СВЕТЛЫЙ МАЙК И МУЗЫКАЛЬНЫЙ БУМ 8.0.

– Молодец, – похвалила бабушка. – Правильные ценности.

Когда костёр начал догорать, Лада подсела к нам поближе и заговорила уже не песней, а обычным голосом (оказывается, они умели и так, просто предпочитали петь).

– Знаете, – сказала она тихо, чтобы не привлекать внимания, – а ведь скоро у нас большой фестиваль. Самый большой в галактике. Съедутся музыканты со всей вселенной. Рокеры, поп-звёзды, джазмены, классики, любители попсы, а капелла, мюзикл, блюз, симфо-металл… все-все-все.

– Ничего себе, – присвистнул Павлик. – Это ж сколько народу будет?

– Тысячи, – вздохнула Лада. – И каждый считает свой жанр лучшим. Боюсь, как бы они не перессорились. В прошлый раз, когда они собирались, полгалактики разнесли. Рокеры крушили колонки, поп-звёзды бились микрофонами, джазмены дули друг в друга саксофонами, классики дирижировали этим безобразием, а любители попсы просто танцевали на руинах.

– И чем кончилось? – спросил Громов, который уже достал блокнот и делал пометки (видимо, стратегические).

– Хорошо, что Созидатели вмешались. Восстанавливали потом год. Но Созидатели теперь на пенсии, с дядей Васей в шахматы играют. Сами понимаете, помощь не скоро придёт.

Мы переглянулись. В воздухе повисло то самое напряжение, которое всегда предшествует большим приключениям.

– Война жанров, – задумчиво произнёс я. – Звучит как название для фильма.

– Или для катастрофы, – добавил Громов.

– Ничего, – успокоила бабушка, поглаживая свою сумку с пирожками. – У нас есть пирожки. А пирожки, как известно, мирят даже самых заклятых врагов. Помните, как мы рокеров утихомирили?

– Помним, – кивнул Павлик. – Они потом три дня ходили и просили добавки.

Лада посмотрела на нас с надеждой:

– Вы останетесь до фестиваля? Поможете? Нам очень нужен кто-то, кто сможет всех помирить.

– Останемся, – пообещал я, чувствуя, как внутри загорается знакомый азарт. – Раз такое дело. Поможем, чем сможем. Правда, Светловы?

– Правда! – хором ответили все, даже Жужа, которая до этого мирно спала у костра, вдруг гавкнула и завиляла хвостом.

– Вот и славно, – улыбнулась Лада. – А сейчас отдыхайте. Завтра будет трудный день. Начнут прибывать первые гости.

Мы устроились на ночлег в тереме, который нам выделили. Дед долго возился с кофеваркой, пытаясь объяснить ей, что здесь другие частоты, но она только мигала золотистым и играла «Калинку-малинку».

– Она говорит, что ей здесь нравится, – перевёл Светик. – И что завтра будет весело.

– Весело – это хорошо, – проворчал Громов, забираясь на лавку. – Главное, чтобы не слишком весело.

– Громов, не каркай, – сказала бабушка.

– Я не каркаю, я предупреждаю. Это разные вещи.

За окнами терема всё ещё пели звёзды, и где-то вдалеке слышалась народная мелодия. Мы засыпали под этот аккомпанемент, и каждому снилось что-то своё. Павлику снилось, что он играет на балалайке перед тысячами зрителей и никто не убегает. Ане снилось, что она записывает всё в дневник и её записи становятся бестселлером. Громову снилось, что он наконец научился петь и теперь может ворчать в ритме. А мне снилось, что мы снова вместе, и это самое главное.

Мы и не подозревали, во что ввязываемся. Фестиваль, который должен был объединить все жанры, едва не разнёс галактику на куски. Но это уже совсем другая история.

История, которая начиналась прямо сейчас, с первыми лучами местного солнца, которое тоже, кажется, пело.

Глава 2. Знакомство с традициями

(или Как мы чуть не утонули в хороводе и полюбили народную музыку)

«Знакомство с новой культурой – дело ответственное. Особенно если эта культура – русский народный фольклор в масштабах целой галактики. Тут тебе и хороводы, в которых можно потеряться на неделю, и частушки, от которых уши в трубочку сворачиваются, и былины, длящиеся по три дня. Но Светловы не были бы Светловыми, если бы не вписались в любой коллектив. Даже если этот коллектив – тысяча поющих балалаечников.» – Из дневника Михаила Светлова

Первую неделю мы просто осваивались. Лада и Садко взяли над нами шефство и знакомили с местными традициями. Это было похоже на очень весёлый и шумный экскурсионный тур, только без автобуса и с бесконечным количеством музыки.

