Война с куртизанкой

В смерти Гарадо Брентано винили ее отца, Луччано Санвитале. Было бы странно, если бы Гвидо остался ее женихом, раз поверил в это. Ну, расторг и расторг, это само по себе достаточное наказание и позор для девушки. Но он зачем-то травит ее, ведь все эти разговоры и сплетни, откуда они могли пойти? В тонкостях и деталях весь этот случай могли знать только она и Гвидо. Она же точно сама про себя слухи распускать не стала бы.

Перед глазами вновь на миг мелькнул образ стройного молодого мужчины, и Марина почувствовала, вспомнила, как на миг потянулась к нему, словно всем телом. Это была почти магия, только посмотрев Гвидо в лицо, она как будто увидела его улыбку, ощутила тепло руки. И только его презрение вмиг отрезвило ее. Но презрение… А гнев появился тогда, когда он столкнулся с ней лицом к лицу в зале и… посмотрел на ее живот.

Так выходит, Гвидо Брентано, увидев, что ее талия стала шире, — а вы попробуйте в затянутом корсете проходить хотя бы день! — решил, что она беременна от своего покровителя и что, пришел в бешенство? С чего бы, если он ее презирает?

Значит, все еще любит? А сама-то она что испытывает к нему? Марина задумалась и вдруг поняла — ужасную злость. Он, значит, ее любит до сих пор и при этом гнобит! Засранец заносчивый! И вообще, опозорил ее семью, ее саму, устроил остракизм какой-то, из города выжить хочет с позором, жених называется! И при этом бесится и хамит!

Нет, с этим всем надо разбираться и быстро.

Надо звать эту болтушку снова. Марина приоткрыла дверь и крикнула:

— Марта!

Глава 20. Ей здесь не место

— Мне кажется, что Гвидо Брентано еще слишком молод…

— Он не по собственной воле возглавил дом, Вы это знаете.

— Да, это все знают. Да. Но все равно, он просит слишком многого.

— С другой стороны, нет ни одного другого Брентано, который мог бы говорить об этом…

— Тяжелое, смутное дело…

Два солидных господина, одетых в сдержанные коричневатые и винного цвета камзолы и штаны и хорошие сапоги, разговаривали тихо. В этой небольшой зале вообще никто не шумел. Маленькая трибуна и полукруг удобных кресел вокруг, дорогого сорта деревянная отделка стен, тяжелые гобелены в простенках, тяжелые шторы на окнах. Все это создавало приятную глазу полутьму после яркого солнца на улице. Свободных стульев было мало, и большинство собравшихся чинно сидели и спокойно чего-то ждали, переговариваясь так же тихо, как и те два господина.

Гвидо стоял у самых дверей, полускрытый шторами, и думал, рассматриваю достопочтенное собрание. Правильно ли сделал он, верное ли дело задумал? Вспомнилось, как он стоял тут меньше года назад, пылая яростью, терзаемый горем, тогда помыслы его были кристально ясны и просты, тогда сомнения не одолевали его…

***

Как он ждал этот корабль, как волновался, как тревожился! Как бегал на пристань, и она, Бьянка, тоже бегала вместе с ним. Тревоги у них тогда были общие, и каждый вечер они говорили друг другу слова искренней поддержки.

И вот тот день настал. Если бы Гвидо мог подумать, чем он кончится… быть может, предпочел бы ждать в незнании, сколько придется…

Корабль с гордым названием «Блистающий» вошел в порт медленно, словно и не стремился вовсе к родной пристани. Медленно спускались паруса, и медленно сходил по трапу Луччано Санвитале. Бьянка бросилась к нему, но взгляд негоцианта был устремлен на Гвидо.

— Мальчик мой, подойди… Я принес тебе горестную весть…

Молодой Брентано понял все сразу. Почему, Бог знает. Но когда Санвитале сказал ему свою весть, Гвидо, кажется, лишь побледнел. Бьянка вскрикнула, а у него не было голоса, не было мыслей, не было даже чувств. Белая тишина вокруг, которая потом стала чернотой. Единственное, во что он верил в тот миг — в их скорбь, Бьянки и ее отца. Но судьба лишила его и этой поддержки, разделить горе с близкими.

Смерть родителей — страшное горе. Но и его можно сделать чернее, если отец умер не в собственной постели, окруженный родными и друзьями, провожающими его в последний путь. Если тебе приносят весть из далекого края. Если последнего слова ты не слышал, не видел последнего взгляда.

