Цена разумности

— Мы не можем заставить мозг принять его, — сказал профессор. — Но мы можем обмануть.

— Как?

— Сделать его невидимым. Для иммунной системы.

Мы начали работать над покрытием. Слой за слоем. Нано-оболочка. Имитация биологических клеток. Четвёртая обезьяна прожила месяц. Пятая — два. Шестая — три. Прогресс. Медленный. Но прогресс. Разработка интерфейса. Чип — это железо. Ему нужно ПО. Я собрал команду программистов. Отдельный этаж. Отдельный доступ. Они не знали, для чего это. Только технические задачи.

— Нам нужно передать визуальный сигнал прямо в кору, — объяснял я. — Без глаз. Без нервов. Прямо в мозг.

— Это... — программист смотрел на меня. — Это возможно?

— Мы проверим.

Мы начали писать код. Язык, который мозг поймёт. Не текст. Не изображение. Нейронный паттерн. Первые тесты провалились. Обезьяна видела хаос. Шум. Пятна. Мы корректировали. Переводили. Снова тестировали. Через четыре месяца — первый успех. Обезьяна получила образ. Яблоко. Она потянулась к яблоку на экране. Но яблока не было. Только сигнал в голове. Я смотрел на запись. Руки дрожали. Это работало. Связь с интернетом. Это был следующий шаг. Чип не должен быть изолирован. Он должен иметь доступ. Мы разрабатывали протокол. Шифрование. Защита от взлома. Кибербезопасность.

— Если кто-то получит доступ к чипу... — начал специалист по безопасности.

— Он получит доступ к мыслям, — закончил я.

— Это катастрофа.

— Поэтому мы сделаем так, чтобы это было невозможно.

Три уровня защиты. Аппаратный. Программный. Биологический.

Последний — самый важный.

Чип должен отключаться при попытке несанкционированного доступа. Саморазрушение данных. Лучше потерять информацию, чем потерять человека. Мы работали над этим полгода. Каждую уязвимость. Каждую лазейку. Каждый риск. Я не спал. Проверял код. Лично. Строка за строкой. Это была не просто программа. Это была крепость. Внутри головы. Видеть интерфейс глазами. Но только в голове. VR. Но без шлема. Без очков. Без проводов. Я описывал задачу команде.

— Представьте: вы закрываете глаза. Но видите.

Меню. Настройки. Статус. Всё — внутри. Программисты смотрели на меня.

— Это... это как?

— Как сон. Но вы не спите.

— Мы можем это сделать?

— Мы должны.

Мы начали разработку. Визуальный слой. Нейронная проекция. Тесты на обезьянах. Одна из них научилась. Закрыла глаза. Потянулась к точке в воздухе. Где не было ничего. Но в её голове — было. Я смотрел на запись. В тишине. Это было начало. Не слияния. Но подключения. Порт для подключения устройств. Возле виска. Маленький. Незаметный. Я рисовал схему.

— Здесь. Под кожей.

Магнитный контакт. Без проводов наружу.

— Зачем? — спросил хирург.

— Для расширения. Чип — это база. Но иногда нужно подключить что-то внешнее.

— Это риск. Инфекция...

— Мы сделаем герметично. Автономная крышка. Биополимер.

Мы разрабатывали порт три месяца. Тесты. Прототипы. Отказ. Снова тесты. На седьмом прототипе — получилось. Порт выдерживал. Не пропускал влагу. Не воспалялся. Я держал его в руке. Маленький. Круглый. Как монета. Но внутри — будущее. Я начал появляться в мире. Но не полностью. Родители звонили.

— Вова, где ты?

— Работаю, мам.

— Ты хоть ешь?

— Ем.

Я прилетал на выходные. Сидел на кухне. Пил чай. Они смотрели на меня.

— Ты изменился, — сказал отец.

— Я работаю над важным.

— Мы знаем. Но ты... далеко.

Я не знал, что ответить. Я был далеко. Не физически. Внутри. Друзья из прошлого писали. Я не отвечал. Не мог. У меня не было времени на прошлое. Только на будущее. Прогресс шёл медленно. Но шёл. Обезьяны. Интерфейс. Безопасность. Порт. Мы не спешили. Каждый шаг — проверка. Каждый тест — анализ. Каждая ошибка — урок. Я смотрел на чип. На столе. В тишине.

— Скоро, — сказал я.

