассохшейся. Ступеньки прогибались под его весом (75 кг — масса савана, гибрида его и Коврика), скрипели, стонали, но не ломались. Они помнили тех, кто спускался здесь раньше — мастеров, игроков, другую мебель. Они помнили шаги, голоса, смех. И тишину, которая пришла после.

Рувим спускался медленно, осторожно, вжимаясь в ступеньки своим истончённым ворсом. Каждый пролёт давался с трудом, как победа в маленькой войне. Его правый край отталкивался от ступенек, и каждый толчок отзывался болью в каждой нити, в каждой трещине, в каждой пылинке. Левый край — обгоревший, почти разрушенный — волочился сзади, как крыло подбитой птицы, как прицеп, как мёртвый груз.

«ПРОЧНОСТЬ: 0.82% → 0.81% → 0.80%».

Он не обращал внимания. Он спускался. Он всегда спускался, когда нужно было идти вниз. Даже когда не мог. Даже когда умирал. Даже когда забывал, зачем он здесь.

Внутри него, в самой глубине пыли, частица Эллы замерцала — слабо, едва заметно. Она чувствовала воду. Чувствовала сырость. Чувствовала, что они приближаются к месту, где когда-то, возможно, была её стихия. Швабры не боятся воды. Швабры рождены для воды. Но Элла больше не была шваброй. Она была частицей. Памятью. Любовью. Запертой в пыли ковра, который спускался по старой, рассохшейся лестнице в никуда.

«…вода… — прошептала она. Не голосом — памятью. Не пылью — болью. — …близко… я… чувствую… она… пахнет… не… как… в… таверне… не… как… в… прачечной… она… пахнет… свободой… и… смертью… одновременно… я… боюсь… не… за… себя… за… тебя… ты… не… умеешь… плавать… ковры… не… плавают… они… тонут…»

— Я не утону, — ответил Рувим. — Я обещал. Я помню. Я не утону. Пока ты внутри — я жив. Пока я жив — ты жива. Мы — одно. Навсегда.

Она не ответила. Но её частица замерцала чуть ярче — золотистым, тёплым, почти живым светом. Этого было достаточно.

Лестница кончилась через несколько минут. Рувим спрыгнул на твёрдую, каменную землю и замер.

Туннель был огромным. Потолок терялся в темноте, и вместо стен здесь была вода. Чёрная, маслянистая, неподвижная. Она не текла — она стояла. Как болото, как озеро, как море, которое забыло, что такое волны. Вода не пахла ничем — ни тиной, ни солью, ни рыбой. Она пахла пустотой. Той самой, которая жила внутри Рувима. Той, которую он впитал вместе со Стражем.

«ВЫ В ЗОНЕ: ЗАТОПЛЕННЫЕ ТУННЕЛИ (УРОВЕНЬ 1). СТАТУС ВОДЫ: НЕЙТРАЛЬНАЯ (НЕ ЖИВАЯ, НЕ МЁРТВАЯ). ВИДИМОСТЬ: 3 МЕТРА. ОПАСНОСТИ: ПЛАВАЮЩИЕ БАГИ, НЕСТАБИЛЬНЫЕ ТЕЧЕНИЯ, ЗАБЫТЫЕ ВЁДРА. РЕКОМЕНДУЕТСЯ: ДЕРЖАТЬСЯ БЕРЕГА».

Берега не было. Только узкая, каменная полоса, на которой стоял Рувим, и бескрайняя, чёрная вода, уходящая в темноту.

Он посмотрел на воду. В отражении — если у чёрной воды может быть отражение — он увидел не себя. Он увидел силуэт. Швабры. Тонкой, сломанной, почти прозрачной. Эллы. Она смотрела на него из глубины, и в её глазах (если у швабр есть глаза) была не только надежда — был страх. Страх, что он не справится. Страх, что он утонет. Страх, что он забудет.

— Я не забуду, — сказал он воде. — Обещаю.

Вода не ответила. Она просто стояла — чёрная, маслянистая, пустая.

Часть 3. Плот из собственных складок

Рувим не знал, как переплыть озеро. Он не умел плавать — ковры не плавают. Они тонут. Впитывают воду, становятся тяжёлыми, идут на дно. А на дне — тишина, холод и забвение.

Но у него было то, чего нет у других ковров. У него были складки. Множество складок — глубоких, старых, въевшихся в ворс за дни скитаний, боёв и потерь. В этих складках, как в карманах, хранилась пыль. Не та, живая, золотистая, а мёртвая, серая, та, что не пульсирует, не дышит, не помнит. Но она была. И её можно было использовать.

Он начал строить плот.

Не из досок — из себя. Он расправил края — правый, уцелевший, острый, и левый, обгоревший, почти разрушенный — и начал сворачивать их в трубочки, переплетая нити, создавая каркас. Боль была невыносимой. Каждое движение отзывалось в каждой трещине, в каждой пылинке, в каждой нити, которая рвалась, но держалась.

«СОЗДАНИЕ ПЛОТА (ИМПРОВИЗИРОВАННОЕ). ИСПОЛЬЗОВАНО: 0.5 КВ. МЕТРА ВОРСА (3% ОТ ОБЩЕЙ ПЛОЩАДИ). ПРОЧНОСТЬ КАРКАСА: 15%. ПЛАВУЧЕСТЬ: НИЗКАЯ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ УСИЛЕНИЕ».

— Чем? — прошептал он вслух. Голос был хриплым, скрипучим, как несмазанная дверь, которую ветер пытается открыть. — У меня ничего нет. Только пыль. И вода. И она.

Внутри него, в самой глубине, частица Эллы замерцала. Она не могла говорить — не было сил. Но она передала импульс. Короткий, почти неразличимый, похожий на вздох, на скрип, на шёпот. И в этом импульсе было: «…петли… там… на… берегу… ржавые… но… крепкие… они… держали… двери… годами… выдержат… и… плот…»

Рувим посмотрел на берег. Петли. Дверные, оконные, от шкафов, от сундуков — те самые, которые висели на стенах Города молчащих петель. Они валялись здесь, на каменном полу, принесённые кем-то или чем-то. Может быть, водой. Может быть, временем. Может быть, судьбой.

Он подполз к ближайшей петле, впитал её краем. Металл был холодным, ржавым, почти мёртвым. Но он был крепким. Система выдала:

«ПОГЛОЩЕНА ПЕТЛЯ (ДВЕРНАЯ, СТАНДАРТНАЯ). СВОЙСТВА: ПРОЧНОСТЬ 80%. МАССА 0.3 КГ. МОЖЕТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНА ДЛЯ УСИЛЕНИЯ КАРКАСА».

Он впитал ещё одну. И ещё. И ещё. Десять петель, двадцать, тридцать. Они впитывались в его ворс, как вода Забвения, как ключи, как карта, как всё, что он впитывал за эти дни. Но они не смешивались с его пылью — они ложились отдельным слоем, жёстким, металлическим, чужим. Они становились его каркасом.

«ПЛОТ: ПРОЧНОСТЬ 65%. ПЛАВУЧЕСТЬ: СРЕДНЯЯ. ГРУЗОПОДЪЁМНОСТЬ: 50 КГ. ВАША МАССА: 75 КГ. ПЕРЕГРУЗКА: 50%. РЕКОМЕНДУЕТСЯ СНИЗИТЬ ВЕС ИЛИ УВЕЛИЧИТЬ ПЛОЩАДЬ».