В день прибытия корабля и несколько последующих Гвидо еще верил, что эти слова переданы ему другом отца, господином Санвитале, и в том было утешение. Только оказалось, что и оно обман…

Через неделю он встретил человека, который рассказал ему правду. Тогда на эту самую трибуну Гвидо всходил медленно, переступая с ноги на ногу тяжело, как старик. Он не мог поверить, он не мог просто взять и поверить. Но факты, о которых ему рассказал тот человек, их оспорить было невозможно. Это звучало так складно и так понятно, книги, которые ему были предъявлены, были свидетельством.

Все, что держалось еще на каком-то немыслимом волоске, обрушилось и рассыпалось на куски.

***

Трибуна перед молодым Брентано была та же. Но слова, которые он собирался сказать, казались еще тяжелее прежних. Тогда Гвидо бился с мужчиной, теперь — с женщиной, которую любил. Но как бы ни было тяжело, он должен. И точка.

— Досточтимые господа торговой гильдии Терреччи, я приветствуют каждого из вас и обращаюсь со словами благодарности, что мне дали слово.

Собрание тихо зашумело, словно приветствуя его. Гвидо раскланялся в стороны.

— Менее года назад мы собирались здесь, и я также просил права голоса. Тогда я обвинил господина Луччано Санвитале во лжи, воровстве и убийстве. Сегодня я возвышаю голос против дочери его, Бьянки Санвитале. Пусть кому-то покажется это не достойным мужчины, но ее присутствие в городе — позор для каждой порядочной женщины.

— Господин Брентано, но госпожа Санвитале — честная куртизанка. Она объявила об этом статусе, и он был подтвержден господином Энием Пере, ее покровителем. Ваше обращение похоже на месть…

Собрание загудело.

— Мы еще не выслушали господина Брентано…

— Месть? Неслыханно, чтобы мужчина опустился до мести женщине…

— Бывшей невесте…

— Это позор!

— Господа! — Гвидо возвысил голос, протягивая руку вперед, голоса стихли. — Это не месть, но возмездие. И оно справедливо. Куртизанки не изгоняются из города, это правда, но до тех пор, пока они соблюдают установленные правила. Бьянка Санвитале нарушила их и не единожды. Потому я призываю вас, достойные господа, подписать петицию об изгнании ее из города.

— Доказательства, господин Брентано?

Гвидо мрачно кивнул.

— Они есть, вот.

И он заговорил.

Глава 21. Таинственный свидетель

Марина сидела в кресле за столом. Марта устроилась напротив, на небольшой кушетке, куда Марина усадила ее буквально силой. Девушка все норовила остаться стоять.

— Как все было, расскажи.

— Ваш отец сообщил о смерти господина Гарадо Брентано еще в порту. И несколько дней господин Гвидо приходил к вам домой, они говорили, и оба очень печалились. Господин Гвидо очень страдал. И Вы с ним тоже сидели, его утешали. Все было, как должно быть в добрых домах. Горе, оно для всех горе. Вы поддерживали господина Гвидо, как могли.

— Когда все изменилось?

— На пятый день Ваш отец пошел к господину Гвидо, и прямо возле дверей его схватила стража. Капитан предъявил ему обвинение, выдвинутое торговой гильдией Терреччи, поддержавшей господина Гвидо. Сказали, что он обворовал господина Гарадо, а потом и убил его.

Марина сцепила руки, крепко сжав пальцы.

— Вы тогда, госпожа, взяли меня с собой, в зал суда. Я все могла слышать и видеть. Это было ужасно…

Она прикрыла лицо ладонями, вспоминая и пытаясь справиться с волнением. Марина и сама его испытывала, с каждым разом все сильнее вживаясь в роль Бьянки Санвитале. Это и пугало, и заставляло сердце биться сильнее от какого странного удивления и радости, как будто она становилась в этот момент… самой собой? Но сейчас она отбросила эти мысли.

— Сначала господин Брентано сказал, что Ваш батюшка затеял эту поездку из корыстных целей, планировал нечестный дележ, якобы у него были доказательства. Он представил их суду дюка, и торговая гильдия, и судья рассматривал их, не показывая другим, тем, кто сидел в зале.

— Иерархия… понятно… — Марина процедила это сквозь зубы, думая, где теперь искать эти бумаги. — Продолжай.

