Сарматский лес

Впрочем, ждали мы недолго. Через несколько секунд переключилась передача, автомобиль попятился назад и развернулся. После он вновь выехал на трассу и стал удаляться в сторону города. Скорее всего, съезд был использован для разворота. Думаю, что в густом тумане водитель не видел ни мою машину, ни нас четверых, стоявших у открытого багажника.

– Интересно, а какие-то специалисты по ювелирке могли бы определить примерный возраст? Или только состав и качество золота скажут? – сказал задумчиво Тимур.

– Трудно сказать, но если кому-то показывать, то надо быть осторожными, чтобы не распространялись потом.

– Да, тут нужно найти проверенного человека, – кивнул Тимур. – Интересно, сколько он может весить?

– Я уже взвесил, – сказал Санек, – сто двадцать пять грамм.

Максим присвистнул.

Тимур издал какой-то гортанный звук, похожий на крик совы:

– Если все сто двадцать пять окажутся золотом Это ж

– Да, – Саня закурил, – это солидный куш.

Я подумал, что тоже мог бы сейчас затянуться сигаретой, глубокомысленно взглянуть вдаль. Но, по счастью, я избавился от этой пагубной привычки уже как пять лет, и с тех пор меня ни разу не тянуло к ней возвращаться. А вот Максим, который курил крайне редко, все же попросил у Санька сигарету, зажег, выпустил дым:

– Только вот реализовать его будет непросто. Или продать на черном рынке за полцены, или официально сообщить о находке, и тогда получить четверть. Столько полагается за находку клада? Или разрезать на части и небольшими кусками продавать. Грамм по пять. Но мы же не знаем его исторической ценности. Она может оказаться гораздо выше, чем цена самого по себе золота.

– У меня не поднимется рука его пилить, – сказал Саня. – Я еще не все рассказал вам.

– Что еще?

– Он не просто гладкий, на нем еще есть рисунки и надписи.

– Да, мы видели, – подтвердил Тимур.

– Не знаю, на каком языке. Да и рисунки непростые, – сказал Санек, – там в два ряда выпуклые квадратики, и в каждом из них какие-то фигурки, животные, или, например, горы и деревья. Там целая головоломка для историков. Хотя, конечно, будет смешно, если окажется, что все это стилизация и новодел. Ну, знаешь, похоже на древнеегипетские рисунки, но не совсем такие же.

– Может и впрямь скифское золото? – предположил Максим.

Мне в тот момент захотелось увидеть эти картинки, и я задумался, почему Санек не взял браслет с собой? Похожие мысли, возможно, посетили и Тимура:

– А он у тебя сейчас на даче? Или в квартире на Платановой?

– Да, я не брал его с собой, на даче решил оставить.

– Бумер его не сожрет там?

– Не думаю, – улыбнулся Саня, – я его спрятал надежно.

– Бумера? – спросил Тимур и сам первым засмеялся своей шутке.

– Этот лохмач свой тухес в будке греет.

Максим тем временем обратился ко мне:

– А ты, Игорек, что-то узнавал про раскопки у историков?

– Я сегодня как раз заходил к Василькову

– Николаич, – ностальгически улыбнулся Максим, – он вспомнил наш первый курс, лекции Василькова по истории государства и права зарубежных стран, – как он поживает?

– Неплохо. Из разговора с ним я понял, что таких ценных находок у них не бывало за все время раскопок. Если что-то и было золотое, то совсем небольшие украшения или монетки. И если этот браслет все же окажется древним, а не относительно новым артефактом, для наших археологов это будет открытие века. А может, даже тысячелетия.

– Не-не, погодите. Сначала мы сами во всем разберемся, наука подождет! – заявил Тимур. – Кстати, неплохо бы получше изучить и то место, где Бумер его откопал. Может быть, еще что найдем?

– Да я и не предлагаю отдавать браслет историкам, – успокоил я Тимура, – опять же, как бы анекдота какого не вышло.

Саня докурил и подвел итог:

– Давайте так: в пятницу вечером, как освободимся, еще раз все собираемся вместе – непосредственно этот браслет изучим, а может шифр какой подберем к письменам?

– Да, узнать бы хоть, что там за надписи. Хотя бы на каком языке, какого народа? Уже будет ясно, где искать, – добавил я.

