Сарматский лес

Чтобы прикоснуться к чему-то запредельному, для начала надо приблизиться к пределу. А пределом этого мира для меня, как и для моих друзей, оказывался обрыв нашей поляны – в самом сердце древнего Сарматского городища. И, как мы выяснили в самом скором времени, в этом месте действительно пролегла одна из границ нашего обыденного мира.

16

В какой-то миг в мерном шелесте трав я расслышал шорох быстрых шагов, которые были все ближе и ближе. Затем я увидел чуткие уши, что торчали над луговой зеленью. Оказалось, что это бежал Бумер – он внимательно все изучал, что-то вынюхивал, а затем присел рядом с нами, сложив лапы и положив на них морду. Следом из леса вышел его хозяин – Александр Сергеевич. Санек, судя по заспанному виду, только встал и решил взглянуть на последний рассвет лета.

– Часто, когда я сижу на этом склоне, – сказал Саня, – представляю себе, что это мог бы быть берег моря. Почему-то у меня не проходит ощущение, что как-то раз я приду сюда, а тут будет берег, а дальше – бескрайняя вода. И что волны будут накатывать прямо к спуску с поляны, одна за одной.

– Да, было бы неплохо, если б тут был пляж, – сказал Максим Иванович, – только тогда здесь будет полно марамоев, и мы тут уже так спокойно не полежим.

Я улыбнулся про себя словам Макса. Умел он лаконично обозначить социальную проблематику даже в теоретическом контексте.

– Нет, Максим Иваныч, никаких марамоев мы к морю не допустим. Это был бы частный пляж. Кооперативный. Со своим блэк-джеком.

– Тогда можно, – успокоился Максим.

– А ведь здесь и впрямь когда-то было море, – сказал я, поднимаясь с земли и усаживаясь поудобнее на большой желтый валун из ракушечника, – Сарматское море. Все эти камни, на которых мы сидим – из ракушек, вы же не забыли? Под плодородным слоем земли – тоже песок и спрессованные ракушки. Выходит, мы и так сидим на пляже. А может, и на дне.

– Да, хорошо здесь было тогда. Всех этих домов еще не было, – добавил Максим, указав большим пальцем куда-то за плечо. Там, за лесополосой, действительно подбиралась к лесу многоэтажная городская застройка: за последние годы скорость ее движения только возросла. В подтверждение его слов откуда-то с недалеких дач залаяла вдруг проснувшаяся собака.

– Кто-то из древних говорил: когда поднимается вода, рыбы едят муравьев, но когда вода уходит – муравьи едят рыб, – сказал я, – это значит, что никто не должен полагаться на свое сегодняшнее превосходство. Если раньше тут плавали рыбы, то потом их доели муравьи а теперь люди построили на их муравейниках дома.

– Люди построили на муравейниках свои муравейники, – сказал Максим, – которые тоже когда-то сравняются с землей

– А до людей? Получается, тут был остров? – спросил Санек.

– Археологи говорят, что весь город, как и Стриж-гора, и некоторые другие холмы – были островами. А потом Сарматское море, видимо, с движением континентов, ушло, испарилось. И от него остались три осколка: Черное и Каспийское море, а также наш Центральный пруд.

Мое упоминание пруда, того самого, вокруг которого мы регулярно нарезали круги, вызвало всеобщее одобрение и даже улыбки.

– Выходит, мы тут сидим на берегу обмелевшего моря. А край поляны – вместо набережной, – подытожил Санек, – а все, кто там ниже, в селе – ихтиандры.

– Это точно, – пробормотал Максим, но как-то неожиданно тихо и настороженно, – Саня, глянь-ка, от тебя справа на два часа, у леса. Что это там за ихтиандр всплыл?

17

По тону и выражению лица Максима Ивановича я понял, что кто-то находится помимо нас на поляне еще до того, как увидел сам. Медленно, стараясь не выдать себя движением, мы с Саньком повернули головы.

Внизу поляны, метрах в ста от нас, кто-то стоял. Судя по фигуре, это был скорее мужчина. Он находился в тени деревьев, а поскольку рассвет еще не успел разогнать ночь, был виден только темно-серый силуэт, больше никаких особенностей и деталей. Даже лица его было не рассмотреть – лишь очертания фигуры в сумеречной чаще.