— Когда же в этом усомнились люди, выступавшие за честь Вашего отца, он сказал, что это обвинение еще не главное. Главное же в том, что господин Луччано… убил господина Гарадо Брентано, чтобы завладеть всей концессией, чтобы присвоить деньги себе. Он говорил, что приведет свидетеля, который согласен предстать перед судом и рассказать, что знает. Только свидетель этот отказывается публично выступать, мол, дело очень серьезное, не перед плебеями такое обсуждать…

Марина задумалась. Значит, есть не только бумаги, которые использовали против Луччано Санвитале, но и свидетель. Где же искать этого таинственного господина?

— Он представал перед судом, хоть раз, свидетель?

Марта помотала головой.

— Нет, госпожа, нет. Его пригласили на закрытое собрание.

Марина прикрыла глаза. Все совсем плохо. Но если Бьянка собиралась защищать честь своей фамилии, значит, она располагала какими-то материалами — или как там принято это называть, свидетельствами? — которые могла противопоставить обвинению?

Она обвела комнату взглядом еще раз. Книги. Нет, не те, что торжественно заполняли полки, в тисненых переплетах, с золотыми обрезами. А те, что скромно лежали на столе и стульях у стены. Простые, переплетенные грубо и без намека на изящество. Гроссбухи, да. Ответ надо искать там. Как говорили древние, которые римляне или кто там: ищи, кому выгодно. Вот этого кого-то и надо искать.

Марта, замершая, пока хозяйка о чем-то глубоко задумалась, осторожно шевельнулась. Марина отмерла и кивнула ей:

— Спасибо, ты мне многое разъяснила. Но вот про то, как умер…

Теперь замолчала Марта. Если слова, которые она только что говорила хозяйке, давались ей тяжело, то сейчас она как будто собиралась с духом, чтобы прыгнуть в пропасть. Марина одобряюще, хоть и слабо улыбнулась.

— Говори, не бойся.

— Это все было очень тяжело, моя госпожа…

Снова повисла тишина. Девушка не торопила служанку, и та наконец начала говорить.

— Суд признал Вашего отца виновным. Постановили отобрать у него имущество… и изгнать из города.

Марина не сразу поняла, что сжала челюсти почти до боли. Марта смотрела в пол и продолжала.

— Ночью подожгли одну из его лавок на Красной улице… Вечером стража должна была прийти, чтобы выдворить его за пределы Терреччи, но когда они пришли, Ваш отец… он…

Марта всхлипнула и закрыла лицо руками. Марина подняла из кресла и присела рядом, взяв ее за руку. Служанка уткнулась ей в плечо лицом.

— Мой отец…

— Он повесился, прямо в этой вот комнате…

Марина вздрогнула и посмотрела на потолок.

Прямо в этой комнате… На миг ей показалось, что у дальней балки, возле окна мелькнула слабая тень, и она сжалась, как и Марта.

Глава 22. Кто третий

Если великие дела, решавшие судьбу государства в диалоге с другими странами, вершили во дворце дюка, то истинное сердце Терреччи и всех ее земель билось в торговом центре города. Здесь, где стояли торговые ряды, протянувшиеся нескончаемой вереницей по узким улочкам, можно было отыскать и купить буквально что угодно.

Желаете заморских вин? Вот улица, так и названная Винной. Бочки и бутыли, от северных до южных, от восточных до западных вин, любые, какие захотите — острые, кислые, сладкие, пряные. Желаете обувь с коваными изогнутыми носами, которой нет сноса в конных походах, туфли для бала, сапоги для пыльных дорог и гор? Вам в сапожный ряд на улице Лилий. Странное место башмачники себе выбрали, скажете? Но запах дубленой кожи поди еще чем перебей, а лилии любой аромат затмят, может, поэтому тут и разместились, кто знает.

Может, вам нужна посуда? От грубой глиняной, обожженной в обычной печи, до тончайшего фарфора, почти прозрачного, от чая приобретающего цвет золотистый, как пушок спелых плодов персика, это на Фарфоровой улице. Здесь можно найти любую, от струганной деревянной до выкованной из серебра. На соседней улице, Красной, лавки полны специй, которые взвешивают на таких же весах, что используют ювелиры в Золотом переулке. А стоят эти зерна и кора, порошки и кусочки смол иногда куда больше колец и серег с драгоценными камнями.