В итоге мы условились по окончании рабочей недели, в ближайшую же пятницу, собраться на даче и продолжить этот разговор.

8

В те дни я чувствовал себя едва ли не героем, попавшим на страницы какого-то мистического детектива, быть может Роберта Льюиса Стивенсона, Вашингтона Ирвинга, Брэма Стокера или даже Стивена Кинга. Это было время, когда в моду вновь вошли истории о находках мистических артефактов, поисках Грааля и прочей эзотерической мути. Только вот в отличие от беллетристического романа, все происходило непосредственно со мной и моими друзьями на самом деле. Речь шла о настоящей находке и связанной с нею тайне. При этом, меня не оставляло чувство, что за событиями я наблюдал не как участник, а как сторонний зритель. Многие события, происходившие как с нами, так и вокруг, не вовлекали нас в самый эпицентр, а развивались подобно сюжету сериала, продолжение которого мы наблюдали изо дня в день.

Когда-то я читал, что психологи объясняли подобный феномен мышления неординарными происшествиями, нарушающими привычный уклад жизни. Мол, если человек становится участником каких-то чрезвычайных или необъяснимых событий, он может воспринимать их именно как сторонний наблюдатель, даже субъективное время для него может замедляться или ускоряться – это служит защитным механизмом психики и является ответом организма на стресс, испуг или иные эмоции.

9

Ночью я спал плохо.

После тренировки и загородной прогулки я переступил порог своей квартиры уже за полночь. Лег не сразу, а только в третьем часу ночи, да и то лишь потому, что утром надо было ехать в университет. Желания спать не было и сон долго не приходил: я все размышлял, искал в сети какие-то сведения о местных раскопках, находках археологов, рассматривал фотографии золотых украшений скифов и сарматских кладов.

Уже лежа в кровати все не мог уснуть, ворочался, вставал, выходил на лоджию, опять ложился. Улица Платановая была тускло освещена желтоватыми фонарями. Поднявшийся ветер качал деревья, гудел в вентиляции, постукивал оконными отливами. Он разогнал к чертям весь туман и очистил небо. Лиловые облака теперь быстро летели над домами, а в их разрывах проглядывал диск луны.

Ближе к рассвету я наконец-то задремал, и мне приснился сон: яркий, правдоподобный, до мельчайшей детали запомнившийся после пробуждения.

10

Во сне я стоял на нашей поляне, над спуском к цитадели – в том же месте, где недавно встречал рассвет с Максимом и Саньком. В самой цитадели, как я видел, горит много огней. Не фонарей, а именно огней – как будто бы костров или факелов.

Через поляну булыжниками вымощена была широкая каменная дорога.

Обернувшись, я увидел башню. Довольно высокую, с довершением, похожим на скворечник. Подумалось, что строят теперь на поляне не только новые многоэтажные дома, но даже многоэтажные башни. Нет совести у чиновников и застройщиков, о заповедном месте никто не думает. Но эта мысль мгновенно пролетела и растворилась. А следом в памяти возник доцент Васильков, который продолжил тему: египтяне строили свои широкие пирамиды, потому что у них там пустыня, им можно. А в наших-то широтах только башни и можно строить, чтобы меньше площади занимать. Тут же его пояснение, не только своевременное, но и, безусловно, логичное, все поставило на свои места. Это же сарматские башни, а раз и лес Сарматский, то такие башни в нем дозволены к строительству и не подлежат осуждению.

Но зачем же я терял время на досужие размышления о башнях?

Ведь меня ждало срочное дело: я вспомнил, что нужно спешить в цитадель, меня там, наверное, уже заждались.

В следующий миг очень кстати выяснилось, что я сижу верхом на своем быстром коне. Отчего бы и не поспешить.

Я пришпорил Абрага, так звали коня. Он сорвался с места, и в ушах моих засвистел ночной ветер. За минуту быстрый скакун доставил меня к вратам цитадели, где меня уже ждали стражи. Завидев мою фигуру верхом на Абраге, не задавая лишних вопросов, они размотали веревки, что были накручены на подпорные столбы и удерживали ворота, после чего стали опускать массивную конструкцию из бревен на землю. Ворота, когда ложились на противоположный берег рва, служили перекидным мостом. По нему я и въехал в крепость, миновав двухметровые насыпные стены цитадели, которые снаружи обрамлял частокол заостренных бревен. Лишь только я оказался внутри, ворота за спиной вновь поднялись.