Нельзя сказать, что мы втроем были на виду, так как лежали в высокой траве, облокотившись на коврики. Даже Саня прилег к нам, когда подошел. Бумер тоже был спокоен. Но не было понятно, как долго незнакомец здесь находился? Может, он стоял там давно и даже мог слышать долетавшие обрывки нашего разговора... Если он был здесь уже более пяти минут, то наверняка видел Санька, когда тот выходил из леса.

Я протянул руку к поясу, чтобы для успокоения нащупать в чехле рукоять своего мачете. Но вместо рукояти я нашел лишь пустоту – мачете остался воткнутым в какой-то пень рядом с костром.

– Кто это может быть? – спросил я Санька шепотом.

– Не знаю.

– И чего он там стоит? Давно, интересно, он за нами наблюдает?

– Когда я подходил, его там не было. Может был за деревом? Иначе я бы его срисовал, – сказал Санек.

– Не егерь? Костер-то он увидел наверняка.

– Тут нет сейчас егерей. Не должно быть.

Помолчали.

Я опять медленно повернул голову, чтобы рассмотреть серый силуэт. А когда всмотрелся, то понял, что гляжу уже на кряжистый ствол дерева, выросшего особняком от других.

Посмотрел на Макса: тот в ответ на меня. Он тоже был удивлен.

– Где он?

– Не вижу. Исчез.

– Саня? Видишь?

– Нет, Максим Иваныч. Ушел.

Я начал всматриваться правее, левее. Никого на поляне уже не было.

– Ты видел, как он уходил?

– Нет.

– И я нет. Как растворился

Саня, почти не вставая, как-то по-пластунски, отполз от края поляны.

– Сбегаю, разбужу пацанов. Мало ли

Не поднимаясь в полный рост, все так же вприсядку, будто под огнем, он быстро стал удаляться в сторону нашего привала. Там все еще тлел костерок, а Леха с Тимуром мирно спали.

– Ну и что это было? – спросил я.

– Понял, что мы его увидели, и куда-то сквозанул, – сказал Макс.

– Как-то он бесшумно был – и нет.

– Да – Максим повернулся к Бумеру, который даже ухом не повел. А сейчас предпочел остаться с нами и не побежал за хозяином. – А ты, малой, чего же не учуял чужого? На кой ты нам тут тогда нужен, если ты нос не держишь по ветру?

В ответ Бумер одарил Максима Ивановича таким преданным и даже обиженным взглядом, что стало очевидно: чуйка его с ним и совесть его, по собственному убеждению, совершенно чиста.

Выходило, что наш незваный ихтиандр как всплыл, так и ушел на дно.

Бесследно.

18

Уже рассвело. Лес вокруг теперь был зеленым, ярким, небо в просветах стало голубым. Мы молча сидели у тлеющего костра. Новых веток не подбрасывали, ведь пришла пора собирать вещи и возвращаться на дачу.

– В такое время мы раньше здесь никого не встречали, – сказал я, – мне казалось, что кроме нас никто сюда ночью не забредет.

– Раньше, несколько лет назад, я как-то ночью тут встречал язычников. Человек пять. Они на капище приходили, – Санек показал рукой в сторону спуска, – мы с ними поздоровались и дальше пошли. Но последние пару-тройку лет я их тут не видел. Капище совсем забросили.

Языческим капищем мы называли рощицу в лесу чуть ниже поляны. Когда-то неоязычники там выложили камнями круг, а в центре установили резной столб, изображавший некое божество из славянского фольклора – Перуна или Сварога. В позднесоветские годы, а затем и в девяностые, славянское неоязычество активно распространялось и пропагандировалось. Тогда многие неокрепшие умы в поисках оригинальных сакральных практик вдруг называли себя волхвами и обращались в родноверие. В поисках священных рощ и магических дубрав, в окружении леших и русалок, искатели утраченной идентичности из местных, подобно нам, облюбовали Сарматский лес, но, видимо, в какой-то момент переросли это увлечение и больше тут не появлялись. А может, сегодня кто-то из них и впрямь решил прийти на капище?

Обратно к даче мы пошли другим путем. Договорились изменить маршрут как раз для того, чтобы зайти на место языческих сборищ и посмотреть – есть ли там следы чьего-то недавнего пребывания.

– Язычники бы разожгли костер, – сказал Саня, – а костер мы с поляны не смогли б не увидеть. В темноте видно было бы зарево.

– Может, они где-то дальше сидели, в овраге, а не на опушке? – предположил я.