Кому — не знал. Себе. Команде. Будущему. Мы приближались. К человеку. К первому. Я знал: следующий шаг — самый сложный. Не технически. Морально. Кто будет первым? Кто рискнёт? Кто доверит мне свой разум? Я откладывал этот вопрос. Пока рано. Сначала — безопасность. Сначала — гарантия. Я выключил свет. Лаборатория погрузилась в темноту. Только серверы мерцали. Голубое дыхание.

— Мы справимся, — сказал я.

В тишине. В темноте. В одиночестве. Но я знал: они слышат. Команда. Те, кто верит. Те, кто работает. Мы приближались. К точке невозврата. К Сингулярности.

Глава IV. Лаборатория. Никита Андреевич.

Возраст: 32 года

Локация: Новосибирск, Секретная лаборатория «XcyberKOmpany» → Городская больница №5

Прогресс будто остановился.

Мы допилили разработку чипа. Последняя партия обезьян была в клетках с чипом и с внешним портом. Они видели образы. Кто-то лучше, кто-то хуже. Но чип работал. Не отторгался. Нано-оболочка стала невидимой для иммунной системы.

Это был великий прорыв.

Но я чувствовал тупик.

Обезьяна не может сказать нам, что она чувствует. Она может тыкнуть пальцем в экран. Может издать звук. Но она не скажет: «Меню слишком яркое» или «Я чувствую шум в голове». Нам нужна обратная связь. Только человек может описать субъективный опыт. Без этого мы слепы. Я понимал: следующий шаг — человек. Но где его взять? Здоровый доброволец? Это преступление. Слишком большой риск для здорового мозга. Больной? Тот, кому нечего терять? Я начал выбираться из лаборатории чаще. Временами посещал больницы. Страницы форумов. Группы поддержки. Невольно присматривался к некоторым людям. Я искал не просто тело. Я искал согласие. Осознанное. Отчаянное. Однажды, в обычной городской больнице, на третьем этаже неврологии, я нашёл его. Палата на четверых. Запах лекарств и безнадежности. В углу, у окна, лежал парень. Ему было лет двадцать семь. Он не двигался. Совсем. Только глаза. И веки. Медсестра шепнула мне:

— Боковой амиотрофический склероз. Последняя стадия. «Запертый человек». Сознание ясно. Тело мертво. Только моргать может.

Я подошёл ближе. Он посмотрел на меня. В его глазах не было страха. Только усталость. Глубокая, вековая усталость. Он узнал меня. Я видел это по расширенным зрачкам. Новости, телевизор, интервью про «Тигра». Лицо Хлебникова мелькало везде полгода назад. Я кивнул ему. Достал из доску с буквами. Ту, что использовали для общения с такими пациентами. Положил на грудь.

— Я буду читать строки. Моргни, когда нужная буква, — сказал я тихо.

Мы общались медленно. Буква за буквой. Слово за словом. Он строил предложение почти десять минут. Когда он закончил, я прочитал вслух:

«П. О. М. О. Г. И. М. Н. Е. У. М. Е. Р. Е. Т. Ь».

Тишина повисла в палате. Мне было жаль его. Не как лабораторную крысу. Как человека. Я видел его историю в глазах. Боль. Беспомощность. Жизнь в тюрьме собственного тела. Я наклонился ближе.

— Я не могу помочь тебе умереть, — сказал я честно. — Это против закона. И против моей цели.

Он моргнул. Медленно.

— Но я могу предложить тебе кое-что другое.

Я рассказал ему. Тихо. Чтобы никто не услышал. Про чип. Про интерфейс. Про возможность управлять курсором. Голосом. Мыслями. Про риски.

— Это незаконно, — сказал я. — Испытания на людях не одобрены. Никаким комитетом.

— Но я обеспечу твою семью, — продолжил я. — Деньги. Жильё. Всё.

— В худшем случае... — я сделал паузу. — Ты получишь всё, что хочешь. Смерть. Операция рискованная. Мозг — территория неизвестная.

— В случае успеха... Ты сможешь общаться с близкими. Писать. Возможно, даже двигаться через экзоскелет. Сделать свою жизнь лучше.

Я смотрел ему в глаза.

— Тебя зовут как?

Он моргал.

«Н. И. К. И. Т. А. А. Н. Д. Р. Е. Е. В. И. Ч».

— Никита Андреевич, — повторил я. — Тебе сколько?

«2…7».

— Двадцать семь.