Подумалось, что вот я и дома. Накатила тяжелой ношей усталость. Здесь мой шатер, и пора бы уже отходить ко сну. Но нет, меня многие ждали у святилища: на мощеной площади собрались люди. Несмотря на поздний час – десятка три. В основном мужчины, но и несколько женщин, кое-кто даже с малыми детьми на руках, обступили троих незнакомцев – седых старцев в необычных одеяниях.

– Галифаб! – воскликнул Харасп, мой брат и частый попутчик в походах. – Наконец-то ты прибыл! Все мы ждем тебя.

Я спешился. Толпа оживилась. Меня обступили со всех сторон.

– Что случилось?

– Ты в отсутствие Акросы должен решить, что делать с чужаками. Дозор встретил этих троих стариков на большой тропе, в двадцати стадиях от города. Они ничего почти не говорят. Молчат. И, мне кажется, не понимают хорошо наш язык. Да и по виду их можно сказать, что они пришли откуда-то издалека. Думаю, из-за пределов.

– Они были с товарами? Купчих ярлыков не было при них?

– В том-то и дело, – ответил кто-то из дозорных – тех, кто доставил их в цитадель, – они были без всего, даже без личной поклажи. Мы все осмотрели. Даже без лошадей! Пришли пешком

– Пешком? – я удивился. – Откуда же они могли прийти пешком?

Вопрос на время повис в воздухе.

Я внимательнее пригляделся к странникам. Они, как стало ясно теперь, оказались глубокими стариками: седые бороды, глубокие морщины, ввалившиеся и уставшие тусклые глаза. Одежды их были необычные и указывали на знатное положение: халаты, хотя и выцветшие, пыльные, но с дорогим узорным шитьем. Таких в наших краях не носили. Я подобное одеяние встречал лишь в восточных землях, в Нисе. Самым примечательным в их облике были головные уборы. Таких тоже в наших краях никто не носил и даже в жизни не видел. А вот мне доводилось. Это были большие шарообразные шапки, много раз обмотанные лоскутами, да еще и украшенные какими-то узорами. В Нисе, среди парнов, я видел богатых стариков из Парфии в таких же шапках. Откуда-то из глубины памяти всплыло слово «митра». Да, точно, убор назывался митрой. Быть может, эти странники – парфяне, подумалось мне.

Я пристально посмотрел в глаза тому из них, кто стоял впереди и, вероятно, был главным из них. С окладистой седой бородой, но лицом волевым для такого старика. Он в ответ спокойно посмотрел в мои глаза.

Ихтиандр. Странное и незнакомое слово вдруг почему-то появилось в моей голове. Может его так звали? Ихтиандр? В этот момент меня накрыло чувство, будто бы кто-то проник в мою голову и вместе со мной раздумывает, что-то шепчет. Тогда мне стало страшно. Я понял, что этот Ихтиандр, кем бы он ни был, великий жрец и гадатель, возможно даже, маг из рода древних энареев

11

Я открыл глаза.

Ихтиандр. Великий жрец и гадатель.

Вот эти несколько слов все еще звучали эхом в моей голове сразу после пробуждения.

Я посмотрел в потолок, вспомнил, где нахожусь теперь. Было уже светло, часы показывали почти семь утра. До сигнала будильника был еще час. Но я так и не уснул.

12

Спустя час, что я спросонок бродил по дому, завтракал и пил чай, сновидение показалось мне уже не столь значимым. Откровение про Великого жреца и гадателя смазалось, да и откровением это я бы теперь не назвал.

Спустя еще некоторое время сон даже показался мне забавным. Смешно работал мозг во сне: он брал какие-то кусочки моего воображения, моих мыслей, моих воспоминаний, толок из них стеклянную крошку, а затем перемешивал, подобно калейдоскопу.

Во сне меня назвали Галифабом. Это я запомнил точно. Когда я включил компьютер и ввел такой запрос, ответа я не получил. Сеть не знала ни одного Галифаба – не было ни у одного народа такого имени, ни исторического деятеля, ни даже вулкана в Перу или корги с такой кличкой, занимавшей когда-либо призовое место на песьих скачках Ее Королевского Величества.

13

После занятий, не испытывая большого энтузиазма, я отправился в главный корпус университета – на собрание. Раз уж Птицеловский так вчера суетился, нужно было идти.