– Сейчас посмотрим.

Мы шли по поляне, теперь уже под утренним солнцем, которое в семь утра ощутимо припекало. Вся поляна преобразилась после ухода ночи не только внешне – запахи трав и цветов тоже изменились. Ночью они были сырыми и утонченными, а теперь на солнце стали гораздо более насыщенными, терпкими и глубокими. Проснувшиеся цветы раскрывались новому дню и выпускали в воздух какую-то сладкую пыльцу. Тут и там кружили трутни и шмели, мошки и бабочки, все они ожили на солнце и собирали эту пыльцу. Из глубины трав все громче трещали цикады. Трескотня, жужжание, гудение, стрекотание – все сливалось в единый деловитый гул, какого еще пару часов назад тут не было. Поляна буквально дышала, гудела, пела, цокотала, как множество разноходных хронометров в часовой лавке.

Утопая по пояс в травах, с мокрыми от росы берцами, мы спускались в самый низ поляны, пока не зашли под своды высоких дубов. Отсюда до капища оставалось метров пятьсот.

Саня шел первым. Бумер при нем. Мы – по следам. В этот раз шли молча, прислушивались. Не спешили и сами старались шагать тише. Но никого пока не встретили.

У капища Саня скинул лямки рюкзака и поставил его на землю. Размяв плечи, обошел круг из камней. Сам деревянный столб с вырезанным на нем бородатым ликом божества был с одного бока подпален. Кто-то его пытался поджечь, но дело почему-то не закончил. Впрочем, эта черная угольная полоса вдоль бревна была тут уже не один год.

– Ну, если тут кто-то и был, то мимоходом, – резюмировал Санек, – трава даже не помята. Костер не разводили тут уже давно, – он указал на некогда выжженное черно-серое пятно в центре круга.

– Значит, это был не язычник, – сказал Тимур, – может тут и помимо нас какие-то полуночники завелись?

– На кой они нам упали? – сказал Максим Иванович. – Нечего тут ходить по поляне. Пусть по парку гуляют.

19

От капища с идолом мы прошли к роднику, расположенному в нескольких метрах. Несколько камней обрамляли трубку, из которой, как из крана, непрерывно струилась чистая водичка. Такие родники прямо из земли пробивались в нескольких местах ниже поляны – все они питались дождевыми водами, которые просачивались в землю, проходили как через фильтр сквозь пески и пористые пласты ракушечника, и в итоге кристально очищались, попутно обогащаясь солью земли. Но этот родник кто-то приспособил для удобного сбора воды – установил кусок трубы и выложил из камней подобие бювета. Мы выстроились в очередь к источнику ледяной родниковой воды. Когда я умыл лицо, всю усталость бессонной ночи как рукой сняло.

У родника мы пробыли не дольше пяти минут, возвращая бодрость и слушая птиц, что щебетали без умолку в высоких кронах над нашими головами. И в этот момент мы почувствовали, что вновь оказались не одни в лесу

На сей раз Бумер не подвел. Молодой пес резко развернулся куда-то в сторону леса. Не стал лаять, а тихо, утробно зарычал. Следом обернулся Санек. Заметив его движение, мы с Тимуром, стоявшие к ним ближе всех, также посмотрели в направлении его взгляда. Где-то чуть ниже капища, где холм заканчивался и опадал к речке

на краю обрыва, между деревьями, кто-то стоял. Я опять почему-то не смог различить никаких примет – ни черт лица, ни одежды.

Только силуэт.

Похожий на того, что мы видели на рассвете внизу поляны.

Саня плавно, почти незаметно потянулся к ошейнику Бумера. Он чувствовал, что тот напружинился и готов броситься на незнакомца. Но овчарку было не удержать. Бумер рванул вперед...

– Бумер, ко мне!

Впустую.

– Ко мне! – еще раз крикнул Саня. Но уже напрасно.

Пес за несколько секунд преодолел разделявшее их расстояние. Только вот странного человека там уже через несколько секунд не оказалось. Он как будто сделал шаг в сторону, зашел за дерево и пропал из виду.

– Бумер! Мать твою! Стоять! – кричал Саня. – Ко мне!