А еще именно в торговых рядах находятся банковские представительства всех государств, от северного Фефрада до южного Сайоджи, здесь можно найти и обменять монеты всех видов на любые иные, можно получить заемное письмо или выдать обязательство, взять в долг и оплатить его, даже если вы намерены тратить в другой стране или в другой стране занимали. И вам не будет нужды тащить с собой в поездку золото, тяжелое золото, которое так легко будет потерять в пути, столкнись вы с непредвиденными обстоятельствами и нежелательными людьми. Достаточно будет пергамента с подписью и печатью, и в банковском отделении другого государства вам выдадут золото и серебро ничуть не хуже того, что вы оставили в своей стране.

Именно сюда и шел Гвидо Брентано из своей лавки на Красной улице. Сам он пока никуда не собирался, но вот одного приказчика намеревался отправить в небольшое путешествие.

Пройдя по нижней галерее мимо небольших прилавков с безделушками, которые выбирали ожидающие приема гости, он сразу прошел в просторное помещение, в котором сидели и принимали желающих несколько скривани и представителей домов, торговавших золотом.

Гвидо уже улыбнулся одному из них, старому знакомцу своего отца, Мерланди Эстоу, как остановился как вкопанный, увидев… Опять она, господи боже!

***

Служанка, кажется, с облегчением выскочила за дверь. Бедная девочка, она и так перестрадала с Бьянкой весь этот позор и страх, а теперь еще и вспоминает его заново. Но выхода не было, до сих пор Марта оставалась ценнейшим источником информации.

Ее внимание вдруг привлекли несколько гроссбухов одинакового вида, одного размера и положенные один на другой в углу стола. Она придвинула их ближе и уселась поудобнее, раскрывая верхний.

Ровные строчки, такие же, как в книге, что приносил скривани. Идеально и одинаково выведенные цифры, будто писал их каллиграф, одна к одной. Марина немногое смыслила в бухгалтерии и, вникнув, стала перелистывать страницы, сравнивая столбцы и числа. Что-то ее тревожило, какое-то несоответствие, как будто что-то было лишнее или чего-то, напротив, недоставало. Найдя несколько листов бумаги и перо, Марина уже было полезла за чернильницей, но одумалась. Все это дорого стоит и не используется тут для заметок и записок. Должно быть что-то попроще и подешевле. О, грифельная доска и отколотый неровно кусок мела. Подойдет!

Она принялась выписывать цифры, строку за строкой, сравнивая промежуточные и итоговые, и на четвертом листе вдруг поняла — все итоговые цифры разбиты не на два, а на три столбца. Три, а не два. Но тогда получается, что получателей прибыли было… трое?

Кто же был этот третий, кто?

Глава 23. Он, что, следит за мной?

Прежде чем отправиться в банк, Марина некоторое время простояла, глядя на распахнутые двери гардеробной комнаты. Нужно выбрать что-то скромное, наверное. Обыденное. Не везде же она ходила в перьях и золотой вышивке, да? Хотя, с другой стороны, если подумать, не все ли ей теперь равно, раз ее трижды не постеснялись выгнать из трех публичных и приличных мест?

Ладно, не все равно. Здесь есть церковь, здесь ходят на мессы и слушают священников. Значит, могло стать и хуже. Ее вообще могут объявить блудницей и отпетой грешницей, только уже не горожане, пусть и не совсем простые, а представители той самой церкви. Тогда и наказание может стать совсем иным. Марина не помнила, жгли ли в такие вот «цивилизованные» времена ведьм или уже нет. Но она «везучая», вдруг для нее сделают исключение? Тогда и патриций, наверное, не поможет. Никто не поможет, а сбежать из тюрьмы… она не какой-нибудь Рокки или кто там, чтобы из заключения бежать или вообще с костра!

Выбрав, наконец, платье скромного светло-серого, чуть серебристого цвета, из ткани на ощупь похожей на тончайшую шерсть, она позвала Марту и облачилась в него. Вышло неплохо, кокетка прикрывала декольте, накидка почти полностью скрывала само платье. Капюшон на голову, и вот она вполне приличная и скромная — ну, ладно, не очень скромная, а зажиточная — горожанка. Идти пешком ей больше не хотелось. Нагуляется, когда приедет ее таинственный покровитель, которого Марина скоро начнет считать мифическим. Сколько можно по делам ездить, когда тут у нее такое творится! Пока же она приказала подать ей экипаж.

Интересно, а зажиточные горожанки в экипажах ездят? Она задумалась на мгновение, но все же решила, что иногда ездят. У них много денег, на лошадей и кучеров должно хватить.