– Это у нас называется «поющий посад», – объясняла Лада, показывая город. – Каждый дом строится так, чтобы его резонанс совпадал с голосом хозяина. Когда все поют вместе, получается гармония. Видите вон тот терем с петушком на крыше?

Мы посмотрели. Терем был расписной, с резными наличниками, и из него доносился низкий, бархатистый бас.

– Там живёт наш главный бас, дядя Микула. Он может петь так низко, что у соседей посуда звенит. А вон тот, синий, с высокой крышей – там тенор, тётя Марфа. Она поёт так высоко, что птицы падают в обморок.

– А вон тот, зелёненький? – спросил Павлик, указывая на покосившийся домик на окраине.

– А, это… – Лада замялась. – Это наш диссонанс. Там живёт Кузьма. Он вообще петь не умеет. Только мычит. Но мы его всё равно любим. Он хорошо пирожки печёт.

– Как я, – гордо сказал Громов. – Тоже мычу, но пирожки уважаю.

Мы зашли в дом к Микуле. Внутри было уютно, пахло деревом и травами. На стенах висели расшитые рушники, в углу стояла огромная печь, а на лавках сидели дети и учились играть на свистульках.

– А это наша школа, – пропела Лада. – Здесь дети учатся петь, играть и понимать музыку. Без этого они не могут стать полноценными членами общества.

– А если кто-то не умеет петь? – спросил Павлик, косясь на Громова.

– Не умеет петь? – Лада округлила глаза. – Такого не бывает. Каждый умеет петь. Просто не все нашли свой голос.

– А если человек мычит?

– Значит, его голос – мычание. Тоже музыка. У нас есть специальные песни для мычащих. Хотите послушать?

Павлик быстро замотал головой, но Громов, к нашему удивлению, заинтересовался:

– А ну-ка, покажите.

Дети на свистульках засвистели, а Лада запела что-то очень низкое, горловое, с переливами. Громов слушал, раскрыв рот.

– Это же… это же почти как я, – прошептал он. – Только у них получается красиво, а у меня…

– А у вас душевно, – утешил Чих. – Душевность важнее красоты.

На улице мы увидели огромный хоровод. В нём кружились сотни существ – от мала до велика, от людей до инопланетян, от пушистых до чешуйчатых. Они двигались плавно, но с такой энергией, что воздух вокруг вибрировал.

– Хотите попробовать? – спросила Лада.

– А можно? – обрадовалась Аня.

– Конечно. Вставайте в круг.

Мы встали. Чих устроился у меня на плече и шептал инструкции:

– Три шага вперёд, два назад, поворот, притоп, снова вперёд… Главное – слушать ритм и не сбиваться. И стараться не наступать соседям на ноги. У них это считается дурным тоном.

Первые пять минут мы только и делали, что сбивались. Павлик наступил на ногу какому-то бородатому гусляру, который только крякнул и продолжил петь. Громов, пытаясь выполнить притоп, чуть не упал и рассыпал папиросы. Аня путалась в шагах и краснела. Светик светил неровно, потому что волновался.

Но бабушка, к удивлению всех, схватывала на лету. Она двигалась плавно, уверенно, и уже через десять минут вписалась в общий ритм так, будто всю жизнь только и делала, что водила хороводы.

– Зина, ты где так научилась? – удивился дед, который тоже пытался, но получалось у него не очень.

– В молодости на гулянках, – ответила она. – Не всё ж тебе по кофеваркам лазить. Мы, бывало, с подружками такие хороводы водили – закачаешься!

– А я и не знал, – обиженно сказал дед.

– Ты много чего не знал, – усмехнулась бабушка. – Вот, например, знаешь ли ты, что я на гитаре играю?

– На гитаре? – дед аж остановился. – Зина, ты меня сегодня убьёшь.

– Не сегодня, – успокоила бабушка. – Завтра. А сегодня давай хоровод водить.

Светик, который сначала просто светился в такт, вдруг начал менять цвета – ярче на шаг вперёд, тусклее на шаг назад. Это помогало держать ритм. Чих подсказывал, Павлик старался не наступать на ноги, Громов… ну, Громов делал вид, что у него получается.

Через полчаса мы уже вполне сносно двигались в хороводе. А через час – пели вместе со всеми.

– Во поле берёза стояла, во поле кудрявая стояла… – выводили мы, и это звучало почти правильно.

– У вас талант, – пропела Лада, когда хоровод закончился и мы, уставшие, но довольные, повалились на лавки. – Вы настоящие народные певцы.