Но Бумер, казалось, не слышал хозяина. Более того, его как будто и не смутило исчезновение незнакомца, к которому он кинулся. Пес по прямой траектории удалялся от нас и спустя считанные мгновения скрылся за земляным валом. Где был тот тип, никто из нас не видел и не знал. Возможно, спрыгнул куда-то в овраг – там был достаточно крутой земляной спуск – пришлось бы катиться вниз метров пять. Тем не менее, Бумер, если у него была такая цель, мог бы все равно легко его догнать. Молодая овчарка в самом расцвете сил даст фору любому, самому ловкому человеку.

Санек, после нескольких секунд ожидания, словно вышел из оцепенения и побежал следом. Домчался до края холма, осмотрелся по сторонам, глянул вниз, где под ногами открывался вид на продольный овраг. Опять крикнул:

– Бумер! Ко мне! Ко мне!

Но Бумера уже и след простыл. Не было слышно никаких, даже отдаленных звуков. И второй раз появившегося нам, подобно наваждению, странного человека тоже нигде не было. Не мог же он раствориться!

Позднее, когда я пытался восстановить в памяти те мгновения, я сам не мог вспомнить точно – куда он делся и как скрылся из виду? Просто пропал? Или, сделав шаг в сторону, спрятался за деревом? Но куда исчез потом? Чем больше я пытался вспоминать, тем сильнее мне казалось, что у меня вообще не сохранилось четкого воспоминания об этом эпизоде: как будто это уже мое воображение заполняло пробел различными вариантами, ни один из которых не был настоящим. А на самом деле, возможно, я на долю секунды отвел взгляд или моргнул, и в этот самый момент силуэт просто исчез.

Я знал, что это невозможно с точки зрения банальной физики, но в глубине души понимал, что так оно и было. Скажу наперед, это была только одна из первых, но далеко не последняя странность во всей этой истории. Наверное, многое из того, что происходило после, существенно перевесило эти первые, еще тонкие трещинки в бетонной, казавшейся незыблемой, стене привычной для нас реальности.

Максим Иванович и Леха с бензопилой наперевес догнали нас спустя несколько секунд. Мы все смотрели вниз на речку, шумевшую внизу. Вертели головами по сторонам. Прислушивались.

Но все тщетно.

– Надо идти. Я пойду прямо над рекой, параллельно оврагу, – сказал Санек, – этого мелкого поганца надо найти.

– Пойдемте всей толпой, – сказал Тимур, – только рассредоточимся. Будем держаться на расстоянии друг от друга. Может быть, он где-то в стороне будет пробегать? Чтобы охватить большую площадь.

– Давайте, – в глазах Санька помимо тревоги за Бумера я увидел решительность и даже азарт. Теперь наша утренняя усталость окончательно испарилась.

– Что это за тип? Вы его видели? – спросил Максим.

– Да, всего несколько секунд. Потом исчез.

– Я тоже. Хотя был дальше вас. Куда он исчез? Саня, ты видел?

– Нет, Максим Иваныч. Да ладно, мы его разъясним, если всплывет снова

– Это он же был? Тот, что и на поляне?

– Похоже

– Ладно, пойдем, – сказал Тимур, – не будем терять время.

И мы пошли.

20

Шли вверх по течению реки мы примерно полчаса. Прислушиваясь к затихшему лесу, ловя каждый шорох, шаг за шагом мы приближались к дачам кооператива «Лесок».

Сарматский лес, как будто бы чувствуя наше напряжение, тоже притих. Все будто бы замерло: ветер совсем не колыхал кроны деревьев, птицы словно вымерли, даже ручей в овраге, вдоль которого мы шли, казалось, остановился, а вода перестала в нем шуметь. Вокруг стояла буквально кладбищенская тишина.

Первым, откуда-то справа от меня, крикнул Леха.

– Бумер! Саня, он тут!

Санек напролом через кусты и молодую поросль свернул на Лехин голос. Я тоже свернул за ним следом. Мы вышли к месту, где не так давно археологи раскапывали сарматские усыпальницы – прямоугольные склепы, сложенные из каменных плит.

Когда годом ранее я впервые увидел эти дольмены, то так заинтересовался, что нашел в интернете монографию наших историков и прочитал про эти захоронения: им было примерно две тысячи лет и, по мнению историков, они были уникальны в своем роде: в других местностях сарматы никогда не хоронили вождей или знатных воинов в склепах, а предпочитали насыпать погребальные курганы. Вероятно, наличие плит из ракушечника, который был мягок и легко поддавался шлифовке и обработке, заставило местных сарматов выбрать нехарактерную для них форму усыпальниц для предков.