Он выслушал меня. Про чип. Про риски. Про предложения. Про смерть. Потом он отвернулся. Смотрел в стену. Почти пять минут. Я не торопил. Время для него текло иначе. Наконец, он повернул голову обратно. Моргнул один раз. Долго. Это означало «Да». Так начался прогресс. Испытание на человеке. Незаконно. Рискованно. Вывезти его из больницы было сложнее, чем собрать двигатель V6 в гараже. Нужно было оформить перевод. Фиктивные документы. Частная клиника, которой не существовало. Я использовал ресурсы компании. Деньги открывали двери, но не убирали следы. Мы действовали ночью. Реанимобиль без опознавательных знаков. Я сидел рядом с носилками. Никита смотрел в потолок.

— Ты понимаешь, что назад дороги нет? — спросил я тихо.

Он моргнул.

«З. Н. А. Ю».

В лаборатории меня ждали. Я собрал команду. Всех двенадцать. Они видели Никиту на койке в операционной. Лица были бледными.

— Это человек, — сказал профессор. Голос дрожал. — Владимир, это уголовная статья. Нас посадят.

— Нас не поймают, — ответил я. — Если получится.

— А если нет? Если он умрёт на столе?

— Тогда это будет несчастный случай в частной клинике. Документы чистые.

— Они не чистые, — возразил специалист по безопасности. — Это подделка.

— Это шанс, — перебил я. — Для него. И для нас.

Я смотрел на них.

— Я не заставляю вас участвовать. Кто хочет уйти — может выйти прямо сейчас. Зарплата за полгода вперёд. Молчание — по договору.

Никто не вышел. Они смотрели на Никиту. На человека, который хочет жить. Или хочет умереть. Но готов рискнуть.

— Мы начинаем завтра, — сказал я. — Подготовка сегодня вечером.

Сергей, мой директор производства, подошёл ко мне после собрания.

— Володь, — сказал он тихо. — Ты уверен?

— Нет, — ответил я честно. — Но я не вижу другого пути. Обезьяны — это тупик. Нам нужен человек.

— Это опасно. Для компании. Для тебя.

— Я знаю.

Ночь перед операцией. Я сидел в лаборатории. Рядом лежал чип. В стерильном контейнере. Маленький. Серебристый. В нём была свобода для Никиты. И эволюция для нас. Я думал о законе. О морали. О том, что мы делаем. Мы играем в Бога? Или просто помогаем тем, кого мир бросил? Никита спал. Под лёгким седативным. Я подошёл к койке. Посмотрел на его лицо. Он был спокоен. Впервые за годы, возможно. Потому что у него появился выбор. Я накрыл его простынёй. Выключил свет. Осталось только голубое мерцание серверов.

— Завтра, — сказал я в темноту.

Тишина ответила. Но я знал: завтра всё изменится. Или мы станем легендой. Или преступниками. Или мёртвыми. Но мы шагнём. Через черту. Вместе.

Глава IV. Лаборатория. Чудо или смерть.

Возраст: 32 года

Локация: Новосибирск, Секретная лаборатория «XcyberKOmpany»

Перед операцией мы дали Никите сказать пару слов. Возможно, последних. Наркоз ещё не подействовал. Он лежал на столе, под яркими лампами. Глаза открыты. Взгляд спокойный. Мы подключили динамик к внешнему порту. Пока только для записи. Для связи. Я наклонился к нему.

— Ты уверен? — спросил я в последний раз.

Он моргнул. Один раз. Мы поднесли доску с буквами. Он не стал составлять фразу. Слишком долго. Слишком много сил. Он посмотрел на меня. И через сестру, которая понимала его мимику, передал:

— Спасибо. Если я умру — это будет подарок. Если всё получится — это будет чудо.

Тишина в операционной стала абсолютной. Я посмотрел на команду. Хирург держал скальпель. Рука дрожала.

До этого они сомневались. Спорили. Боялись ответственности. Но сейчас...

Им было жаль его. Жаль, что он даже не может умереть, если хочет этого. Жаль, что его жизнь — это ожидание конца в неподвижном теле. Эти слова сняли последние барьеры.

— Начинаем, — сказал я тихо.