– Спасибо, – смутилась Аня. – Мы старались.

После хоровода был пир. Мы познакомились с местными жителями поближе. Был здесь и Садко – гусляр, который играл так, что даже камни пускались в пляс. Была и Марфа – мастерица частушек, которые могла сочинять на ходу про всё что угодно. Был и Микула – силач, который мог поднять любую тяжесть, но при этом пел таким нежным тенором, что все плакали.

– А спойте про нас! – попросил Павлик Марфу.

Марфа улыбнулась, поправила платок и тут же сочинила:

– Ой, Светловы, гости наши,

Вы отведайте-ка каши,

А потом пирожки с капустой,

Чтобы в доме было пусто!

Не пусто, а очень сытно,

И на сердце так приятно,

Что приехали вы к нам,

Поиграли по утрам!

Мы хохотали и хлопали. Даже Громов улыбнулся, хотя обычно на частушки реагировал с подозрением.

– А вы можете про Громова? – спросил Павлик, подмигивая.

– Легко, – ответила Марфа и запела:

– Ой, Громов наш дорогой,

С пирожком и с бородой,

Ты не пой, а только слушай,

И пирожки свои кушай!

Громов покраснел (насколько может покраснеть старый спецагент) и замахал руками:

– Ну хватит, хватит! А то я сейчас стрелять начну.

– Из чего? – удивилась Марфа.

– Из бластера, – гордо сказал Громов, доставая оружие.

– А у нас бластеры не в почёте, – покачала головой Марфа. – У нас всё решается песнями. Хочешь, споём дуэтом?

Громов задумался. Потом убрал бластер и сказал:

– А давайте. Только вы запевайте, а я подхвачу. Но предупреждаю: у меня слуха нет.

– Не страшно, – улыбнулась Марфа. – Душа есть – всё остальное приложится.

И они запели. Вернее, Марфа пела, а Громов мычал рядом, но почему-то это звучало гармонично. Мы слушали и удивлялись.

– Чих, – спросил я шёпотом, – это как?

– Это магия, – ответил Чих. – Место такое. Здесь даже фальшь звучит красиво.

Вечером, когда мы сидели у костра и слушали былины в исполнении Садко, Светик тихонько спросил у меня:

– Майк, а у них есть любовные песни?

– Конечно, есть. А что?

– Просто… мне кажется, я бы спел одну. Если бы умел.

– Ты умеешь. Ты же поёшь, когда светишься.

– Это не считается. Это просто свет.

– Свет – это тоже песня. Самая главная.

Светик задумался. Потом засветился особенно ярко и нежно, переливаясь розовым и голубым.

– Я понял, – сказал он. – Спасибо.

А костёр трещал, и Садко пел былину о том, как русский богатырь победил дракона и женился на прекрасной царевне. И всем казалось, что эта былина – про каждого из нас.

Глава 3. Прибытие рокеров

(или Как нас чуть не сдуло звуковой волной, а Светик чуть не погас навсегда)

«Если вы думаете, что народная музыка – это тихо и скучно, вы просто не слышали, как рокеры с планеты Хэви-Металл пытаются перекричать хоровод. Они прилетели на фестиваль с гитарами-монстрами, усилителями размером с дом и твёрдым убеждением, что настоящая музыка должна быть громкой. Очень громкой. Настолько громкой, что у Светика свечение пошло волнами, а у Громова усы закрутились в спираль. Бабушка сказала: «Ничего, пирожками всё исправим». Спойлер: она оказалась права. Но сначала нам пришлось пережить несколько очень громких минут, которые показались нам вечностью. И если бы не Светик, который своим телом прикрыл местных детей от звуковой волны, всё могло бы закончиться совсем по-другому.» – Из дневника Михаила Светлова

Утро третьего дня нашего пребывания в галактике Ладога началось не с петухов (здесь петухи тоже пели, но делали это в ритме народных песен, выводя сложные рулады), а с необычного гула. Сначала мы подумали, что это просто местные настраивают басы, но гул нарастал, становился всё ниже и мощнее, пока не превратился в настоящий рокот, от которого задрожали стёкла в теремах, а в чашках с недопитым чаем пошли круги.

– Что это? – встревожилась Аня, выглядывая в окно и поправляя очки, которые от вибрации съезжали на нос. – Землетрясение? Ураган? Конец света?

– Похоже на турбины космического корабля, – определил Громов, хватаясь за бластер и одновременно пытаясь застегнуть бронежилет, который он, к счастью, не снимал даже во сне. – Очень большого корабля. Судя по звуку, класса «дредноут». Может, даже тяжелее.