Бумер обнаружился прямо на плите одного из склепов, который сохранился лучше остальных. Смотрел он на нас спокойно и безмятежно.

– Собака дикая, – недовольно пробурчал Саня, – опарыш лохматый, ко мне, Бумер!

Пес был спокоен и на многочисленные эпитеты хозяина, которыми тот щедро одаривал Бумера, казалось, реагировал как на заслуженную похвалу. Тон Санька, конечно, был при этом не агрессивным, как в случаях, когда тот действительно устраивал Бумеру взбучку за неповиновение: видимо, причиной тому была радость хозяина, что беглец нашелся и, возможно, опасение, что тот, испугавшись, опять даст деру. Настоящая отцовская отповедь ждала нашего молодого немца чуть позже, когда тот оказался бы уже на поводке и без шанса на рывок.

21

Почти сразу я увидел, что в лапах у Бумера лежал какой-то необычный блестящий предмет. Это была металлическая пластина, согнутая в кольцо – размером как браслет на руку взрослого человека. Возможно, это и было украшением в виде браслета, вот только его цвет – местами бронзово-металлический, а местами зеленый от какого-то мха или лишайника – говорил о том, что украшение это много лет находилось возможно в земле, а может и на открытом воздухе. Как бы то ни было, время и окружающая среда его не пощадили, а потому наша находка нуждалась в чистке или даже реставрации.

Мы все обступили склеп, возвышавшийся примерно на метр над уровнем земли, стали полукругом и смотрели на Бумера. А тот был спокоен – как ни в чем не бывало. Словно он выполнил какое-то важное задание и теперь ждал дальнейших команд.

– Что это за штука? – спросил Максим Иванович, показав на браслет.

Санек плавно, чтобы вновь не спугнуть Бумера, приблизился и взял его за ошейник. Щелкнул карабин поводка, но в этот раз пес попыток к побегу не предпринял. Санек носком легонько толкнул необычную вещицу, которая легко откатилась в сторону, благодаря своей округлой форме. Издалека предмет мог сойти за проржавевшую и утерявшую дно желтую консервную банку. Но вблизи было видно, что это отнюдь не мусор.

– Похоже на старинный браслет, – сказал Леха.

– Металлический, – прокомментировал Санек, – но уже явно не новый.

– Золото скифов? – пошутил Тимур.

– Судя по тому, что мы на древнем сарматском кладбище, возможно, что и золото сарматов, – добавил я.

Санек аккуратно взял браслет двумя пальцами, покрутил перед глазами, внимательно изучая. Затем подул на него, будто бы сдувая многолетнюю пыль. Была ли эта пыль действительно многолетней? Или этот предмет просто кто-то выбросил или потерял тут пару месяцев, а может год назад? Тогда мы этого не знали наверняка. Затем Санек потер пальцами темные, покрытые каким-то нагаром или наростом места. Мне показалось, что из-под его рук вырвался светлый, золотой блеск.

– И впрямь, очень похоже на золото, – сказал он.

– Да ну, не может быть, – удивился Тимур, – наверное, бижутерия.

– Интересно, Бумер его выкопал где-то в другом месте и сюда приволок? – спросил Максим. – Или он уже лежал прямо тут, на склепе?

– Не знаю, Максим Иваныч, но очень похоже, что вещь в лесу уже давно. И если бы это был какой-то низкосортный сплав, то на ней была бы ржавчина, коррозия. А металл под слоем наростов чистый. Да и на вес – попробуй, какой тяжелый.

Санек передал Максу браслет.

– Да, увесистый, – согласился тот, взвесив предмет на ладони.

– Ну а что? Могли бы археологи промухать такую находку? Когда склепы раскапывали?

– Я читал, что обнаружили впервые это захоронение наши краеведы в шестидесятых, а некоторые из них раскапывали в конце девяностых. К какому этапу раскопок этот склеп относится, трудно сказать.

– Ну вот: получается, могли не докопать до конца, а потом его какими-то водами подняло, земля же под дождями каждый год уплывает, рельеф изменяется. Так что Бумер мог его подобрать случайно. Мало ли, где-то в кустах блеснул? – попробовал реконструировать события Саня.

– Да ну, неужели золото? – все еще не мог поверить Тимур. – Дай сюда.