Большой аудиториум, где всех нас собирали, был самым вместительным залом, используемым обычно для проведения университетских заседаний или конференций. Над сценой-подиумом нависал большой экран. Из всех динамиков, висящих на стенах вдоль рядов, играла негромко какая-то странно бравурная музыка. Скамьи, громоздящиеся ярусами от президиума выше и выше, заполнялись стекавшимися из всех корпусов преподавателями и сотрудниками различных факультетов. К двум часам аудиториум был под завязку, а вмещал он, по моим прикидкам, человек триста – триста пятьдесят. Видимо, что-то важное готовилось, раз всех свободных сотрудников согнали: оглядывая зал, я встречался глазами со знакомыми историками и журналистами, географами и биологами, филологами и переводчиками, программистами и инженерами, химиками и физиками, математиками и экономистами, кадровиками и бухгалтерами. Конечно, и наши юристы здесь были почти все. Птицеловский был доволен хорошей явкой нашей кафедры. Был здесь и Васильков, занявший место на пару рядов ниже меня.

Когда Сергей Петрович Коновалов, наш ректор, зашел в аудиториум, гул стал стихать, бравурную музыку убрали. Речь началась с традиционных стуков и кашля в микрофон, вылетевших грохотом из колонок и вызвавших резонансный оглушительный свист динамиков. После этого кто-то за пультом сбавил громкость до нужных децибелов, и речь ректора полилась в выверенном диапазоне и нужной тональности. Последнее относилось, разумеется, не столько к качествам звукопередачи, сколько к ее начальственно мотивирующему содержанию. Оно было умеренно оптимистичным, проблемно заостренным, политически выверенным и предметно ничтожным. Перед тем, как перейти к сути, Коновалов минут десять повествовал про наши добрые традиции и уникальные достижения, просил всех принять участие в подготовке к празднованию будущей значимой даты и благодарил всех, кто принял участие в подготовке к празднованию предыдущей значимой даты (каковое прошло успешно и не осталось кем надо незамеченным).

К главному, как ожидалось, ректор перешел не сразу. А выяснилось, он всех собрал для того, чтобы представить своего нового заместителя – проректора по инновациям и стратегическому развитию. И дело было даже не в самом проректоре, а в учреждении новой должности. У нас были должности проректоров по науке, по учебной работе, по финансам, а вот по инновациям – не было. И, если подумать, из слов уважаемого Сергея Петровича Коновалова выходило, что весь наш университет до того очень много упустил, так как некому было внедрять инновации и стратегически нас развивать. Данное назначение, равно как и создание особой должности, уже было согласовано где надо: в правительстве, надзорных органах, министерстве, утверждено академией и советом ректоров, и в общем, как получалось, было жизненно необходимо и открывало огромные возможности.

Из числа голов, сидевших в президиуме, выделился и отправился к трибуне новый проректор. За его спиной, пока он говорил, замелькала слайдами вместо университетского герба презентация. Из первого слайда следовало, что он полный тезка нашего ректора, такой же Сергей Петрович, только не Коновалов, а Каспаров. Разница, как мне подумалось, была невелика.

Этот Каспаров был среднего роста и средних лет, не лысый и не круглый, а вполне себе обычный. Собственно, с высоты своего ряда я не имел возможности рассмотреть его достаточно хорошо. Внешнее отличие от Коновалова тоже было невелико, издали – так вообще – подмена почти не обращала на себя внимания. Выяснилось, что прибыл он к нам из столицы, чтобы обогатить, так сказать, провинцию передовым опытом. Правда, название института, который он имел честь стратегировать и развивать раньше, оказалось мне, да и, думаю, большинству присутствующих в зале, незнакомо: что-то технологически-управленческое там было, но не утвердительно. Биография выглядела достойной, и не более того. Что ж, видимо кадров своих взращивать нам, недалеким, было невозможно. А потому столица теперь становилась донором для регионов, если речь шла о постах важных и руководящих.

Речь Каспарова была вполне сообразной моменту, говорил он в привычно казенном стиле, даже, можно сказать, зажигательно. Сказал о неизбежных реформах, которые ждут всех нас, но не уточнил, ждем ли их мы. Упомянул о необходимости внедрения и усиления, оптимизации и совершенствовании процессов. Одним словом, проректор-инноватор внушил оптимизм и настроил на свершения.