По дороге Марина думала, глядя на гроссбух, который приказала взять с собой и который тащила Марта, о чем же и кого ей спрашивать. Нужен человек, который вел дела с отцом. Тот, кто не откажет в помощи ей сейчас. Тот, кто дружил с Луччано Санвитале. На последних страницах трех из пяти просмотренных книг с подобными записями она увидела имя Энрике Терукаре. Его имя и подпись. Подпись встречалась и в самой книге, каждые несколько страниц — и оно возникало в правом нижнем углу. Заверение? Итоговый расчет? Прием средств в банковском отделении?

Господи боже, она словно бродит в черном тумане, вытянув вперед руку, чтобы не расшибить лоб, но, кажется, все-таки себе его разобьет. Или кто-то откусит ей руку.

Ладно. Вперед, а там разберется.

Марина не снимала капюшона, пока не вошла в хорошо освещенное, но все равно какое-то темноватое не на вид, а по ощущениям помещение. Может, так казалось, потому что в галерее снаружи была тень от навеса? Тот защищал от яркого солнца. И все равно ей вслед глядели, кажется, все, мимо кого она проходила. Что еще, мать их, им не так?!

Но и внутри оказалось ничуть не лучше. Когда капюшон лег на плечи, а свету открылись ее длинные волосы, уложенные по уверениям Марты, очень скромно, все служащие замерли, как будто увидели привидение.

— Мне и тут не положено быть?

Марина еле слышно шепнула, а Марта так же, еле заметно, кивнула.

Ясно. Она опять дико нарушила какие-то приличия, в которых тут обе ноги сломать можно, прежде чем разберешься. Но ей надо, обязательно надо все узнать.

Марина растянула губы в приветливой, хоть и не яркой улыбке, и направилась к первому же служащему, сидевшему за некоторым подобием конторки.

— Добрый день… госпожа.

Тот поздоровался раньше нее, и ответить оказалось легче, чем заводить разговор.

— Добрый день, уважаемый господин…

— Наркано, госпожа, мое имя Давид Наркано.

— Господин Наркано. Могу ли я попросить о встрече с господином Энрике Терукаре?

Солидный, с плотным животиком господин Наркано растерянно сморгнул.

— Господин Терукаре принимает, только заранее согласовав приход, госпожа.

Марина выпрямилась и положила на стойку книгу. Наркано метнул на нее опасливый взгляд.

— Вы знаете, кто я? — Марина решила действовать напрямую.

— М-м-м… Госпожа… Санвитале, я полагаю.

— Правильно полагаете. И знаете, что мой отец работал с Энрике Терукаре, так?

Она говорила наугад, но попала в точку. Боже, хоть в чем-то ей повезло!

— М-м-м… Да, верно.

— Тогда доложите господину Энрике Терукаре, что я прошу принять меня.

Марина сделала еще полшажочка вперед и положила на стойку золотую монету.

— Это за Вашу любезность.

«Взятка при исполнении… Меня сейчас арестуют точно!»

Но ареста не произошло. Пухленькая лапка Наркано скользнула, забирая кругляшок, и он коротко поклонился.

— Я доложу господину Терукаре. Извольте подождать тут немного, я уверен, он найдет для Вас время.

Марина с облегчением, хоть и незаметно, вздохнула.

— Марта, подождешь меня в галерее. Тебе туда можно же?

— Да, моя госпожа.

— Держи. — Она протянула еще один золотой служанке. — Выбери себе что-нибудь, что захочешь, скажешь, госпожа послала купить.

Марта засеменила по залу, а Марина чуть расслабилась, оглядываясь и решая, на какое кресло, из стоящих вдоль стены, будет удобнее присесть. И обмерла, глядя прямо в глаза Гвидо Брентано, который смотрел на нее через весь зал.

— Ты?

— Ты!

Глава 24. Ты виноват в смерти отца!

Они впервые сказали друг другу «ты», и Марине показалось, что именно поэтому пространство между ней и Гвидо словно схлопнулось, исчезло, испарилось. Они оказались будто вплотную, хотя их разделяло еще почти три метра. Близко, совсем близко — и невозможные прозрачно-серые глаза, и резкая морщинка у губ, и густые ресницы, и немного растрепанные черные волосы… и ощущение какого-то тепла, и ожидание чего-то, шага? Руки, которая тронет ее руку?

Это оказалось неожиданно и захватывающе. Как будто ее тело вспомнило само, как Гвидо обнимал ее талию и целовал ее губы. Тогда она не была для него развратной девицей. Тогда она была любимой невестой. Судя по тому, как смотрел на нее сам Брентано, он тоже все вспомнил. От этого его черты на мгновение исказились словно от боли, но потом — от гнева.