– Вы что, по звуку определяете класс корабля? – удивился Павлик, выбегая из комнаты с балалайкой в одной руке и штанами в другой (он не успел одеться как следует).

– Двадцать лет службы, – пожал плечами Громов, поправляя кобуру. – Научишься не только класс, но и модель по шагам десантников отличать. И даже настроение экипажа по тону двигателей.

– И какое у них настроение? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает тревога.

– Агрессивное, – коротко ответил Громов. – Очень агрессивное. Такие двигатели обычно включают перед атакой.

Мы выбежали на площадь и замерли. Небо над Ладогой потемнело – огромный чёрный корабль в форме гитары (настоящей электрогитары, с грифом, колками и даже медиатором вместо носовой части) завис прямо над городом. От него исходило такое мощное электромагнитное поле, что у Чиха шерсть встала дыбом и начала потрескивать статическим электричеством. Из динамиков, вмонтированных в обшивку, гремели такие мощные аккорды, что у Светика свечение пошло волнами – от ярко-белого до глубокого фиолетового, а потом обратно.

– Это рокеры, – спокойно сказала Лада, выходя на крыльцо Дома Звука с видом человека, который видел всё и даже больше. В её голосе не было страха, только усталая обречённость. – С планеты Хэви-Металл. Они каждый год прилетают на фестиваль и пытаются всех перекричать. В прошлый раз разбили полгорода. Ремонтировали потом полгода.

– А в этот? – спросил Громов, прикидывая, хватит ли его бластера против такого корабля.

– Посмотрим. – Лада вздохнула. – Может, обойдётся. Хотя судя по громкости, они сегодня особенно злые.

Корабль начал снижаться. Воздух дрожал, стёкла в теремах звенели, а одна из наличниц, не выдержав, слетела с окна и разбилась о мостовую. Местные жители, которые ещё минуту назад мирно шли по своим делам, бросились врассыпную, прячась по домам. Только несколько самых смелых (или самых глупых) остались на площади, глазея на невиданное зрелище.

– Назад! – крикнул им Громов, размахивая руками. – Спрячьтесь! Сейчас здесь будет жарко!

Но было поздно. Корабль приземлился на главной площади, чудом не задев ближайшие терема. От удара о землю поднялась такая пыль, что мы закашлялись и потеряли друг друга из виду на несколько секунд. Когда пыль осела, мы увидели, что корабль занял почти четверть площади, подмяв под себя несколько скамеек и цветочных клумб.

Люк открылся с шипением, и из него начали выгружаться… существа. Огромные, покрытые чешуёй, с горящими красными глазами и длинными гривами, похожими на спутанные электрические провода, которые искрили при каждом движении. У каждого в руках была гитара – но не простая, а с лазерными струнами и шипами на грифе. Барабанщик тащил за собой установку размером с небольшой автобус, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом, от которого, казалось, сердце пропускало такт.

– Ничего себе, – прошептал Павлик, прижимая балалайку к груди как щит. – Они же огромные. И страшные.

– Не страшные, а грозные, – поправил Чих, который, несмотря на страх, старался сохранять научный подход. – Это важное различие. Страшное вызывает ужас, а грозное – уважение. Хотя уважения они пока не заслужили.

Впереди шёл их предводитель – самый огромный, с гитарой в форме дракона, из пасти которого вырывались языки пламени (буквально, настоящий огонь). Он был выше всех остальных, его чешуя переливалась чёрным и красным, а глаза горели таким ярким пламенем, что на них больно было смотреть. Он подошёл к Ладе, которая стояла на крыльце с каменным лицом, и зарычал голосом, похожим на звук циркулярной пилы, которой пытаются распилить железобетонную плиту:

– Где этот ваш фольклорный фестиваль? Мы пришли показать вам, что такое настоящая музыка!

Чих, который успел спрятаться за мою ногу (его пушистое тельце дрожало так, что я чувствовал эту дрожь даже через штаны), дрожащим голосом переводил:

– Он говорит… что их музыка самая мощная… и что все остальные жанры должны уйти… или они разнесут тут всё к… ну, вы поняли. К бабушке. Не к нашей, а к той, которая с большой буквы.

– А вежливости их не учили? – возмутилась бабушка, выходя вперёд с половником наперевес. Она была на голову ниже этого рокера, но смотрела на него с таким вызовом, что даже дракон на гитаре, кажется, притих.