Операция прошла напряжённо. Четыре часа. Каждая минута тянулась как год. Я стоял в углу. Не мешал. Смотрел на мониторы. Пульс. Давление. Активность мозга. Чип был мал. Место вживления — точное. Ошибка в миллиметр — и личность исчезнет. Но к счастью, всё прошло успешно. Шов наложили. Порт вывели возле виска. Герметично. Никиту перевели в палату восстановления. Первые сутки — тишина. Никита не подавал никаких признаков. Всё так же смотрел в одну точку. В потолок. Мы подключились к порту. Через внешний интерфейс вывели звук на динамик. Оставили его под присмотром. Я сидел рядом. На том самом стуле. Вечер. Динамик начал гудеть. Свистеть. Выдавать звук. Сигнал. Противный. Будто помехи в эфире. Старое радио, ловящее волну сквозь грозу.

Шшшш... Вииии... Шшшш...

Никита так и уснул с этим сигналом. Я не спал. Сидел рядом всю ночь. Слушал этот шум. Это был голос чипа. Голос системы. Но не голос Никиты. Утро. Я проснулся от того, что динамик затих. Рано. Я не выспался. Голова тяжёлая. Я потянулся. Хрустнула шея. Посмотрел на Никиту. Он лежал неподвижно. И вдруг — он открыл глаза. Не просто моргнул. Открыл. Осознанно. Посмотрел на динамик. Из динамика послышалось. Искажённо. Металлически. Словно голос прогнали через мясорубку и синтезатор.

— И... вот... опяять....

Я замер. Никита пристально смотрел на динамик. В шоке. Я тоже. Это было не записанное сообщение. Это было сейчас. Он подумал — чип перевёл — динамик озвучил. Никита начал пытаться воздействовать на динамик силой мысли. Я видел по его лицу. Он напрягался. Шумы. Помехи.

Вииии... Шшшш...

Он слышал то, что было. И хотел услышать снова. Я сидел рядом. Молча наблюдал. Не вмешивался. Это был его момент. Его первая связь с миром за годы. Через некоторое время за стеклом собрались все коллеги. Те, кто оперировал. Те, кто писал код. Те, кто сомневался. Они видели мониторы. Видели активность. Динамик молчал минуту. Потом снова звук. Чётче. Кривое, но понятное:

— Зд... рав... ствуй... те.

По щеке Никиты покатилась слеза. Одна. Медленно. Он не мог вытереть её. Но он мог сказать «Здравствуйте». Он мог поприветствовать мир. Коллеги были в шоке. Не было аплодисментов. Не было криков «Ура». Было оцепенение. Они ворвались в палату. Стали обследовать его. Изучать данные с чипа. Подключали ноутбуки. Снимали показатели.

— Активность в речевой зоне...

— Синхронизация полная...

— Потерь данных нет...

Я всё ещё сидел в шоке на том самом стуле возле его кровати. Руки лежали на коленях. Не двигались. Я смотрел на Никиту. Он смотрел на меня. В его глазах не было страха. Было удивление. И надежда.

— Ты... слы... шишь... меня? — спросил я тихо.

Динамик ответил не сразу.

Шшш... Да...

Я выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом. Мы сделали это. Не просто вживили чип. Мы дали голос. Тому, у кого его не было. День прошёл в хаосе. Данные. Графики. Логи. Команда работала без перерыва. Никита уставал. Интерфейс потреблял ресурсы мозга. Через шесть часов он уснул. Мы отключили динамик. Оставили только мониторинг. Я стоял в серверной. Смотрел на экраны. Зелёные точки. Активность чипа. Всё работало. Но внутри было тяжело. Я понимал: это только начало. Голос — это одно. Управление — другое. Безопасность — третье. Если мы можем дать голос... Мы можем и забрать. Если мы можем подключить к интернету... Нас могут взломать. Я вспомнил слова Никиты.

«Если я умру — это будет подарок».

Он не умер. Но его жизнь изменилась навсегда. И моя тоже. Я вышел из лаборатории. Улица. Холодно. Ветер. Я сел в машину. «Тигр» с золотой полосой. Поставил руки на руль. Кожа. Тепло. Но это было железо. А там, в лаборатории, был человек. Я завёл двигатель. Рёв V6. Мощь. Но самая большая мощь сейчас была не под капотом. Она была в голове у парня в палате. Я поехал домой. Впервые за месяц. Мне нужно было поспать. Завтра будет новый день. Новые тесты. Новые вопросы. Но сегодня... Сегодня было чудо. И я знал: теперь пути назад нет. Мы перешли черту. И мир уже не будет прежним.

Глава IV. Лаборатория. Цена.

Возраст: 32 года

Локация: Новосибирск, Секретная лаборатория «XcyberKOmpany»

Первые недели после операции прошли в тягучем, вязком времени.