Еще шаг, и вот они стоят уже вплотную. Кажется, Гвидо, как и сама Марина, не желали учинять скандал и решили обойтись разговором. Марина подумала, что это вообще самый надежный выход, и почему она не попробовала сделать этого раньше? Ах да, потому что этого не желал сам господин Брентано.

— Вы… это опять Вы!

Гвидо снизил голос, но Марине совсем не понравилось это «Вы». На «ты» ругаться куда удобнее.

— А что тебе не нравится? — Она решила не уступать этому заносчивому мужчине. — Это банк, сюда имеет право прийти кто угодно!

— Да? — Брентано улыбнулся, неприятно кривя губы. — В банке женщине не место. Это вдова может прийти решать дела своих сыновей, если нету ни мужа, ни брата, ни дяди, никого из мужчин. А то, что творишь ты, неприлично! Да еще в этом положении…

Вот теперь у него в глазах сверкнула настоящая боль. Марина вздернула подбородок. Ее мнимая беременность, опять! Надо с этим покончить, с этими дурацкими слухами.

— А кто сделал так, что у меня нет больше отца, который бы приходил сюда по моим, например, делам?! И я не беременна, забудь эту чушь.

Гвидо вспыхнул, как мальчишка, покрывшись ярким румянцем, то ли от возмущения, то ли от стыда.

— Еще и говоришь об этом, как распоследняя девка!

Они все еще почти шептали, но глаза у обоих блестели яростно, теперь и Марина завелась не на шутку.

— Я говорю тебе правду, но приличия стоят дороже, так, что ли?

— Мне неинтересно, что ты говоришь, и то, что ты делаешь тоже.

— А не похоже на то! То ты выгоняешь меня с бала, то слухи распускаешь, как про потаскуху, теперь говоришь, что сюда должен приходить отец, которого ты сам со свету сжил!

На них и так оборачивались, даже пока Гвидо и Марина стояли и переговаривались тихо. Теперь, когда они оба возвысили голоса, в центр зала смотрели все посетители до единого. И так же все, как один, прислушивались к ссоре.

— Я сжил? — голос у мужчины на мгновение сорвался, но он попытался взять себя в руки. — Это твой отец сжил со свету моего и не заслуживал ничего более, как принять эту вину и расплатиться!

— Смертью?!

— Госпожа Санвитале…

Наркано стоял от них метрах в двух и смотрел во все глаза. Подойти он боялся.

— Господин Терукаре готов принять Вас…

Марина все еще стояла и смотрела в лицо Гвидо. Она ждала ответа. Тот сжал губы так плотно, что они побледнели.

— Не хочешь отвечать? Тогда я тебе скажу, Гвидо Брентано.

Марина шагнула еще ближе, так, что между ними почти не осталось пространства.

— Я тебе скажу, что ты затравил моего отца, обвинив его ложно. А сейчас травишь меня. Травишь, порочишь в глазах честных людей, ничего обо мне не зная.

— Я все…

— Молчи! — Она ткнула в грудь ему пальцем, невежливо, но так выразительно, что Гвидо заткнулся. — Ничего ты не знаешь! Учти, я буду бороться за имя отца и за свое. Я не дам тебе выжить меня из города. Не дам позорить ни мой дом, ни меня. А тот мужчина, что клевещет на женщину, кто пользуется сплетнями, тот негодяй и трус!

По притихшему залу пробежал шепоток. Марина не обратила на него внимания. Она смотрела только на Гвидо. Но тот, побледневший от оскорбления, молчал, и она направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Простите, господин Наркано, что заставила Вас ждать. Пойдемте.

Гвидо обвел взглядом всех примолкнувших господ и вышел, забыв про Мерланди и все свои дела.

Глава 25. Банкир все подтвердил

Марина поднималась по лестнице, чуть не дрожа от не утихшего еще гнева. Вот так и надо было разговаривать с этим заносчивым сукиным сыном с самого начала! Кажется, она и забыла, что в тот момент и знать не знала почти ничего про их отношения. Обида кипела, словно она была настоящей Бьянкой Санвитале. Отстаивать доброе имя «отца» оказалось неожиданно приятно и… правильно. Справедливость везде и всегда справедливость. Марина верила в это дома, не потеряла веры и здесь. В этом мире у нее это выходило куда лучше. Известное, пусть и скандально, имя всегда дает преимущество.