Лада, не теряя достоинства, вышла вперёд и запела приветственную песню. Мелодия была красивой, плавной, успокаивающей – такая, под которую хочется закрыть глаза и представить берёзовую рощу, журчание ручья и пение соловья. Но рокер только рассмеялся – его смех звучал как раскаты грома во время урагана.

– Это что за писк? – прорычал он. – Настоящая музыка звучит вот так!

Он ударил по струнам. Раздался такой мощный аккорд, что нас буквально сдуло на несколько метров назад. Павлик кубарем покатился по площади, чудом удержав балалайку, но потеряв тапок. Громов вцепился в перила крыльца и заскрипел зубами так, что они, кажется, стёрлись на пару миллиметров. Аня прижалась к стене, закрыв уши руками. А у Светика свечение пошло такими волнами, что он стал похож на дискотечный шар в режиме «апокалипсис» – красный, синий, зелёный, фиолетовый сменяли друг друга с бешеной скоростью.

– Светик! – закричала Аня. – С тобой всё в порядке?

– Я… я не знаю, – простонал Светик, и его свечение стало мерцать, как перегорающая лампочка. – Меня как будто разрывают на части. Эта музыка… она не гармонирует со мной. Она меня убивает.

– Держись! – крикнул Павлик, подбегая к нему. – Мы что-нибудь придумаем!

Но рокеры не останавливались. Они высыпали на площадь и начали настраивать инструменты. Звук стоял невообразимый – гитарные риффы смешивались с грохотом барабанов, и всё это усиливалось колонками, от которых дрожала земля. Местные жители попрятались по домам, только самые смелые выглядывали из окон, но и те быстро закрывали ставни, не выдерживая мощи.

– Они что, собираются здесь играть? – закричал Павлик, зажимая уши и одновременно пытаясь поддержать Светика, который уже почти не светился.

– Похоже на то, – ответил Чих, который, несмотря на страх, пытался анализировать ситуацию. – И если они начнут, народная музыка умрёт. Её просто не будет слышно. А если её не будет слышно, она исчезнет. А если она исчезнет, то эта галактика потеряет свою душу. И Светик… Светик может не выдержать. Его частота не совместима с таким жёстким звуком.

– Хватит, – перебил я. – Мы поняли. Надо что-то делать. Громов, твой бластер поможет?

– Мой бластер против такого корабля? – Громов горько усмехнулся. – Это как из рогатки по танку. Но если подойти поближе и вырубить их главного…

– Нет, – твёрдо сказала бабушка. – Никакой стрельбы. Они не враги, они просто… заблудшие души. Которые не знают, что такое настоящая музыка. Им нужно помочь, а не убивать.

– Бабушка, ты с ума сошла? – воскликнул Громов. – Они же сейчас всё разнесут!

– Ничего, – сказала бабушка, и в её голосе появилась та стальная нотка, которая заставляла замолкать даже самых буйных. – У меня есть пирожки. А пирожки, как известно, творят чудеса.

Она уже доставала из сумки тарелку. Мы с удивлением смотрели, как она, не обращая внимания на грохот и вибрацию, спокойно идёт прямо к предводителю рокеров, который как раз разминал пальцы, готовясь к очередному, ещё более мощному аккорду.

– Угощайся, милый, – сказала она ласково, как будто разговаривала с провинившимся внуком, который только что разбил окно мячом. – Может, закусить хочешь перед концертом? А то голодный рокер – злой рокер. А сытый – добрый. Проверено.

Рокер замер. Он смотрел на эту маленькую женщину с половником и тарелкой пирожков с таким изумлением, что даже огонь в его глазах на секунду погас. Потом он перевёл взгляд на пирожки. Они лежали на тарелке, румяные, аппетитные, от них поднимался пар, и запах… запах разносился по всей площади, перебивая даже запах озона от электроинструментов.

– Что это? – спросил он, и голос его потерял часть своей громоподобности.

– Пирожки, – ответила бабушка. – С капустой. Бери, не стесняйся.

Рокер посмотрел на пирожок с подозрением. Он взял его двумя пальцами (они у него были размером с мою руку), понюхал и откусил. И случилось чудо.

Глаза рокера, которые до этого горели красным пламенем, начали менять цвет. Сначала стали оранжевыми, потом жёлтыми, потом… голубыми? Он замер, пережёвывая, и вдруг по его лицу расползлась улыбка. Самая настоящая, почти добрая улыбка, от которой даже его драконья гитара, кажется, довольно заурчала.

– Что это? – спросил он, и голос его стал почти человеческим. – Я никогда ничего подобного не пробовал. Это… это как соло Джими Хендрикса, только съедобное. Это как если бы все ноты вдруг стали вкусом.