Палата восстановления напоминала больше серверную, чем больничную комнату. Белый шум систем охлаждения заглушал тиканье часов. Воздух пах озоном, стерильной тканью и едва уловимым металлическим привкусом крови. Никита лежал неподвижно. Только глаза жили. Я сидел рядом. На том самом стуле. Между нами стоял динамик. И мониторы. Графики нейронной активности бежали зелёными линиями. Иногда они скакали. Иногда проваливались в плоскую линию шума.

— Больно? — спрашивал я утром третьего дня.

Никита моргнул. Один раз.

Динамик выдал скрип:

— Го ... ло ... ва ...

Это была цена. Чип не просто принимал сигнал. Он стимулировал нейроны. Заставлял их расти вокруг себя. Прорастать в углеродные нанотрубки. Это было похоже на заживление перелома. Только внутри черепа. Мы начали с компьютера. Обычный ПК. Без выхода в интернет. Локальная сеть. Изолированный контур. Я поставил монитор прямо перед его глазами.

— Попробуй двинуть курсор, — сказал я.

Это звучало просто. Для меня. Для него — как попытка сдвинуть гору мыслью. Я видел, как напрягаются мышцы на его шее. Как вздуваются вены на лбу. Курсор на экране дрогнул. Сдвинулся на пиксель.

Никита выдохнул. Тяжело. С хрипом. Из носа потекла кровь. Тонкая струйка. Алая на бледной коже. Я тут же был рядом. Вытер кровь. Проверил датчики. Давление подскочило. Температура чипа — 38 градусов. Критично.

— Стоп, — сказал я жёстко. — Отдых.

Никита закрыл глаза. Слеза скатилась в ухо. Не от боли. От бессилия. Процесс обучения стал адом для нас обоих. Днём я был в лаборатории. Ночью — тоже. Я спал урывками, прямо в кресле. Мне снилось, что графики превращаются в змей. Что чип перегревается и плавит мозг. Я просыпался в холодном поту. Смотрел на Никиту. Он спал. Дыхание ровное. Я проверял логи. Ошибка синхронизации. Потеря пакета. Перегрев узла 4. Мы учились заново ходить. Только это были не ноги. Это были нервы. Нейропластичность — чудо природы. Но мы её насиловали. Я чувствовал вину. Тяжёлую, липкую. Каждый раз, когда у Никиты шла кровь из носа, я думал: «Я убиваю его». Каждый раз, когда у него начинались конвульсии — я хватался за телефон, чтобы вызвать реанимацию. Но он останавливал меня. Взглядом. Однажды, после очередного приступа, когда его тело выгнуло дугой на койке, я не выдержал.

— Мы прекращаем, — сказал я. Голос сорвался. — Это слишком опасно. Ты умрёшь, Никита.

Он лежал бледный. Потный.

Динамик молчал минуту.

Потом скрип:

— Я ... уже ... мёр ... тв ... ый ...

Пауза.

— Дай ... по ... жить ...

Я отвернулся.

Сжал кулаки.

— Хорошо. Но медленно. По пять минут в день.

Он моргнул. Согласие. Внешний мир давил. Телефон вибрировал в кармане халата. Постоянно. Сергей. Завод. Экспорт.

— Владимир, китайцы предлагают миллиард за лицензию, — голос Сергея был напряжённым. — Акции растут. Инвесторы требуют отчёта. Где ты?

— Я занят, — отвечал я коротко.

— Ты пропадаешь! Слухи идут. Говорят, ты банкрот. Говорят, ты сбежал.

— Пусть говорят. Производственный план выполняйте?

— Выполняем. 170 тысяч в год. Но без тебя...

— Без меня справитесь. Я сказал.

Я клал трубку. За стеной лаборатории гудел мир. Там собирали «Тигров». Там кипели деньги. Там решали судьбы рынков. А здесь, в тишине, мы решали судьбу человека. Иногда мне казалось, что там — декорации. А здесь — реальность. Но я знал: если завод встанет — семьи останутся без работы. Если Никита умрёт — умрёт надежда на будущее. Два груза. Я нёс оба. Месяц спустя. Никита научился управлять курсором. Без крови. Без конвульсий. Пять минут работы — час отдыха. Потом десять минут. Потом полчаса. Он открыл блокнот. Напечатал мыслью:

«Привет. Меня зовут Никита.»