Расходились все с двойственным чувством. С одной стороны, ориентиры торжественно были обозначены, свершения обещаны, внедрение инноваций сулило только выгоды и пользы. Но с другой стороны меня, как и многих, наверное, не покидало чувство какой-то пустоты, неизбывно скрывавшейся за всеми этими речами. Это чувство повисло в воздухе невидимым топором – тем самым, что Достоевский подвесил над планетой в «Братьях Карамазовых». Я легко представлял почему-то этот летающий по земной орбите топор, занесенный над нашим университетом, глядя на задумчивые лица коллег. Они покидали собрание небольшими потоками, дробившимися на ручейки и вытекавшими из большого аудиториума, растекавшимися далее по коридорам и устремлявшимися по лестничным пролетам к выходам из главного корпуса. Все почти молчали. Никто не обсуждал услышанное, не галдели даже тетки из бухгалтерии. Тишина, казалось, была гнетущей.

Хотя, вероятно, от некоторого утомления я сгущал краски. Я мало спал в прошлую ночь, погода на улице все так же стояла скверная и промозглая. Да и чего иного я мог ждать от подобного сборища, ей-богу!

14

На следующий день, когда мы с Максимом Ивановичем в очередной раз встретились в тренажерном зале, я упомянул про собрание в большом аудиториуме университета и назначение нового проректора.

– А что у вас нового в исполнительной власти? – спросил я.

– Да что там может быть нового? – покачал Максим головой. – Все то же самое унылое болото.

После очередного подхода к штанге, Максим еще раз взглянул на меня, как будто что-то вспомнил.

– Кстати, у нас тоже вчера весь аппарат собирали в зале заседаний правительства, – добавил он, – нового зампреда представляли.

– А кого это так повысили?

– Никого не повысили, а назначили не из наших, – пожал Максим плечами, – прислали откуда-то. Варяг очередной. Даже не из Москвы, а откуда-то с Поволжья. Не помню его фамилию. Какая-то простая, то ли Михайлов, то ли Николаев. Кажется, все-таки Михайлов.

– Видишь, как и у нас. Я вчера еще подумал: неужели никого из своих нельзя найти, что каких-то посторонних людей присылают? Им же на нас и на город наш плевать, только ради карьеры едут.

– Да, и явно через пару лет надеются куда-то на повышение пойти. Ротация, однако.

И мы перешли от штанги к тренажеру для задней поверхности бедра.

– А на чье место его назначили? – спросил я.

– Ни на чье. Никого не сняли, а просто новую должность учредили: было семь заместителей председателя, а этот уже восьмым будет.

– И что он будет курировать?

– Что-то с креативным развитием какие-то социальные технологии, – Максим усмехнулся, показывая, что это не так уж важно, – примерно, как ваш новый проректор по инновациям.

Я вспомнил подходящий термин авторства французского философа-постмодерниста, означавший копию того, чего нет на самом деле, и не преминул вставить умное слово:

– Симулякр.

– Да, у нас все правительство, если сказать честно, один сплошной симулякр. Бумаги только перекладываем, – прокомментировал Максим и, выставив при помощи ограничителя гирек нужный вес на тренажере, приступил к упражнению.

Полчаса оставалось до закрытия зала, народ начинал расходиться.

К нам подошел тренер и инструктор, следивший за порядком в среде качков – Жорж Дмитрич.

15

Вообще-то его звали Георгием Дмитриевичем. Но почти все его называли либо Дмитричем, либо Жорой. Хотя было ему уже лет шестьдесят, и потому мы с Максом оставались с ним на «вы» и обращались непременно по имени – Георгий Дмитрич. А за глаза, вне зала мы его называли Жоржем, или же Жоржем Дмитричем. Многие из наших ровесников и лично обращались к нему просто – Дмитрич, легко перейдя на «ты». А он это воспринимал нормально, не обижался. Даже сам предлагал, видимо, чтобы совсем не чувствовать себя динозавром среди молодежи. Но все-таки воспитание не позволяло переходить на «ты» в общении с человеком, прожившим больше нас обоих вместе взятых. А он это чувствовал. И поэтому с нами-то, пусть и с высоты лет, общался как с равными, иногда болтая почти по-дружески.