Пока Тимур вертел в руках и натирал браслет, я добавил:

– Теоретически шанс, что это действительно древняя штука, может и впрямь золотая, не так уж мал. В этих склепах и курганах, да и конкретно здесь – по всему нашему городищу – найдена масса скифских или сарматских украшений. Глиняные черепки от древней посуды мы же на поляне постоянно находим, значит есть вероятность найти и что-то более ценное, чем глина.

– А то, что они в земле должны быть, а не сверху лежать? – возразил мне Леха.

– Саня правильно сказал, – парировал я, – что тут грунт постоянно плывет, стекает в овраги. Что-то землей накрывает, а где-то древние захоронения или схроны сами оголяются.

– А пока этот браслет был под слоем песка или земли, никто его не нашел хотя бы потому, что у наших-то историков, которые тут копали, никакой аппаратуры, металлоискателей, например, не было, – добавил Саня.

– И правда, похоже на золото, – Тимур изучил находку и как эксперт подтвердил, – но наверняка поверю, только когда подтвердит ювелир. И это не просто браслет, тут под копотью какие-то рисунки или знаки. Прямо выпуклые.

Он протянул вещицу мне, стоявшему следом по кругу. В момент касания меня ударила искра статического разряда, что я аж вскрикнул. Тимур тоже ощутил импульс и отшатнулся:

– Ничего себе, ты током бьешься!

Щелчок, кажется, услышали все до единого. Даже Бумер удивленно наклонил голову. Только электризованным был не я – энергия исходила от самого браслета. Она теплой волной проникла в меня через пальцы и руку, а затем прошла выше. На миг мне даже показалось, что в глазах у меня потемнело, но то было лишь секундное, мимолетное ощущение, которое могло быть вызвано и усталостью после бессонной ночи.

Металлический, отливавший золотым блеском, предмет был действительно тяжелым. Сразу меня посетила мысль, что этот браслет, пусть и покрытый патиной и черным нагаром, безупречен. Не знаю, почему я так подумал. Тому не было рациональных объяснений, скорее лишь ощущение

форма, симметрия, гладкость сторон, пропорция веса и размера

все было безупречно. Необычайно гармонично.

Я обратил внимание, что в местах, где Тимур успел стереть с выступов и выпуклостей напыление времени, действительно виднелись значки, похожие на старинную клинопись, а также какие-то фигурки.

Браслет представлял собой скругленную пластину шириной примерно в четыре-пять сантиметров. Формой он был схож с манжетой рубашки, только без пуговицы. Там, где концы «манжеты» сходились друг с другом, они были аккуратно скругленными. Нигде на нем я не заметил ни глубоких царапин, ни вмятин, ни прочих повреждений.

Следующей мыслью было желание примерить браслет на свое запястье: по размеру, думаю, он бы мне подошел. Но сразу же какой-то внутренний голос предостерег меня от того, чтобы надевать эту вещь на руку. Быть может, то был подсознательный суеверный страх?

Позже я понял: более чем страх, я почувствовал неуместность такой примерки: было не время и не место надевать этот браслет, ведь мы даже не знали, что это за предмет. Мало ли, кому эта вещь принадлежала раньше?

Быть может, сарматский вождь надевал ее на руку перед битвой? И ему вместе с браслетом эту руку отрубили в бою? А может, хазарский каган иудейского исповедания носил ее и миловал дланью своей магометан, которые прибыли с проповедью из далеких пустынь арабского Халифата? А может, и вовсе – колдун или шаман, приносивший человеческие жертвы, использовал его как магический артефакт? Словом, просто так взять и примерить что-то, что могло оказаться в итоге черт знает чем, было также неуместно, как попытка известной обезьяны из басни Крылова примерить очки.

Но в следующий миг я забыл обо всех своих рассуждениях. У меня возникло новое странное ощущение, что кто-то за мной наблюдает. Но не буквально следит снаружи, а смотрит будто бы изнутри. Что кто-то может сейчас слышать мои мысли, понимать мое состояние, даже заглянуть в мою память. И все про меня понять.

Скорее всего мой мозг, утомленный долгим отсутствием сна и возбужденный неожиданными событиями этого утра, работал в каком-то странном режиме. Наверное, поэтому мне и казалось, что кто-то, знающий гораздо больше не только про браслет, но даже про меня самого, наблюдает за мной в тот момент.

Чего не бывает от недосыпания

– Игорек, ты чего завис? – это был голос Тимура, но откуда-то издалека.