Я стоял за стеклом. Смотрел на экран. У меня ком в горле. Это было не «Здравствуйте» через синтезатор. Это было письмо. Осознанное. Он мог писать книги. Мог кодировать. Мог общаться. Но ему было мало. Чип давал больше, чем просто ввод данных. Он чувствовал периферию.

— Хочу кресло, — сказал он через динамик. Голос стал чище. Меньше шумов.

— Ты не готов, — ответил я.

— Хочу.

Мы подключили электрическую коляску к локальной сети. Протокол управления — через чип. Никита закрыл глаза. На мониторе я видел всплеск активности в моторной коре. Коляска дёрнулась. Поехала вперёд. Плавно. Развернулась. Подъехала к столу. Никита открыл глаза. Улыбнулся. Уголок губ дрогнул. Впервые за пять лет он переместился сам. Не потому что его толкнули. Не потому, что его перенесли. Сам. Я выдохнул. Команда за стеклом аплодировала. Тихо. Чтобы не спугнуть. Но я видел риски. Задержка сигнала — 20 миллисекунд. Если сеть ляжет — он застрянет. Если взломают — он поедет в стену. Ещё через месяц — механическая рука. Прототип. Карбоновая кисть. Пять пальцев. Мы поставили её рядом с койкой. Никита сосредоточился. Рука поднялась. Сжала стакан с водой. Поднесла ко рту. Он не мог пить сам. Но он мог держать. Это было символично. Чаша жизни в механической ладони. Но цена росла. После теста с рукой у него начались мигрени. Носовые кровотечения стали чаще. Я видел анализы. Нейромедиаторы истощались. Мозг работал на износ.

— Тебе нужно отдыхать, — сказал я.

— Я успею отдохнуть, когда умру, — ответил он.

Голос был спокойным. Ужасающе спокойным. Конец третьего месяца. Никита полностью освоил ПК. Он мог писать со скоростью 40 слов в минуту. Мог управлять камерами в палате. Мог читать файлы. Он жил в сети. Локальной. Узкой. Но ему было тесно. Однажды вечером. Я зашёл в палату. Никита не спал. Глаза горели.

— Владимир, — сказал он.

Динамик передал чётко. Без помех.

— Да?

— Интернет.

Я замер.

— Мы обсуждали это. Это риск.

— Я знаю.

— Тебя могут взломать. Твои мысли могут украсть.

— Лучше украсть мысли ... чем не иметь их.

Пауза.

— Я хочу видеть мир. Не через камеру. Через сеть.

— Это WI-FI напрямую в чип. Без ПК.

— Да.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. В этом взгляде было всё. Доверие. Страх. Надежда. Я понимал: если я откажу — он угаснет. Если соглашусь — я могу его убить. Или выпустить в мир нового человека. Первого подключённого. Я подошёл к серверной стойке. Открыл панель доступа.

— Я поставлю фаервол. Три уровня. Биологический предохранитель. При любой атаке — отключение.

— Хорошо, — сказал Никита.

— Ты понимаешь, что назад дороги нет?

— Дороги назад не было с момента как я заболел.

Я ввёл код. Активировал модуль. На мониторе загорелся значок: Connection Established.

Никита закрыл глаза. Его тело напряглось. Но не в судороге. В ожидании. Прошла секунда. Две. Динамик молчал. Я смотрел на графики. Поток данных шёл. Входящий. Исходящий. Он был в сети.

— Как ты? — спросил я тихо.

Никита открыл глаза. В них отражался свет монитора. Но ещё что-то. Глубина.

— Шумно, — сказал он.

— Что?

— Мир ... шумный. Столько голосов. Столько данных.

Пауза.

— Но я слышу их. Я здесь.

Я вышел из палаты. Закрыл дверь. Прислонился лбом к холодному стеклу. В коридоре было тихо. Но я слышал гул серверов. И где-то далеко — гул завода. «Тигры» ехали по дорогам страны. Люди пользовались ими. Но это было прошлое. Железо. А здесь, за дверью палаты, рождалось будущее. Плоть и код. Телефон в кармане снова завибрировал. Сергей.

«Владимир, срочный звонок. Конкуренты заявили о своём электрокаре. Нужна реакция.»

Я посмотрел на экран. Потом на дверь палаты.

— Пусть заявят, — прошептал я.

И выключил телефон. Лаборатория работала. Никита жил. Сингулярность стала ближе. На один шаг. На одно подключение. Я знал: теперь начнётся настоящая охота. Не за рынком. За нами. Но мы были готовы.