Жорж был в хорошей физической форме, но давно уже не атлет – скорее типичный советский физрук. На голове – короткий седой ежик, на подбородке – острая с проседью эспаньолка, сужавшаяся к нижней губе и не имевшая продолжения над верхней. Нужно сказать, что эта козлиная бородка была на удивление уместна для его типажа и смотрелась вполне неплохо.

Главным показателем эффективности его работы было отсутствие несчастных случаев: придавленных штангами или переломавших ноги на беговых дорожках. При этом за дополнительную плату он мог проводить индивидуальные тренировки, если кому-то потребовался бы персональный тренер. Бесплатно он тоже, конечно, мог консультировать, подсказывать какие-то тонкости выполнения упражнений, делиться опытом правильного питания, но делал это неохотно, зная себе цену. Дабы Жоржа Дмитрича разговорить, нужно было найти к нему подход. Когда он узнал нас с Максимом получше и понял, что мы, еще вчерашние студенты, отнюдь не мажоры, к тому же бюджетники, явно не готовы платить за персональные тренировки, то он с нами и говорить стал попроще – не как с потенциальными клиентами, а скорее по-приятельски. И советы давал и, если надо, страховал, подсказывал. Иногда, правда, осекался, как будто бы вспомнив, что он вообще-то в мире бодибилдинга академик, а мы – так, начинающие самоучки, но вскоре опять увлекался и забывал про свой важный статус, особенно когда разговор выходил за рамки спорта и касался политических тем, международных конфликтов, шоу-бизнеса или положения дел в экономике.

Дмитрич, что неудивительно для его профессии, не только отлично ориентировался в геополитических раскладах, но и был хорошим знатоком разных конспирологических теорий. Много знал про масонов и тамплиеров, долларовую систему, англосаксонские спецслужбы и истинные возможности современной науки, тщательно скрываемые от широких масс.

Парадоксально, но в наш век информации именно эти, так долго и хорошо скрываемые секреты, всплыли вдруг на самую поверхность. И что бы вы думали? Их, эти секреты, утопили в такой густой болтанке из Ротшильдов, Рокфеллеров, прочих рептилоидов и тому подобной мифологии и дезинформации, что теперь уже никому не было понятно: где она – истина?

А в пересказах Жоржа такие откровения и инсайды приобретали законченный характер. И сам он признавал, что, конечно, куча того, о чем рассказывают в интернете, не соответствует действительности. Но, тем не менее, чувствовалось, что его знание жизни и интуиция позволяют ему четко отделять зерна от плевел и видеть всю картину целиком, как она есть. В конце концов, каждый разговор на подобную тему обычно предварялся примерно такими словами: я сам не очень в это верю, но И уже после «но» начинались версии, гипотезы, факты, факты, факты

Одним словом, околоспортивная болтовня с Жоржем представляла собой особый диалоговый жанр. Как разговор с таксистом – только хорошо тебе знакомым и на регулярной основе. Это входило в привычку и даже подчинялось негласным правилам бесед в качалке. Немного о протеинах, немного о политической повестке, немного о работе. Ну и, если повезет, кто-то за вечер поделится хорошим анекдотом.

16

Но в тот раз Жорж Дмитрич оказался не расположен к светским беседам. Он спешил.

– Ну что, мужики, все работаете? Или лясы точите?

– Ага, – сказал Максим, вставая с сидения тренажера. Его насквозь мокрая майка, прилипшая к телу, доказывала, что не прохлаждаемся.

– Закругляться не пора? – спросил Жорж.

– Да, скоро уже закончим. Еще половина же.

Я огляделся. Оказывается, в зале кроме нас никого уже не осталось. Видимо, Дмитрич спешил куда-то и хотел поскорее закрыть зал, лишь только его покинет последний клиент. Он подошел к большому плазменному телевизору, висевшему на стене, направил на него пульт и выключил. Какая-то слабо одетая девушка, распинавшаяся в клипе на музыкальном канале, к всеобщему облегчению, замолкла. Вообще музыкальный вкус у тренера был вполне неплохой. Когда подбиралась хорошая компания, он мог поставить концерт «AC/DC», «Metallica» или «Iron Maiden», записанный на диск. Но когда по большей части в зале тренировались девушки, поддавшиеся моде на занятия фитнесом, приоритет отдавался попсе с MTV. Сегодня же, выключив телевизор, он намекал на то, что уже пора сворачивать удочки.